Текст книги "Картонные стены"

Автор книги: Полина Елизарова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)

33

Из дневника Алины Р. 12 мая

Сомнение и сочувствие.

Два слова на одну букву, похожую на хирургическую иглу.

Из трех наших работяг мне интересней всех Дядя.

И это тем более удивительно, потому что он никому не нравится.

Жанка его игнорит, ребята над ним беспрерывно подтрунивают, а Ливреев с каким-то садистским удовольствием дерет с него, чуть что не так, три шкуры.

Я же читаю в его всегда беспокойных глазах сочувствие. И к этому миру, и к себе.

Возможно, я заблуждаюсь.

За искреннее сочувствие мы готовы пожертвовать многим: выкрасть у важных для нас людей и дел время, задвинуть принципы и даже перешагнуть через такую сложную штуку, как совесть.

Как я поняла много позже, В. взял меня сочувствием.

Когда я наконец, дождавшись очереди, зашла к нему в кабинет, он-то сразу понял, что мне некуда пойти со своей бедой.

Похожий в тот момент на опустившегося на землю бога, он словно снял с меня информацию о безнадежной трясине, которая окончательно засосала меня с тех пор, как отец оказался в больнице.

Теребя в руках бумажный несвежий, перепачканный тушью платок, я присела на стул напротив и… неожиданно вывалила ему все и сразу. Рассказала о матери и об отце, о том, что вроде бы счастлива замужем, но в силу обстоятельств оберегаю свою новую семью от старой.

Простыми вопросами от подвел меня к главному.

И за каких-то полчаса беседы заставил отчетливо понять, что я – жертва, я – терпила, что при своем уме и красоте я достойна совершенно иной жизни, правда, не уточнил, какой именно.

К тому моменту, когда у отца сначала заподозрили, а потом и подвердили неизлечимую болезнь, они с матерью три года как официально развелись.

Но эта формальность ничего не изменила ни для них, ни для меня.

Они все так же продолжали жить в нашей общей квартире, скандалить и выпивать, а я все так же, изредка навещая, продолжала делать для Андрея вид, что их в моей жизни не существует.

Отношения родителей казались мне чудовищным квестом под названием «Кто первый загонит другого в гроб».

Так и вышло.

Тряпичный человечек был намного слабее… Именно так я думала про него всегда.

Но после той мерзкой сцены в больнице поняла – нет, все не так!

Именно он все эти годы, как умел, давал ей любовь, именно он с благодарностью принимал от нее любые, с характерными для нее нотками истерики проявления эмоций, выслушивал дикие признания и узнавал о ее внезапных озарениях. Именно он, стоя часами у окна и глядя на чужие окна с чужим теплом и уютом, прощал ее и ждал, когда наконец хоть ненадолго она насытит свою гордыню.

Она была конченой истеричкой.

А «истерия» в переводе с латыни значит «матка».

Теперь, став взрослой, я понимаю, откуда ею управляли те злые колдуны.

Отцу никто не сочувствовал.

Мать с ним жестоко игралась, а я его презирала.

Ровно так же вышло бы и со мной, не встреть я тогда В.

Андрей, такой же самовлюбленный, как моя мать, живущий только собственными переживаниями, включил меня в игру, в которой выделил мне строго определенную роль: я была его личным психотерапевтом, его послушной, неприхотливой любовницей, нарядной и ухоженной, к тому же с легким нравом, я была его подругой в обществе и, само собой, домохозяйкой.

Разница между мной и отцом лишь в том, что я так и не сумела безоговорочно полюбить Андрея.

В. поселил во мне сомнение.

Он подсадил его в меня, щедро удобрив почву, и исчез из моей жизни.

34

Когда Ливреев, как ни в чем не бывало, широко улыбаясь, вернулся на террасу, Варвара Сергеевна попросила у него разрешения отвлечь ребят от работы, чтобы расспросить их про Алину. Прораб слегка удивился и, великодушно приобняв Самоварову за плечи, будто старую подругу, дружески хмыкнул:

– Они ж полуграмотные у меня… Да и в дом не вхожи!

– Насколько мне известно, между хозяйкой и вашими сотрудниками установились не только формальные отношения, – мило улыбаясь, ввернула Самоварова.

– Ну… было… Тяпнули мы с хозяйкой пару раз в честь праздничка, ничего особенного, – и Ливреев покосился на Жанну, которая по-прежнему сидела на лавке и внимательно прислушивалась к каждому слову.

Жанна, с горечью во взгляде, криво ухмыльнулась.

