Текст книги "Картонные стены"

Автор книги: Полина Елизарова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)

27

Из дневника Алины Р. 6 мая.

Я хорошо чувствую, что чувствуют Андрей, Тошка, Жанна и даже Ливреев.

Опустошенность и почти никогда не проходящую раздражительность мужа, вошедшего в дом после работы, сомнения и тоску Жанки, когда она мусолит в руках свой мобильный, обдумывая текст мессенджа, невысказанные вслух обиды сына…

А еще – постоянную напряженность Михалыча, безмолвное сочувствие ко мне Дяди и то, что Колян «вовсе не здесь», а так и остался в деревне со своей молодой женой, – все это я тоже чувствую.

Анастасия Д., чью книгу я вчера все же купила, как и другие психологи, называет этот синдром эмпатией.

Эмпат чувствителен настолько, что любая, даже едва уловимая перемена эмоционального климата, мигом отзывается в нем самом.

Люди вокруг меня по большей части состоят из проблем, наверное, поэтому я становлюсь все мрачнее и мрачнее…

Да, случается еще чья-то радость: Тошки, Жанки (Андрей редко бывает по-настоящему довольным, тем более радостным), которая словно по тонким солнечным проводам мигом передается и мне.

В эти драгоценные минуты я готова сломя голову скакать по дому за сыном, хохотать над глупостями подруги, подначивать Михалыча, Коляна, Дядю и любить вместе с ними, за них, вместо них!

Кому был нужен этот дом: мне, Андрею или нам?

Кому нужен этот брак?

Что я понимала про себя вчера и что понимаю сегодня?

Столько вопросов, а времени мало…

В последние дни мне постоянно снятся то мать, то В. – черти души моей…

Чувствую: скоро что-то случится.

28

Когда Самоварова собиралась было прервать затянувшееся вприкуску с долгожданными откровениями распоряжайки кофепитие и навестить оставленного наедине с кашей Валерия Павловича, на террасу вбежал возбужденный Михалыч.

– Жанна Борисовна, там участковый до вас!

– О как… Че, прямо до меня? Да ты гонишь, бригадир! – испугалась распоряжайка.

– Хозяйку спрашивает. А вы уж сами решайте – до вас или до кого… – недовольно пробурчал он в ответ.

– Что хоть говорит-то? Неужто… из-за Алины? – Она осеклась и бросила тревожный взгляд на Самоварову.

Михалыч, сделав вид, что совершенно не понял вопроса про Алину, поспешил ее успокоить:

– Вы таджика нанимали на стрижку сада? Нанимали. А у таджика, мож, миграционка просрочена. До кучи и нас на проверку притянет.

– Ах вот оно что… Денег, небось, хочет?

– Не знаю, чего хочет, вы бы и разобрались.

– А что у тебя и у ребят с документами?

– У нас все ништяк. Вадим Петрович за этим следит.

Жанна выдохнула.

– Ну пригласи его, пусть проходит сюда.

– Слушаюсь и повинуюсь! – в тон ей расшаркался Михалыч и пошел к калитке за участковым.

* * *

Участковому на вид было не больше тридцати.

Темноволосый коренастый парень, одетый в штатское, принес на своем смуглом от природы лице не столько сердитое, сколько продуманно-официальное, так не соответствовавшее его мягкому пухловатому рту и раскосым бархатным, темным глазам выражение.

– День добрый! – Полицейский взошел на террасу, быстро осмотрелся и, не став дожидаться приглашения, деловито уселся на лавку рядом с Варварой Сергеевной.

Самоварова тут же почувствовала почти забытый специфический запах, замешанный на запахах форменной кожи, планерок и экстренных совещаний, табака и архивных бумаг, протоколов, инструкций и растворимого кофе, матюгальников оперов и истошных воплей задержанных.

И темно-синие, повернутые по нынешней моде, оголявшие лодыжки джинсы, и слишком яркая для такой должности розово-красная рубашка-поло с вышитым в уголке наездником, и даже легкие ноты хорошего одеколона не спасали парня от этого запаха.

– Кто у вас работает на участке? – Он несколько раз моргнул, хлопая густыми черными ресницами, и снова внимательно огляделся. Но рассматривать, кроме бетонных стен, колченогого стола со странно смотревшимся на нем белым фарфоровым сервизом, да очевидно не обрадовавшихся его появлению женщин, было нечего.

