Текст книги "Картонные стены"

Автор книги: Полина Елизарова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)

49

Из дневника Алины Р. 3 июня

Мать часто твердила: все женские болячки от мужиков.

Рассуждая на эту тему, она как-то сказала, что секс в мужской жизни состоит на девяносто процентов из фантазий и разговоров, и лишь на десять из сомнительной практики, которая у подавляющего большинства сводится к нескольким примитивным телодвижениям, результатом которых становится их скотское удовлетворение, ну и в лучшем случае – оплодотворение женщины.

«А женщина – это и есть сама жизнь! – Голос матери дрогнул на самой высокой ноте и будто завис над пропастью. – От такого отношения она гаснет и медленно умирает».

Она сидела в кресле перед телевизором, смотрела экранизацию «Анны Карениной» и пила красное дешевое вино из изящного хрустального бокала.

В тот вечер я пришла домой позже обычного – около одиннадцати вечера.

В тот вечер я и сама была нетрезва, но мать, с жаром пустившись в свои рассуждения, навеянные сюжетом фильма, конечно, этого не заметила.

Взрослея, я стала ощущать, как стремительно испарялась ее любовь ко мне. На смену, как мне казалось, пришла лишь снисходительная жалость напополам то ли с завистью, то ли с брезгливостью.

В тот вечер меня лишили девственности – быстро и неумело: несколько скотских телодвижений и запах дешевого пойла.

Я шла домой и отчаянно не понимала – вот ради «этого» моя мать часто не ночует дома или со мной что-то не так?!

Мне захотелось спросить у матери про женскую фригидность – от мужиков ли она зависит или это врожденный порок, но я не стала…

Я больше не могла видеть ее ставшее привычно пластилиновым лицо, слышать подрагивающий, чужой, будто взятый напрокат из другого тела, голос.

Я ушла к себе и, сжавшись в комок, прорыдала всю ночь.

Слышала, как отец, придя с вечерних посиделок у коллег, приоткрыл мою дверь и, удостоверившись, что я дома, пошел к себе в комнату проверять тетради и втихаря потягивать дешевый коньяк из неизящной чайной чашки.

Много лет спустя Андрею удалось меня растормошить.

В нем было столько энергии, что и мне удавалось от нее заряжаться.

Мы тогда оба думали, что наш яркий беспечный праздник будет длиться вечно.

А секс был его составляющей.

И все же там было не про чувственность.

По крайней мере, не про мою.

К мужчинам это слово вообще неприменимо. Натиск, напор, разрядка – им подходят только эти слова.

В. же был до одури неспешен.

Каждый раз он вел себя так, словно это последнее соитие в его жизни – он смаковал процесс от первого, внимательного и задумчивого, как только я появлялась в поле его зрения, взгляда, до последнего, отданного ему моим усталым, но все еще жадным ртом, поцелуя.

Он словно научил меня летать, а потом, хладнокровно прицелившись, отстрелил мне крылья.

Может, звучит кощунственно, но рядом с ним, моим заморозившим душу любовником, я ощущала себя частицей вселенной, а это значит, что я была близка к истокам, близка к Создателю…

Я понимаю, ты можешь оказаться ханжой и рьяной поборницей морали, и тогда ты в полном праве возмутиться, но в моей истории это не изменит ни слова.

Если бы он тогда позвал меня, я бы, не раздумывая, бросила Андрея с его фаном и душевными изрыганиями, с его бесконечными проблемами и скользкими приятелями.

Я стала бы для В. кем угодно – наложницей, секретарем, уборщицей, психологом, сиделкой, поваром, массажисткой.

Я воплотилась бы во все, в чем он мог нуждаться.

Но он не позвал.

50

Михалыч и Колян, с выражением напряженного недоумения на коричнево-красных, неравномерно подгоревших от работы на улице лицах, курили возле бытовки на сложенных досках, заменявших им лавочку.

Возле бытовки, подальше от леса и ближе к солнечной стороне, в землю были воткнуты два колышка с веревками. На них сушились застиранные мужские трусы, парочка дырявых выцветших полотенец и кучка темных, застиранных же донельзя носков.