«Ох, Ливреев, Ливреев! Как же часто простота походя ранит чувства тех, кому мы дороги…»

Самоваровой стало обидно за Жанну, которую не могло не задеть это «ничего особенного».

– Молодые люди, может, вы пока прогуляетесь, а я бы опросила здесь ребят, желательно поодиночке, – предложила вдруг Самоварова.

Жанна насмешливо и выжидательно посмотрела на Вадима.

– Поехали, Жанна Борисовна, угощу вас кофе с пирожным! – не растерялся он. Как бы в шутку, изображая галантного кавалера, Вадим одернул пиджак и, подойдя к распоряжайке, неловко протянул ей руку.

Та нарочито медленно встала и, проигнорировав его протянутую руку, направилась к лестнице.

– Удачи, Варвара Сергеевна! – бросила она напоследок и, будто нехотя, пошла к калитке.

Ливреев набрал телефон бригадира.

– Михалыч, перекур!

За пятнадцать минут разговора с бригадиром Иваном Михайловичем Самоварова узнала о тонкостях ремонта больше, чем за всю свою жизнь.

Михалыч, в отличие от двух других рабочих, прекрасно говорил по-русски.

Он поведал ей об особенностях домов из кирпича и бетона, об утеплителях для стен, об уклоне пола в мокрых зонах и еще о многом таком, о чем она никогда не задумывалась.

Так подробно он ответил на вопрос о том, как и при каких обстоятельствах контактировал с хозяйкой дома.

Из всего этого Самоварова смогла сделать только один вывод: к ремонту Алина подошла ответственно и вникала во все детали, а не просто выбирала мебель и ткань на шторы.

В какой-то момент Самоваровой пришлось перебить Михалыча: такое количество второстепенной информации не помещалось у нее в голове.

– Вы замечали какие-то странности в поведении Алины? Говорите все, что придет в голову. Это может иметь значение.

– Так она не в санатории? – пытливо спросил бригадир, глядя ей прямо в глаза.

– Не знаю, – отвела взгляд Самоварова.

– Да знаете вы… И все уже давно догадались, – махнул он рукой в сторону участка, где продолжали трудиться рабочие. – В этом и заключается странность таких домов.

– Каких?

– Элитных домов в элитных поселках, – невесело усмехнулся Михалыч.

– Что вы имеете в виду?

– Знаете, мы у себя дома тоже строим. Тюкаем, когда время есть, потихоньку-полегоньку, и темпы, конечно, не те, и размах. Кто-то что-то перестраивает, кто-то что-то достраивает. Но у нас хотя бы понятно – зачем. Мы люди простые, ругаемся и материмся порой так, что стекла в окнах дрожат, и спорим, и выпиваем, и любимся тут же… Но у нас все настоящее, а у них, – Михалыч указал пальцем на дверь, ведущую с террасы в дом, – нет. Смотришь на них – будто сериал по телику показывают. Куда они бегут? Что кому хотят доказать? Зачем им все это: дома, машины, платья, дорогая жратва, если они не умеют ничему радоваться?

– Вы кого конкретно имеете в виду, Андрея Андреевича или Алину Евгеньевну?

– И Жанну Борисовну тоже… Сейчас она еще живее, чем они, искреннее, но захомутает мужичка какого – и через год-другой превратится в Алину Евгеньевну, которая на наших застольях с вареной колбаской и самогонкой сидит с таким видом, будто оперу слушает.

И Михалыч, покрутив в толстых мозолистых пальцах окурок, привстал и метко швырнул его в банку.

– Не о Жанне Борисовне сейчас речь, – подчеркнула Самоварова.

– А вам не странно, что Жанна не знает, куда и с кем могла отправиться ее лучшая подруга? В этом-то и кроется ответ на ваш вопрос про ихние странности.

– То есть вы исключаете вариант, что с Алиной Евгеньевной могло случиться что-то плохое? – Самоварова внимательно следила за малейшими изменениями в лице и голосе бригадира.

– Исключаю, – уверенно произнес он.

– Отчего же?

– Умная она. Даже слишком. Слишком умная баба – любому мужику беда! Когда хлопочешь по дому с утра до вечера, стираешь-штопаешь, а то и потолки вместо отсутствующего в доме мужа красишь, не с чего ерунде всякой в голове завестись…

– От ерунды в голове и богач, и бедняк не застрахован, уж вы мне поверьте! – сказала Самоварова, имея в виду случаи из своего солидного служебного опыта.