Работяги Ливреева, разом перестав стучать и жужжать, по всей видимости, затаились с тыльной стороны дома.

Варвара Сергеевна перехватила инициативу и, задержав взгляд на вышитом белыми нитками наезднике на рубашке-поло, строго сказала:

– Резвый вы, однако! Представьтесь, пожалуйста.

От нее не укрылось, как с появлением нового лица вновь занервничала Жанна, тут же вскочившая и начавшая машинально прибираться на столе.

Молодой человек покосился на Самоварову, затем – на переставлявшую чашки Жанну и, еще не понимая, с кем ему строить беседу, аккуратно извлек из потрепанного бумажника визитку, а затем, ни к кому конкретно не адресуясь, положил ее на стол.

– Я понять не могу, уважаемый, у нас какие-то проблемы? – Как бы расправляя несуществующие складки на черных спортивных, и без того сидевших на ней в облипку штанах, Жанна оставила чашки в покое и, хищно ухмыльнувшись, огладила себя руками по бедрам. Пускать в ход свою яркую (пусть даже и на подсознательном уровне) сексуальность было для нее самым понятным способом взаимодействия с окружающим миром.

Но Самоварова, конечно, уловила, что под Жанкиным хищным оскалом спряталась испуганная улыбка ребенка, ожидающего, что его отругают за шалость, и пытающегося как-то отсрочить наказание. Возможно, так сказался на ней вчерашний инцидент с Андреем, во время которого он столь агрессивно пытался уличить ее во вранье, а может быть, распоряжайка, как и подавляющее большинство соотечественников, воспринимала сотрудника полиции как потенциальную угрозу.

Участковый слегка растерялся и, чтобы на что-то отвлечься, полез в телефон. Как заметила Самоварова, на мониторе его смартфона открылись не срочные сообщения от бдящих днем и ночью коллег, а чья-то нарядная фейсбучная страничка.

«Все ж-таки смутила парня!» – усмехнулась про себя Самоварова.

Ее отношение к Жанне становилось все теплее.

При внешней простоте, граничащей с вульгарностью, в этой девушке не было подлости, не было трудно уловимых смыслов и потаенных желчных обид, способных со временем сделать отталкивающей даже самую утонченную и привлекательную оболочку.

Варвара Сергеевна внезапно поняла, что Жанна чем-то едва уловимо напоминала ей Аньку, ее дочь.

Хорошо образованная Анька, в отличие от распоряжайки, куда более продуманно преподносила себя окружающим. Но то, что было у них общего: живость кокетливой женской натуры и одновременно угловатая подростковая прямолинейность, временами доходящая до эпатажности, – бесспорно, привлекало мужчин, смягчая даже самые холодные сердца.

Самоваровой пришла в голову пронзительно простая и по нынешним временам нетрендовая мысль: благодаря таким вот несложным Жанкам, Анькам, Любкам или Ленкам все еще жив на этой земле мужик!

Влюбляющиеся без оглядки, щедрые на чувства, способные принести себя в жертву, хлопотливые и скорые на слезы, до изумления бескорыстные и понимающие, такие вот «неправильные» по нынешним временам, они упрямо не поддаются феминистским воплям, с помощью которых мужика низвергли до уровня неодушевленного предмета, разложив на составляющие, будто в самом деле желая стереть с лица земли мужской пол как таковой.

Жанна убрала руки с бедер и тут же поправила в ухе сережку.

– Ну так что? Какие у нас проблемы? – повторила распоряжайка свой вопрос, а затем чуть шмыгнула носом и, нагловато-растерянно улыбаясь, в упор посмотрела на участкового.

– Да нет у вас проблем, я надеюсь, – оторвавшись от телефона, неожиданно доброжелательно ответил парень и с интересом покосился на белый фарфоровый кофейник.

Распоряжайка не растерялась:

– Кофе хотите?

– Не откажусь.

– Ой! Остыл уже. Пойду новый сварю.

– Не стоит. Люблю холодный.

Было очевидно, что ему не хотелось остаться с Самоваровой наедине.