Через несколько метров от бытовки находилась еще одна, тоже с виду обжитая. В оставшихся двух, тех, что граничили с лесом, окошки были заклеены газетами, а на дверях покоились ржавые замки.

Бытовки, как узнала от Жанки Самоварова, были собственностью хозяев поселка, а временное, без ежедневных проверок и придирок проживание рабочих, могли обеспечить только хорошие отношения домовладельцев с управляющей компанией.

У Алины получалось быть любезной со всеми.

«Неужто все остальные хозяева участков успели отстроиться?» – думала Самоварова, разглядывая чьи-то жалкие, потемневшие от сырости, временные и брошенные дома.

«Интересно, кто живет в соседней бытовке? Равшан? Навряд ли… Судя по его выпирающей, как и пузо, амбициозности и новой должности, он, вполне вероятно, давно обзавелся как минимум съемной комнатой, а то и квартирой».

Когда Варвара Сергеевна приблизилась к работягам и, поздоровавшись с ними, попросила у Михалыча разрешения отозвать Дядю на пару слов, самолюбивый бригадир смутился.

Похоже, ему стало неудобно от того, что непрошеная гостья соприкоснулась с их скудным и некрасивым бытом.

– А почему Жанна Борисовна меня не набрала? – его мужественное, приятное лицо на миг посветлело, а в уголке рта показалась ямочка. – Я бы сам к вам Дядю пригнал.

По встревоженному, метавшемуся то по ней, то по бригадиру взгляду Дяди, показавшегося из бытовки, Варвара Сергеевна поняла, что пришла не зря.

Тем более что ее предположения теперь уже были подкреплены и фактами.

По ее просьбе Дядя неохотно проследовал за ней в сторону леса.

– Как вас по имени-отечеству? – как можно мягче спросила Варвара Сергеевна.

Она отдавала себе отчет в том, что за долгие годы работы в полиции приобрела много разных, не всегда приятных поведенческих шаблонов. И этот первый, формальный и зачастую дурацкий вопрос, ответ на который она в большинстве случаев знала заранее, мог заставить собеседника моментально закрыться.

– Иван Михалыч, – нехотя представился тот сучьям и хвойным иголкам под ногами.

– Теперь понятно, почему вас Дядей кличут! – попыталась как можно более непринужденно рассмеяться Самоварова. – Два полных тезки – тут иначе запутаешься.

Дядя исподлобья покосился на нее и продолжил нетерпеливо пританцовывать на своих кривоватых ногах.

Задумавшись над тем, как лучше выстроить разговор, она разглядывала его рыжеватые выгоревшие ресницы: невысокая от природы Варвара Сергеевна была выше рабочего на полголовы.

– Вы должны мне помочь. Я знаю, где Алина, и знаю, что она каждый вечер связывается с вами. Никто об этом не узнает, даю слово. Пожалуйста, скажите мне правду.

– Я не знаю, где вона, – наконец посмотрел на нее Дядя. Взгляд его был ясен и колюч.

Честно говоря, все это время Варвара Сергеевна представляла его иным – зашуганным, больным человеком, которого Алина могла привлечь к себе разве только искренней к нему жалостью.

– И все же… Она ведь звонила вам, чтобы справиться о сыне, – внезапно осенило Самоварову. – Она вам заплатила?

– Да. – Дядя воровато обернулся на продолжавших сидеть возле бытовки ребят. – Воны больше мэне денег мают…

– Знаю, – с участливым видом солгала Самоварова.

– И усэ-то вы знаете, графиня, – ухмыльнулся он из-под тараканьих усишек.

– Отчего же графиня?

– Так похожи!

– Графиня бы сюда не пришла, – с улыбкой парировала Варвара Сергеевна и вслед за Дядей оглянулась на ребят.

Колян оторвался от телефона и, прежде чем прошмыгнуть в бытовку, кинул окурок в железную банку с таким сосредоточенным видом, будто жирную точку поставил, а Михалыч, не спуская с беседовавших внимательного взгляда, словно пытался уловить в дуновенье ветерка каждое сказанное между ними слово.

Самоварова помнила, о чем писала в дневнике Алина: ребята, которых нанимал Ливреев, были не только из одной деревни, они приходились друг другу кто – кумом, кто – братом, кто – сватом.