Михалыч, похоже, понял, о чем она подумала, и решил не развивать щекотливую тему о морали в разных слоях общества.

– Насколько я знаю, Алина Евгеньевна, как сюда переехала, из дома выезжала только по делу и только на своей машине, – буркнул он и посмотрел на дешевые массивные часы на своем запястье.

– Понятно, – подытожила Варвара Сергеевна.

С Коляном беседа получилась и вовсе бесполезной.

Пользуясь перекуром, он уже успел отправить кому-то сообщение и теперь ежеминутно глядел в свой старенький мобильный, не выпуская его из рук.

В какой-то момент его лицо вдруг озарила счастливая улыбка. Краем глаза Самоварова углядела на его дисплее фото совсем юной девушки с маленьким ребенком на руках.

Будучи по натуре стеснительным молчуном, особенно в обществе малознакомых людей, Колян с помощью наводящих вопросов лишь повторил сказанное Михалычем: Алина Евгеньевна с самого начала частенько появлялась на объекте вместе с Жасмин и тщательно контролировала процесс ремонта, а переехав сюда, из дома выезжала редко, и всегда на своей машине.

Охарактеризовал он ее одним словом, без эмоций: «Красивая».

Дядя Ваня как раз удивил.

Он так сильно нервничал, что его колени буквально ходили ходуном. Заметив, что Самоварова обратила на это внимание, он положил на них руки, но и это не помогло прекратить не контролируемую мозгом трясучку. При ближайшем рассмотрении, во многом благодаря своим рыжим усишкам, он был похож на пугливого, но несущего какую-то важную миссию таракана. Варвара Сергеевна, конечно, помнила, что болтала о нем Жанна: Дядя уже много лет состоял в секте свидетелей Иеговы.

В отличие от своих товарищей, он не курил, да и от кофе отказался.

– Вы что-то знаете, не так ли? – строго спросила его заметно подуставшая за это бесконечное утро Самоварова.

– Я?! – Маленькие глазки, стараясь не глядеть в лицо мучительницы, забегали то влево, то вправо. – Я ж там всегда! – махнул он рукой в глубь участка. – Мы ж робим здесь!

– Это я поняла, – вздохнула Самоварова.

Он осмелился взглянуть на нее исподлобья:

– Так я пойду? Мене раствор мясить. Ща дожжик хлынет, знова простой будет.

– Расскажите про Алину Евгеньвну, – попросила Варвара Сергеевна. Ей давно хотелось есть, и к этому моменту, вместо голода с никотиново-кофейным привкусом, она уже чувствовала только свою полную обессиленность.

– Вона госпожа, а мы холопы, чого тут сказывать! – неожиданно категорично заявил Дядя и, унимая дрожь в коленях, накрыл их руками.

Варвара Сергеевна решила пойти ва-банк:

– Я знаю, вы что-то видели и слышали! Вы должны мне об этом рассказать. Дело серьезное. Буду с вами откровенна: никто из домочадцев не знает, куда могла отправиться Алина Евгеньевна, а самое неприятное заключается в том, что никто не знает, по ее ли воле это произошло.

Слова Самоваровой не произвели на работягу впечатления. Он лишь запустил свою грязную пятерню в затылок, с удовольствием почесал его и, будто даже слегка нападая, неожиданно бойко спросил:

– А черняву вы запитувалы? Диляру? Она ж там в доме пасэтся, иноверка! – похоже, Дядя был не так прост и быстро сообразил, что, переведя стрелки на няньку, избавит себя от тягостных расспросов.

Варвара Сергеевна неожиданно растерялась.

Разговор с Дилярой входил в ее обязательные планы.

Но чтобы откровенно поговорить с этой тихой, старающейся быть как можно неприметнее женщиной, требовалась, как интуитивно чувствовала Самоварова, особая минута.

Кстати, где она сейчас?

Раз ребенка забрала бабушка, делать ей в доме нечего.

Вполне вероятно, что давно по-тихому ушла.

Как бы то ни было, хитрец добился своего: занервничав по поводу своей нерасторопности, Самоварова мысленно переключилась на Диляру и решила немедленно связаться с Жанной, уточнить, уехала нянька или нет.

Есть Варваре Сергеевне окончательно расхотелось.

35

Из дневника Алины Р. 15 мая

Ночью все меняется.

Люди, события, прожитое, а еще – возможное, но так и непрожитое – со всего словно снимается скорлупка. И в темноте комнаты, с вялой полоской лунного света из щели между штор, истина становится так близка, что, кажется, ее можно потрогать.