– Что с таджиком у вас? – Парень по-хозяйски вытащил из пачки, валявшейся на столе, пластиковый одноразовый стаканчик и плеснул себе остаток кофе из кофейника.

– С этим, что газон вчера стриг? – невинно спросила распоряжайка.

– Ну да. Он и сегодня тут ошивался.

Жанна всполошилась:

– А где он сейчас?

– Вместе с остальными нелегалами дожидается отправления в местное отделение полиции, – довольно ответил участковый.

– Ой… Ну так-то зачем?

– Миграционка у него просрочена.

– Да ладно! – заиграла густыми черными бровями распоряжайка. – Вы угощайтесь, вот шоколадные конфеты, – и придвинула к нему вазочку, случайно закрыв ею лежащую на столе визитку.

– Спасибо.

– Ужас… – вздохнула Жанка. – Вообще-то он из местных работяг, которые в поселке круглогодично обитают. И нанимает их управляющая компания.

– Да знаю я, знаю! Вот наберут же чурок, всё деньги экономят, а мне ходи потом, паси их по всей округе!

Самоварова, сделав вид, что тоже хочет конфету, потянула вазочку на себя и скосила глаза на открывшуюся ее взору визитку.

«Давлетьяров Зуфар Хамитович. Участковый уполномоченный полиции».

Варвара Сергеевна едва сдержалась, чтобы вслух не рассмеяться. Номер отделения и прочие подробности она разглядеть не сумела, слишком мелким был шрифт.

– А муж ваш дома? – обратился к Жанне участковый и, будто почувствовав какие-то вибрации, исходящие от ироничной соседки, отодвинулся от нее на несколько сантиметров.

Распоряжайка взяла в руки мобильный и что-то в нем проверила.

– Муж-то? Пока что до-о-ма…

Хоть и не понимая, что так забавляет гостью, поймала Жанна долетевшую от нее смешинку.

Лицо участкового посуровело.

Самоварова бросила взгляд на его руки – безымянный палец правой руки был свободен.

Жанна продолжала паясничать:

– Только он не мой муж!

Зуфар Хамитович покосился на Самоварову:

– Ваш?

– Смотря кого вы имеете в виду, – невозмутимо ответила она.

– Так, дамы… – вздохнул парень. – Кто из вас хозяйка дома?

– А хозяйки в данный момент здесь нет, – перехватила Самоварова любой возможный Жанкин ответ.

Женщины встретились взглядами.

– В санаторий на днях уехала, – пояснила распоряжайка.

Самоварова едва заметно кивнула.

– Ясно… Но чей же муж тогда дома?

Женщины, не сдержавшись, нервно прыснули.

Зуфар Хамитович недоуменно поглядел на обеих, вдруг тоже широко улыбнулся и тут же стал еще больше похож на обычного и очень симпатичного парня.

– Что ж, девушки, – горячая кровь, бурлившая в его жилах, взяла верх над скучными должностными обязанностями. – Хорошо тут у вас, конечно, и кофе вкусный. – Он схватил кофейник и выцедил из него в стаканчик последние капли. – Только внимательней надо к соблюдению законов относиться и не стоит граждан, которые нелегально находятся на территории РФ, на всякие работы нанимать, – уже совсем ласково и явно для проформы добавил он.

– Так к управляющей компании все вопросы! Хозяйка к ним в офис ходила, запросила услуги жардиньера, они и предоставили ей этого чела. А я сразу сказала, что он какой-то стремный. Кстати, эта услуга оплачивается официально по ихней квитанции.

– Кого запросила? – едва не поперхнулся холодным кофе Зуфар.

Жанна сделала взгляд томным и нарочито растянула:

– Ну, жардинь-е-ра…

– Садовника, – догадалась Самоварова.

– Ептыть, – непроизвольно вырвалось у участкового. – Жардиньера! А он-то, интересно, знает, как тут его обозвали? – хохотнул он.

– В прейскуранте управляющей компании так написано: услуги жардиньера, – важно пояснила Жанна.

– Понаберут же чурок, а мне потом разбираться! Ладно, будем проводить работу с вашей управляющей компанией, много у меня к ним вопросов накопилось. Но хозяйке передайте, пусть впредь будет поаккуратнее. Такой жардиньер дом ограбит – и поминай как звали. Были уже случаи в соседних поселках: разнорабочих хозяева нанимают, а потом руки заламывают – нам посоветовали, а мы, мол, не знали, что нелегал. А документы проверить вроде недосуг.