Придерживаясь этого нехитрого принципа, прораб мог без больших затруднений набирать бригады и контролировать их работу. Атмосфера в коллективе, выбор авторитетного бригадира, миграционки и даже дни рождения с возможными расслабонами – все, по его мнению, было у него под колпаком. Поэтому неудивительно, что Михалыч, будучи вожаком в этой маленькой стае, не мог оставить своего нервного свояка на растерзание чужой женщине.

– Почему вы решили ей помогать? – продолжила Самоварова.

– Я в Бога верю, – просто ответил Дядя.

– А Алина Евгеньевна? – Варвара Сергеевна чуть было не добавила «тоже из ваших?», но вовремя осеклась, чтобы не подставить Жанку, по секрету рассказавшую про его адептство в секте.

– Почем мэне знать? Хто и взаправду верить, должон допомогати тому, хто страждет. Ведь як воно происходит? – Его сутулые плечи расправились, а глаза заблестели. – Смутний сеить смуту. А уныние – пряма дорога в ад. Вы-то знаете, что такое ад? – Воодушевившись, Дядя незаметно перешел на сносный, почти без акцента, русский.

– Котлы и черти, – не подумав, брякнула Самоварова.

– Ни.

Рабочий поглядел по сторонам.

Невдалеке от них маленькая желтопузая синичка старательно выклевывала из травы червячка.

– Глядите, вот птах! Мала тварь, а душа в ней е.

Он запрокинул голову и посмотрел в небо.

Варваре Сергеевне показалось, что даже веснушки на его лице слегка задрожали то ли от страха, то ли, напротив – от неясного внутреннего блаженства.

– Ад – это больше не родиться, – изрек он треснувшим голосом.

При других обстоятельствах Варвара Сергеевна слушала и запоминала бы только относящееся к делу, не позволяя остальному проникнуть в мозг, и наблюдала бы, как этот измотанный жизнью чудик (о, со сколькими такими вот «философами» ей довелось беседовать на допросах!) сейчас кривляется перед ней, уводя разговор от простого к сложному, тем самым преследуя единственную цель – скрыть правду.

Но случается так, что люди ситуативно попадают в точку нашего собственного настроения.

То ли скачущее атмосферное давление ее настолько обесточило, то ли Алинины откровения – но сейчас ее внутренняя восприимчивость была до предела усилена, и слова рабочего попали во что-то беззащитное, пугливое, ни в чем до конца не уверенное…

Варвара Сергеевна непроизвольно дотронулась до Дядиного плеча.

– Полно вам всуе на такие темы…

Дядя снова опустил глаза и начал неспешно отдирать своими заскорузлыми, с коротко остриженными ногтями пальцами ка́тышки с разношенных до неприличия треников.

Самоварова понимала: одно неверное слово, и он снова спрячется от нее в свои рыжие усишки, а то еще хуже – в припадок.

– Ее близкий человек попал в беду, – начала она мягко высвистывать на тоненькой свирели. – С ее чувствительностью она не могла не откликнуться. Плохо, что в своей проблеме она оказалась одинока. Пусть и за вознаграждение, но вам она доверилась… Часто это бывает единственным выходом – довериться чужому человеку.

– Знаете, через що бывает рак? – прервал ее Дядя.

Из уст этого простого, от сохи, человека, нынче страшное, а в недалеком прошлом преимущественно обозначавшее безобидного членистоногого слово прозвучало особенно зловеще.

Варвара Сергеевна сглотнула. Ей стало не по себе.

– От того, от чего и все остальные болезни – от уныния, – вяло предположила она, машинально подыгрывая собеседнику.

– Чорт сидае на плечи и выпивае энергию. Непевне давно опутал наш мир – вин чрез ту информацию та медицину убивае усе живое, пидминювае на робленое, ну то есть искусственное.

– Далеко не все намерены губить природу и уничтожать живое… – осторожно возразила Самоварова.

Дядя насупил рыжие брови и задумался.

– Уперед чорт выбирае тех, хто потерял веру.

– Так сейчас половина, если не большинство, живет без веры. Люди привычно верят не в Бога, а в науку и прогресс.