– Обязательно, – кивнула распоряжайка и, на всякий случай уводя разговор от темы документов, начала расхваливать прекрасный кофе, которым настойчиво хотела угостить участкового.

– Вы даже мертвого уговорите… Да, уже хочу ваш кофе, – согласился Зуфар, бросая на Жанну задумчивые взгляды.

К террасе, держа под мышками два комплекта палок для скандинавской ходьбы, бодрым шагом приближался Валерий Павлович.

– Утро доброе! Или уже день… – поприветствовал он присутствующих, но на террасу подниматься не стал. Распоряжайке он персонально, но с таким видом, будто накануне ничего особенного не случилось, помахал свободной рукой.

– Варвара Сергеевна, я так понял, вас уже накормили завтраком? – ехидно выкрикнул доктор. – Не хотите ли составить мне компанию для прогулки?

– Этот – точно гражданин эрэф, – с тем же ехидством нарочито громко пояснила Самоварова уставившемуся на доктора участковому.

– Ну и слава богу, – пожал плечами Зуфар Хамидович.

Теперь он и от завтрака, как пить дать, не откажется.

– От! Хозяйка именно с такими палками и ходила в управляющую компанию за жардиньером.

Выпалив это все еще полным задора голосом, Жанна вдруг погрустнела.

– Валерий Павлович, будьте любезны, подождите минутку. – Варвара Сергеевна кивнула Жанне в сторону входной двери. – Покажите мне, голубушка, что это за сорт кофе, который вы так нахваливаете. Вы же знаете, я – кофеман.

Прикрыв за собой дверь, она тут же поинтересовалась:

– Значит, Алина занималась скандинавской ходьбой?

– Начала заниматься. Примерно за две недели до того, как… – Жанна сглотнула.

– Я поняла.

Самоварова кончиками пальцев нежно дотронулась до ее лица:

– Ну-ну, отставить упадническое настроение! Не раскисайте раньше времени! Возможно, Алина у матери или, по крайней мере, та что-то об этом знает… Поверьте, если бы ситуация была непоправимой, внешняя разведка Андрея давно бы ему об этом доложила… Ходьбой она одна занималась или с кем?

– Одна.

– Где она ходила?

– Да вроде только здесь, по поселку.

– Как часто?

– Почти каждый день.

– Хорошо, – о чем-то задумалась Самоварова. – А к участковому присмотрись, – добавила она уже по-матерински тепло и, наскоро приобняв Жанну, поцеловала ее в напудренную щеку. – Я имею в виду как женщина присмотрись… Сейчас в органы все чаще приходят молодые честные ребята. А этот симпатичный, шустрый, да еще и с самоиронией, что в наше пафосное время тем более ценно, – и она снова невольно хмыкнула, вспомнив его визитку на столе.

Жанка мигом ожила, картинно закатила глаза и, фыркнув, как кошка, пошла искать кофе.

29

Из дневника Алины Р. 8 мая

В детстве я любила болеть и любила, когда болела мать: простудой, гриппом, чем угодно, только не похмельем. Разница была в запахе. Когда она отлеживалась у себя после очередных возлияний, мне и подходить к ней не хотелось: тяжелый запах перегара, казалось, пропитывал не только ее комнату, но и всю квартиру. И даже аромат духов, которыми она всегда щедро поливалась, не спасал, а только усиливал ощущение разъедавших ее пороков.

А запахи чая с мятой и медом, календулы, аэрозолей для горла, маслянистых травяных капель для носа и даже горчичников мне нравились.

Это были добрые, уютные запахи.

И еще был запах морозца из окна – мать, как и положено при карантине, часто проветривала комнаты.

Вне зависимости от того, кто из нас болел, мы подолгу (а иногда целыми днями) лежали в постели – ее или моей. Ее постель я почему-то любила больше.

Даже если она молча читала книгу, думая, что я, измученная температурой, наконец заснула, мне было спокойно и хорошо, и никакая болезнь была не страшна.

В эти, пожалуй, самые счастливые в моем детстве часы, я фантазировала, будто плыву с ней куда-то на уютной, небольшой, защищенной от всех напастей лодке, а река за нашим бортом – это поток ее мыслей, которых я не понимала, но безоговорочно вбирала в себя.

Потертый дубовый комод, стоявший напротив ее кровати, по-стариковски хитро улыбаясь, дремал вместе с нами.

Тряпичный человечек в такие дни тоже был счастлив.

Будто выпросив у матери, как долгожданную награду, ее заботу и внимание, он с довольной улыбкой тихо сновал по паркету в своих клетчатых разношенных тапках и время от времени, едва слышно, чтобы не спугнуть нашу идиллию, возникал на пороге комнаты, чтобы проверить, как там его девочки.

Когда мать просила, он без лишних споров бежал в аптеку или магазин, а если она начинала на что-то сердиться – умело уворачивался от любого возможного конфликта. И еще в эти дни он не пил. Даже пиво.

В своей семье мне, похоже, удалось стать ее полной противоположностью.

Я, самодрессированная душистая собачка, умею угадывать многие желания Андрея еще до того, как у него назреет какое-либо недовольство.

Из меня каким-то чудом вышла неплохая мать, но в ипостаси жены моя ценность (я так думаю) даже выше.

А как еще?

Бабка – за дедку, дедка – за репку…

Если не уважаешь и не ценишь супруга (или, по крайней мере, с усердием не демонстрируешь уважение), ребенок это быстро почувствует и вырастет нравственно нездоровым…

Дуалистичным.

Лживым.

Потенциально неверным.

Или во всем и всегда считающим себя виноватым.

Уж мне-то это хорошо известно!

К тому же история дает нам массу примеров: известные психопаты и убийцы были по большей части из проблемных семей.

Когда Тошка болеет, я сама ныряю к нему в постель и подолгу лежу с ним, пока у него не спадет температура.

Уютная лодочка, защищая от всех напастей, несет нас от берега к берегу сквозь его цветные беспечные сны, сквозь мои воспоминания и тревоги, сквозь далекие годы, непроходящую боль и расстояния. Несет, несет, и нет-нет да подплывет к выжженной земле с покосившимся обгоревшим домом…

Нет, домиком…

Все равно – домиком!

Но мы, сынок, проплывем с тобой мимо.

Завтра большой праздник – День Победы.

Андрей, извинившись, заранее предупредил, что уедет до вечера в Москву.

У его родителей уже много лет в этот день собирается большая компания нафталиновых мамулиных подруг и отцовских тыловых генералов.

Андрею нельзя нарушить традицию, он просто обязан быть с ними.

А я?

А мне ребенка оставить не с кем, по выходным к нам няня не приезжает, таков уговор.

Я решила организовать работягам праздник: куплю шашлыка и водки, заставлю Жанку накромсать кастрюлю оливье, а еще рыбки хорошей куплю – баловать так баловать!

Жанка уже с утра надутая – Ливреев к нам завтра не приедет.

Праздник же, ему из дома сложно смыться, да и надо ли ему там обострять?

Похоже, он начал больше, чем положено, думать о Жанке…

А ты, мой неведомый друг, не скучай, я скоро вернусь в наш с тобою домик.

Здесь мне думается и пишется намного спокойней – уверена, искать дневник по карманам старых обносков в коридоре никто не станет.

Я все пытаюсь представить себе человека, который все это прочтет, хотя бы пофантазировать, какое у него, то есть у тебя, может быть имя.

Я почему-то уверена в том, что ты – женщина.

Мужик давно бы уже бросил в топку чужие сопли, размотанные на десятки страниц.

А если ты это читаешь, значит, ты – женщина!)

Я задумала так: допишу дневник до последней страницы, а потом закину куда-нибудь в лес или случайно оставлю в кафе, на автобусной остановке, еще где…

Но до этого дня пока далеко.

30

Во время прогулки Варвара Сергеевна пыталась старательно работать палками и в основном молчала. Продолжая думать о своем, она лишь скупо поддерживала предложенные доктором темы.

Говорили по большей части об отвлеченном: о резко испортившейся погоде, о необходимости сделать кое-какой ремонт на старой даче, о проблемах трудовых мигрантов и Дядиной падучей болезни – ему требовалось постоянное врачебное наблюдение, но при его работе и образе жизни это было невозможно.