Рабочий раздраженно махнул рукой, всем своим видом показывая, что любые дальнейшие рассуждения на эту тему для него лишены всякого смысла.

– И что же, есть шанс избавиться от черта, ежели он уже овладел человеком? – наивно спросила Самоварова.

– Ну як… Трэба верить.

Дядя посмотрел на то место, где только что сидела синица, но птичка уже улетела.

– Иван Михайлович, давайте вернемся к хозяйке, – ласково попросила Самоварова. – Все же у нее семья.

– Так и у меня родына. Плоха жона, то правда… – зашептал он.

– Ваша жона плоха? Или Алина? – не поняла Варвара Сергеевна.

– Обои… – едва слышно ответил Дядя и, опасливо покосившись в сторону бригадира, плаксиво сморгнул.

Обрубая дальнейшие расспросы о своей жизни, он снова пошел в атаку:

– Тут – рай, – махнул он рукой в сторону леса, – а там, – ткнул своим маленьким грязным пальцем в сторону поселка, – ад! А мы живэмо на кордоне!

– Наша жизнь и есть граница между между раем и адом, – быстро согласилась, не желая его сильно волновать, Самоварова. – Только знаете… Там такие же люди, как везде, и они разные… – осторожно заметила она.

Но Дядя с болезненным удовольствием продолжал нагнетать:

– Воны живуть животом та похотью! Они и тручнули ее на грех. Перед Армагедоном усэ, що еще жывэ, кровит – хозяйка хоче спасти душу…

Михалыч, прикуривший очередную сигарету, прожигал говорящих глазами. Эта затянувшаяся беседа ему явно не нравилась.

Дядя, почувствовав спиной нарастающее недовольство бригадира, еще пуще занервничал. Уже знакомым Самоваровой жестом он запустил пятерню в жидкие волосенки и остервенело, будто пытался поймать и придавить там блох, принялся копошиться в своей голове.

Варвара Сергеевна поняла, что разговор следует поскорее завершить.

– Она говорила, когда вернется?

– Ни. Но вона беспокоиться за сына. Ту пуповину нэ порвати и чорту. – Двумя пальцами Дядя вытащил из своей головы что-то невидимое и с интересом поднес к глазам.

– Так это черт ее выманил из дома?

– Ни. Бидолашний, над кем вин завис. Пиду я. Не приходьте бильше.

На лице его проступили розоватые пятна.

– Спасибо за помощь, – Варвара Сергеевна машинально протянула ему руку, но он, словно боясь испачкаться, тут же спрятал свои за спину.

Михалыч привстал с досок:

– Варвара Сергеевна, премного извиняюсь, нам обедать пора! – крикнул он и, сделав шаг вперед, выжидающе застыл – мол, мне что, пора вмешаться?

На колченогом столике перед уличным рукомойником стояли три грязные, с остатками борща миски, кастрюля и хлебные корки, сваленные в пакет.

Бригада уже отобедала.

– Не палите мэне. Хужее всим зробите, – бросил ей напоследок Дядя, развернулся и торопливо засеменил к бригадиру. – Шумить там щось у их, лампы моргають, казалы, – тараторил он, приближаясь к Михалычу. – А я в той хыже электрику не робив. Хто робив, нехай и розбирае. Якщо буде твоя команда, гляну.

– Варвара Сергеевна, – окликнул ее бригадир. – Вы за этим приходили?.. А мне почему не сказали? Дядя у нас человек подневольный, что скажут – то и делает. Да и по-русски ему тяжело объясняться. Вы лучше скажите Жанне Борисовне, что там у вас моргает, я сам подойду, посмотрю.

– Хорошо, – кивнула напоследок Самоварова.

«Теперь еще придется устроить в гостевом домике замыкание, – пронеслось в голове. – Впрочем, пусть этот поехавший головой святоша, который, не моргнув глазом, врет своей «родыне», сам теперь и выкручивается… Никто не просил его про лампы сочинять».

Варвара Сергеевна вновь оказалась на центральной дороге поселка.

Из-за многих заборов, приветливых, украшенных изящной ажурной ковкой, или высоких, воинственных, с торчащими пиками наконечников, раздавались гомон и музыка.