Валерий Павлович, как и большинство мужчин, не любил толочь воду в ступе и, высказав еще с вечера свое отношение к сложившейся ситуации, даже не пытался перевести разговор на единственную по-настоящему занимавшую их головы тему: на происходящие в большом доме события. Даже по Жанниному психо-эмоциональному состоянию он прошелся лишь вскользь, безо всякой иронии подчеркнув, что раз между женщинами вдруг вспыхнула взаимная симпатия, Варваре Сергеевне следует убедить распоряжайку принимать хотя бы афобазол.

Про возможность скорого отъезда никто из них больше не говорил: в любом случае прежде всего следовало дождаться новостей от Андрея.

Вспомнив о коммерческом предложении хозяина, Самоварова, полагавшая, что форма, в которой Андрей его озвучил, оскорбит доктора, решила ему о нем не рассказывать.

Цель у нее была одна: не ради денег, но уже ради принципа, отбросив предубеждение по отношению к Андрею, понять, что могло случиться с Алиной.

Она покосилась на доктора – не многовато ли от него тайн скопилось у нее за эти два дня?

Интуиция подсказывала, что разгадка где-то рядом, но в нагромождении чужих эмоций, недоговорок и диковатого, пока еще ничем не объяснимого вранья, ей было пока не разобраться.

Прошедшей ночью Варваре Сергеевне ничего не снилось.

Возможно, так повлиял на нее вечерний разговор с доктором… Она сильно расстроилась, и нужный канал дал сбой.

Обозначив свою категоричную позицию, оправдывающую поведение Андрея и по умолчанию обвиняющую Алину, Валерий Павлович (помимо прочего, самый близкий ей человек) теперь вдруг оказался в противоположном лагере.

Погода так и не разгулялась.

Хмурое небо, грозившее с раннего утра разлиться дождем, почему-то не выдавило из себя ни капли.

В сероватом мареве и в отсутствие солнца с вечера нарядный, подсвеченный уличными фонарями и обильным освещением фасадов поселок выглядел огромным заброшенным кораблем. Те из жильцов, что не уехали в город на работу, скорее всего, просто отсиживались дома.

Варвара Сергеевна попыталась представить, как по этим широким мощеным дорожкам, размахивая скандинавскими палками, недавно гуляла Алина.

Интересно, она это делала только ради здоровья?

Или такие прогулки были лишь поводом для того, чтобы без лишних ушей поговорить с кем-то по телефону?

До ближайшей пригородной станции (как уже выяснила Самоварова) было порядка шести километров.

Молодыми ногами, с одной дамской сумочкой дойти несложно…

Но ей слабо представлялось, чтобы человек, задумавший тайком бежать из дома, так рисковал и терял целый час времени, поспешая на электричку по пыльной обочине дороги, открывавшейся за забором.

Как и в любом приличном поселке, для машин здесь существовала пропускная система. Если бы Алина села в неизвестную машину, ей следовало заказать на нее пропуск, и Андрей, вероятно, такой вариант уже проверил. Надо будет уточнить. Еще надо попросить Жанну в отсутствие Андрея подняться в хозяйскую спальню и внимательно осмотреть предметы гардероба и Алинину тумбочку с комодом.

Расческа, косметика, любимые духи, туфли или маленькое платье…

Если она ушла по своей воле, она должна была хоть что-то взять с собой!

Любая женщина, даже если покидает дом на одну ночь, непременно прихватит необходимые, верно служащие ей одной вещицы, способные сделать ее образ особенным.

А Алина (судя по убранству дома и дневнику) внимательна к мелочам.

Даже доктор годами не расстается с одной и той же, изрядно потрепанной щеткой для волос. Самоварова купила ему популярную нынче овальную пластмассовую расческу с мелкими зубьями, способными без усилий привести в порядок даже мокрые и спутанные волосы, и уже несколько раз безуспешно пыталась выбросить его старую щетку в помойку: он пресекал ее порыв на корню.

От въезда в поселок до дома Филатовых было восемьсот метров.

Наручные часы «Apple Watch» на руке Валерия Павловича – подарок сына на день рождения – были оснащены всевозможными программами, позволявшими доктору контролировать сон, потребляемые за день калории и физическую активность.