Воскресенье.

Неспешно двигаясь вдоль домов, она внимательно вглядывалась сквозь ограды, пытаясь что-нибудь за ними разглядеть.

С одного из участков, с виду неопрятного, скудно засаженного вдоль забора несколькими туями громыхала «Hallelujah» Коэна.

Уже знакомые ей дамы – те, что продефилировали мимо некоторое время назад, на режущем слух английском подпевали певцу, голос которого доносился из портативной, стоящей прямо на газоне колонки.

«Брошенка» в белом костюме активно раскачивала под музыку своими безупречными бедрами, а та, что в черном платье, разливала по бокалам шампанское.

– Ну и где там твой Луис с друзьями? Подгребет? – схватившись руками за выбеленные волосы откинутой назад головы плотоядно выкрикнула «брошенка» подруге.

– А муженек твой бывший часом не нагрянет? – Подруга протянула ей наполненный игристым напитком бокал. – Хорош кривляться, не на фотоссесии. На-ка, лучше выпей.

– А мы его не пустим! – продолжала извиваться блондинка, подцепив двумя пальцами бокал за ножку.

– А если он ворвется? – хохотнула дама в черном.

– Говорю же тебе, его машину без моего звонка охрана не пропустит. А с его толстой жопой ему в лом будет целый километр пешкодралом пилить. Так что пусть бесится за забором, пес шелудивый!

«Аллилуйя…» – тихо подпела Коэну Самоварова и, опомнившись, прибавила шагу, чтобы ненароком не привлечь к себе внимание.

Вот и сложился еще один простейший, недостающий пазл.

Машина (вероятнее всего, такси), на которой уехала Алина, не въезжала на территорию поселка, поэтому у Андрея и не было этой информации. Кстати, если бы он захотел, то, зная правила поселка, мог бы сам об этом догадаться.

Аллилуйя…

Исходящая желчью по отношению к бывшему мужу мещанка и нездоровью гастер, почувствовавший себя чуть ли не пророком… Вовсе не сострадание и даже не желание подзаработать двигали рабочим, а желание хоть в чем-то да возвыситься, быть наконец для кого-то значимым.

Впрочем, кто она такая, чтобы судить?! – одернула себя Самоварова.

Теперь уже даже не следователь, так – расследователь…

И, кстати, да, оба слова мужского рода.

Несмотря на то, что Варваре Сергеевне упорно не нравились ворвавшиеся в обиход феминитивы, ее вдруг это дико разозлило. Нет, конечно, не это…

На самом-то деле злилась она на то, что ей самой, поучавшей Жанку и отдалившейся от доктора из-за его предвзятости так и не удалось избавиться от чего-то подобного в собственной голове. Вот если бы она нашла исповедь «брошенки» или Дяди, ее мнение об этих людях, возможно, в корне бы изменилось.

Уже на подходе к дому Филатовых догнало сообщение от Валерия Павловича:

«Ты далеко? Аглая Денисовна приехала».

51

Из дневника Алины Р. 4 июня

Какой странный сон.

Давящий, как небо над Сходненским кладбищем.

Безнадежный, как вход в онкологическую больницу.

Большая площадь внутри громадного, каменного, с пустыми глазницами окон, дворца.

Под ногами – брусчатка, от грубых стыков которой рябит в глазах.

Памятник кому-то сердитому и важному.

Похоже на Мадрид, впрочем, во сне это было неважно.

В. стоял один, ровно посреди площади, и был крайне сосредоточен на том, что делал. По движению рук и корпуса складывалось впечатление, что он командует невидимым парадом. Беззвучно отдавая кому-то приказы, он напрягал мышцы лица, выкрикивая команды, широко раскрывал рот. Он постоянно поворачивался в разные стороны, пытаясь донести что-то до тех, кого там не было в помине. На нем была расстегнутая длинная темная шинель, и под ней можно было разглядеть отлично на нем сидевшую новую военную форму.

«Не иначе, как началась война и он стал генералом», – решила я во сне, застывшая, пораженная необычным зрелищем.

«Вероятно, он потерял все свое войско, но еще видит души тех, кого сгубил. Совсем как булгаковский Хлудов», – подумалось мне.

Во сне показалось, что прошло немыслимо много времени, прежде чем он заметил меня. Взяв под козырек, В. направился в мою сторону. Мне бросилось в глаза, что он заметно приволакивает ногу. И вдруг, не дождавшись его, я резко развернулась и поспешила покинуть площадь.

Я шла быстрым шагом, не оборачиваясь. Путь лежал в гору, и даже моими здоровыми ногами идти было нелегко. Не обращая внимания на моментально стертые неудобными туфлями пятки, я не беспокоилась, уверенная в том, что он все равно не отстанет. Через какое-то время мне все же пришлось сбавить темп.

Мой затылок обжигало его горячее нетерпеливое дыхание. Когда мы проходили мимо заброшенного парка, я заметила, что в парке цветет жасмин.

За всю длинную дорогу до хорошо знакомого мне во сне дома с зелеными полосатыми обоями и старой дубовой мебелью никто из нас не проронил ни слова.

Перед входом нас встретила чахоточная лошадь, проводила укоряющим взглядом печального глаза.

Я зашла в комнату первой и бросилась к саквояжу. Он стоял там, где я когда-то его оставила, – на узкой железной идеально застеленной кровати. Достав из саквояжа некий предмет, завернутый в белую материю, я подошла к старому зеркалу.

В. застыл на пороге и напряженно следил за мной. Схватившись за дверной косяк, он тяжело дышал.

Я развернула материю.

– Ты не станешь этого делать. Потому что, если меня не будет, ты не сможешь дальше жить, – спокойно сказал он.

Я держала в руке пистолет.

– Подойди, – приказала я.

В., подумав, обреченно кивнул и сделал то, о чем я просила.

Мы стояли напротив треснувшего зеркала.

И тут, увидев в неверном мутном отражении наши искаженные лица, я отчаянно закричала:

– Жить?! Как ТЫ можешь мне это говорить?! – Я задрала блузку и обнажила зиявшую, со спекшейся черной кровью рану на том месте, где должно было быть сердце…

5 июня

Я вроде уже писала, что с таблетками, кроме самых безобидных успокоительных, давно в завязке.

Когда заболел отец, это совпало с первым приступом панической атаки в том нарядном торговом центре.

Ни Жанке, ни Андрею я ничего, конечно, не сказала, но начала бояться, что это повторится.

И оно повторилось, еще и еще раз.

В инете я наткнулась на парочку форумов, на которых люди, пережившие подобное, обменивались личным опытом.

Многие советовали попринимать «Атаракс» (мягкий транквилизатор), в то время его отпускали без рецепта.

У меня не было ни сил, ни желания разбираться с истинной причиной непонятного и пугающего состояния, и я начала принимать «Атаракс», следуя приложенной инструкции.

Таблетки не лечат, а только придавливают тревогу, добавляя к имеющемуся в голове раздору еще и собственных гримас – внезапных глюков и полной апатии.

А вскоре я познакомилась с В.

Рассказав о себе всю правду, упомянула и про таблетки.

Он категорически запретил их принимать.

После нашей встречи приступы не возобновлялись.

Еще бы… Большую часть моего внутреннего пространства занимал отныне только он!

Когда по вечерам Андрей, приняв душ, с боевым видом запрыгивал в нашу супружескую кровать, я только делала вид, что, ожидая его, читала книгу. На самом деле я думала о В. – что он делает в эту самую минуту, с кем он, и почему все так, а не иначе…

В. просыпался вместе со мной где-то там, в своей параллельной жизни, завтракал, лез под душ, одевался, прятал глаза от солнца, выбирал продукты в магазине, сдавал в химчистку вещи, стоял в пробках, пил кофе, посещал модные рестораны, читал, ходил в кино…

Он не делал вместе со мной только одного – не занимался сексом.

Признаюсь, я пыталась подбросить дровишек в наш с Андреем затухающий костерок, пыталась раздуть его, заставляя себя думать, что на месте мужа со мной в постели В.

Не выходило.

Что-то глубинное брало верх над приказами разума, что-то не отпускало, ведь таким образом я предавала обоих своих мужчин.