Приблизившись к КПП, они остановились и, глядя на небо, все-таки решились пройти до противоположного конца поселка.

От въездных ворот до стены, с другого конца отделявшей поселок от леса, был километр и почти двести метров.

Дойдя до глухой кирпичной, пугавшей своим угрюмым видом стены, Варвара Сергеевна почувствовала, что с непривычки сильно устала. Она смахнула со лба пот, сунула палки под мышку и, развернувшись в обратную сторону, резко сбавила темп. Валерий Павлович не стал спорить, молча приспособился под ее шаг.

– Слушай, Варь, забыл тебе рассказать: сегодня сын написал, что в своем инстаграме регулярно делится с подписчиками красотами Камчатки. Каждый день выкладывает видео. За несколько дней количество подписчиков увеличилось в пять раз! Так вот, – рассмеялся Валерий Павлович, – то ли в шутку, то ли всерьез Лешка предлагает и нам с тобой там зарегиться и начать вести свой блог.

– Боже ж мой! А нам-то, старым грибам, это зачем?! – изумилась Самоварова.

– Во-первых, попрошу не обобщать, – игриво покосился на нее Валерий Павлович. – Я моложе тебя на целых три года, – расправив плечи, шутейно подчеркнул он. – А во-вторых, людям интересно необычное – например, как в шестьдесят можно влюбиться и даже неплохо жить вместе! Мы могли бы записывать небольшие видео и делиться опытом с теми, кто в нашем возрасте успел погрязнуть в своих болячках и политических шоу.

– Валер, ты же знаешь, я не люблю публичность, – тут же возразила Самоварова, но в глубине души эта безумная идея пришлась ей по вкусу.

Живя с легким на подъем Валерой, она полюбила время от времени впускать в жизнь что-то новое и ранее неизведанное.

– Кстати, если у нас появится огромное число подписчиков, мы сможем на этом зарабатывать! И наконец съездим в твой Рим!

– Это еще как? – удивилась она.

– А на рекламе!

– Ну ты и фантазер… Ладно, все-таки тебе удалось приучить меня смотреть отечественные сериалы, многие из которых, пожалуй, в самом деле недурны, может, что-нибудь эдакое и замутим. Но давай обсудим это после того, как вернемся домой. Сейчас не то настроение.

За четыре дома до Филатовых какая-то худенькая пожилая женщина ворчливым голосом загоняла в калитку отвечавшую ей лаем с такой же ворчливой интонацией маленькую некрасивую собачку.

– Ах ты, несносное чудовище! Ну-ка, марш на место! Ишь, разгулялась! Дождь ливанет – опять промокнешь, шалава…

Приблизившись к калитке, Самоварова глубоко задышала, а потом и вовсе остановилась.

Сухощавая бабуля в темно-синей олимпийке с вышитым на ней серебряными нитками логотипом «D&G», с пучком сиренево-седых, небрежно собранных заколкой-крабом волос, тотчас оставила перепалку с облезлой болонкой и уставилась на подошедших.

– Добрый день, – дружелюбно поздоровалась Самоварова.

Валерий Павлович лишь коротко кивнул.

– Дерьмо погодка-то. – Бабуля посмотрела на небо, перевела взгляд уже выцветших, некогда голубых глаз сначала на доктора, а затем на Варвару Сергеевну.

– И не говорите, – согласилась Самоварова.

– Чего-то я вас раньше не видела… Недавно заехали? – Любопытная соседка слегка подпихнула заходившуюся в лае болонку ногой и быстро захлопнула за ней калитку.

– Домой иди, кому говорят!

Но строптивая собачонка теперь уже с другой стороны забора продолжала тявкать то ли на незнакомых людей, то ли на тревожные предгрозовые облака.

– Мы у Филатовых живем, – с улыбкой пояснила Самоварова.

– Так вы, наверное, Алинкины родители?

Варвара Сергеевна, оттягивая ответ, продолжала улыбаться. Она поглядела на собачонку, подошла поближе к забору и прицокнула языком:

– Ну-ну… Мы тебя не обидим, мы животных любим.

– А чего ж дочурка-то, приболела? То каждый день с такими вот палками мимо ходила, бодро так, загляденье смотреть, а теперь вдруг перестала… Фигурка-то у нее ладная, ни жиринки, вся в мать, – и бабуля недобрым взглядом измерила Самоварову с головы до ног. – Не стряслось ли чего? – с надеждой в голосе полюбопытствовала она.

– Так… – Варвара Сергеевна неопределенно пожала плечами.

– Да, время сейчас странное… А у нас тут вообще. – Бабуля развела руками. – Какая-то черная дыра… У Петровых, вон… – Она понизила голос и, кивнув на соседний, через дорогу, дом, выдержала небольшую паузу. – Шестимесячный, да еще и дебил родился. Может, к лучшему, что не выжил… Тем более Аркашка гулял. Пока женушка по больницам лежала, он и сюда умудрялся баб водить! Уж так они ребенка-то, несмотря на возраст, хотели, по всем клиникам ездили, даже в Израиль. И забеременела Софочка в Израиле! Что ж… Евреи толк в медицине знают. Да только вон оно как, все равно, выходит, не судьба.

– Не только евреи, – отозвался Валерий Павлович, до того что-то внимательно изучавший в своих чудесных наручных часах.

Бабуля, мигом поймав необходимый для дальнейшего разговора импульс, презрительно хмыкнула и тут же горячо затарорила:

– Да наша медицина давно уже прогнила! Здоровых до гроба залечивают, а из больных только деньги выкачивают, что, разве не так? Вот при советской власти, как бы ее сейчас ни ругали, был порядок! Ну очереди… А что, сейчас очередей нет? Да за свои же деньги!.. А если как бы забесплатно, так раньше врач коробке конфет был рад, а теперь без конверта в кабинет не зайдешь.

– Не следует чесать всех под одну гребенку, – отрезал Валерий Павлович и бросил на Самоварову вопросительно-настойчивый взгляд.

Ворчливая сплетница это заметила и, решив взять себе в союзники Варвару Сергеевну, приблизилась к ней вплотную. Теперь, намеренно игнорируя доктора, она обращалась к ней одной:

– Вот, голубушка, – махнула бабуля сухой рукой, с заметно кривоватыми, но тщательно наманикюренными пальцами, в сторону леса, неопределенно указывая на один из ближайших, располагавшихся по этой же стороне домов, – там у нас доктор живет. Онколог. Лощеный такой, важный… Ездит на черном «мерседесе». Вот скажите, может ли честный доктор со своей зарплаты на такой машине ездить?

– С зарплаты точно не может, – утвердительно кивнула Самоварова.

– Вот! – бабуля подняла указательный палец, тыча им куда-то в успевшее окончательно затянуться тучами небо. – А онкология сейчас самая благодатная область, чтобы с людей деньги стричь. Пугают, пугают… Залезешь в интернет посмотреть, чем вывести бородавку, а тебе – на-ка, тут же, внизу, про какую-нибудь меланому… На страх нас все эти журналюги подсаживают, а в магазинах химией кормят. Где ж это видано, чтобы сливки по полгода хранились?!

– Согласна, – обреченно вздохнула Самоварова и покосилась на доктора. Судя по выражению лица, его терпение было на пределе.

Она едва заметно сделала жест рукой, обозначавший «успокойся, милый».

– Ну да и его настигла кара божья.

– Кого? – успела запутаться Самоварова.

– Соседа нашего, онколога. Приходит он ко мне в конце той недели с улыбочкой, знаете, такой… А раньше-то едва здоровался, когда на детской площадке по выходным встречались.

– Внуки у вас?

– Ага, двое! Только ради них и тяну эту лямку, торчу здесь всю неделю, жду, по пятницам их привозят. Сослал сынок, как в тюрьму, а сам-то уж доволен… Бабка из города – молодым легче!

Варвара Сергеевна бросила взгляд на «тюрьму» за спиной собеседницы – небольшой участок был зелен и ухожен, а сквозь большое арочное окно над входной дверью проглядывала витая лестница и солидная трехъярусная люстра. Примыкавший к дому гараж был приоткрыт, и в глубине (как только теперь заметила Варвара Сергеевна) чернявый крепенький мужик отполировывал тряпкой ярко-красную дамскую машину с инвалидным знаком на заднем стекле. В кармане бабулиной олимпийки громко булькнуло сообщение, и тут же, следом, – еще одно.