А потом совпали два самых важных в моей жизни события – связь с В. оборвалась, и я забеременела от Андрея.

Судьба все же мудра.

Отобрав источник самого сильного в моей жизни чувства, она компенсировала его другим – невероятной нежностью к малышу, зародившемуся в моем чреве.

Про таблетки я вспомнила к тому, чтобы ты не восприняла мое нынешнее состояние и то, что я все-таки осмелюсь рассказать, предвзято…

За эти долгие семь лет, раз в несколько месяцев, я случайно встречала В. в самых неожиданных местах: аптеке торгового центра, расположенного на нашем скоростном шоссе, на кассе заправки, в кафе самообслуживания в центре Москвы, в аптеке неподалеку от нашей прежней квартиры.

Каждый раз повторялось одно и то же – меня вдруг начинало колотить, и, оборачиваясь назад, я натыкалась на его взгляд. Не смея подойти ближе, как будто я находилась в магическом круге, В. стоял поодаль и внимательно за мной наблюдал.

И та же неведомая сила, что не впускала его в мой круг, заставляла меня дрожащим от волнения голосом разговаривать с прилипчивыми, предлагавшими оформить карты или купить товар по акции кассирами, быстро рассчитываться и выскакивать вон.

Я забивалась в машину, пытаясь глубоко дышать, приказывала себе собраться с мыслями и с бешено колотящимся сердцем мчалась в свое укрытие – домой, к Тошке.

6 июня

Если ночью прислушаться к тишине, можно сойти с ума.

Ворчит в трубах вода. Запрятанная в стенах, потрескивает проводка. И где-то вдалеке ночная птица рассказывает деткам страшную историю.

Андрей давно спит.

Время от времени его дыхание становится неровным, как если бы суматошный город увидел неприятный сон.

Мне кажется, покажи этот город себя во всей незримой красе – все бы вокруг изменилось.

Мы бы катались на велосипедах, усталые и потные, падали бы в луговые травы и целовались бы там до одури.

Возвращались бы домой – а там… сюрприз: оказывается, у нас уже есть почти взрослый, красивый сын.

По вечерам мы разучивали бы вальс или танго, часами пили бы ароматный чай с мятой, смотрели шедевры мирового кино или слушали Рахманинова, и уже на самое сладкое, уложив сына, неторопливо бы занимались перед сном любовью.

Ох…

Мой выход на поверхность Луны представляется более реальным.

В моей жизни не было романтики.

В ней не было главного – прелюдии любви.

Первый и единственный, без повода, букет из семнадцати роз, принесенный Андреем в юдоль порока, был похож на импульсивный вызов сложившейся системе даже не моей – его жизни.

Я понимаю, Андрей не виноват – виновато наше бешеное время, где каждая минута чего-то да стоит – заработанных или незаработанных денег, возможностей и связей, образовавшейся пробки, отсутствия в сети, упущенной скидки или выгодного предложения.

Наше время – время гипермобильных людей.

Время несчастных невротиков.

А существуют ли в наши дни отношения не только ради сохранения видимости семьи или ненапряжного секса?

В моем окружении – нет…

И все же где-то они должны быть, счастливые, неторопливо плывущие по реке любви люди.

Интересно, кто они?

Коллеги по работе, месяцами ловящие в коридоре долгожданные шаги, случайно-неслучайно коснувшиеся друг друга наивные страдальцы, для которых солнце восходит заново всякий раз при одной лишь мысли о желанном «объекте»? Наконец отбросив к чертям все условности и здравый расчет, они, сбежав от компов и косых взглядов коллег, решаются на романтический вечер, переходящий в ночь…

А может, они случайно встретились в метро, или столкнулись взглядами в шумном кафе, в парке, в торговом центре?

Разморенные бурным сексом, они лежат, приклеившись друг к другу телами.

«Я тебя люблю», – говорит мужчина или женщина.

Три слова превращаются в звезды.

Андрей так часто говорит мне это всуе – затягивая на шее галстук или уткнувшись в свой айфон, что эти три слова давно уже лишены для каждого из нас смысла.

В. не говорил мне их никогда.