Я накосячила. Я не просто изменяла мужу – я позволила себе неистово любить. Чужого и аморального мужчину.

Большинство людей не знают, что такое страсть, и часто путают ее с похотью. Высунув языки, как голодные, дорвавшиеся до жратвы собаки, они судорожно дышат, жадными липкими пальцами срывают одежду и, неся охрипшими голосами тут же сливаемую в канализацию Вселенной чушь, яростно тычутся друг в друга.

Подлинная же страсть способна раздвинуть время.

Отзвук упавшей на пол сережки целую Вечность стоит в ушах. Любое произнесенное слово несет в себе единственную Истину, а тела… это лишь инструменты, позволяющие на бесконечные мгновения ухватить за бороду Создателя.

Не уверена, что желаю кому-то такое пережить.

Мне надо найти дорогу к Богу, пасть к Нему в ноги и раскаяться.

И только в этом случае, может быть, удастся очиститься.

Только как зовут этого Бога? А Его Сына? И был ли у него Сын?

И почему человечество, настрочив на эту темы миллионы книг, до сих пор не может прийти к какому-то общему, неоспоримому выводу?

На столь наивные детские вопросы я (и никто из тех, кого я знаю) так и не получила однозначного ответа…

Но когда плачу в одиночестве, я почему-то чувствую, что становлюсь чуть ближе к этому таинственному Богу.

По ночам даже слезы другие на вкус – они правильные, настоящие.

Но с наступлением утра скорлупка неизбежно появляется вновь и делает все привычным и двусмысленным: на вид – простым, внутри – опасным.

Иногда по ночам мне приходит в голову странная мысль о том, что только психически неуравновешенные люди могут быть (пусть лишь в какие-то моменты) абсолютно честны.

В своих пьяных припадках мать, бывало, орала мне, тогда еще школьнице: «Вали из этой трясины! Но не выходи замуж и не рожай, а то будешь, как я, всю жизнь мучиться и мучить близких!»

В., будто поймав сквозь годы этот разрушающий основы общества лейтмотив, облагородил его и, перепевая бархатным голосом искусителя, вещал, что счастье женщин, за которыми будущее, вовсе не в том, чтобы быть покорными служанками мужьям и детям. Мол, для нас, настрадавшихся в поколениях по самое некуда, пробил час высоко поднять голову и делать то, что хочется, а не то, что нам веками вдалбливали, выдавая за истину.

Его тогда уже тридцатилетняя дочь окончила Кембридж, вернулась в Россию и на момент нашего знакомства небезуспешно строила карьеру в израильской фармацевтической компании. Жила на две страны. Это не помешало ей в отсутствие мужа родить ребенка и через два месяца вернуться на работу, оставив малыша на попечение нянькам и бабушке, законной жене В. Кстати, тему жены (по косвенным признакам – классической домашней клуши) он ловко обходил стороной.

Интуитивно я понимала: со мной он мог быть тем, кем и был на самом деле – великодушным вампиром, который подрывает устои, одобряемые обществом, частью которого он являлся.

Ему не хватало страсти, а в протесте, который он ловко в меня подсадил, забурлила горячая кровь!

На свидания к В. я делала яркий (почти как в тот позорный месяц в клубе, когда пыталась танцевать стриптиз), несвойственный мне макияж.

Кроваво-красные губы, прокрашенные в три слоя густые ресницы, делающие взгляд томным, пленительные, взлетающие ко лбу дуги бровей.

Он бросал на меня короткий внимательный взгляд и, слегка улыбнувшись самому себе, тотчас на меня набрасывался.

Не скрою, наше соитие было столь оглушительным, что я даже не воспринимала его как измену: Андрей, с его в общем и целом здоровой потребностью во мне, существовал словно параллельно, а то, что происходило между мной и В., было в другом измерении. Почти как в детстве: придумаешь себе сказочный мир, в котором старый дубовый подсервантник напротив материной кровати превращается в ворчливого и мудрого старикана-короля, а рюмки и фужеры в его недрах – в подданных, которым, переставляя с полки на полку, я раздавала и титулы, и судьбы.

Здесь, в моем с В. мире, я была возлюбленной прекрасного Носферату, истаскавшегося в веках и истосковавшегося по любви.

Чем неистовей мы сплетались телами, тем меньше оставалось меж нами любых, о чем бы то ни было, разговоров.

После смерти моего отца В. совсем перестал спрашивать меня про Андрея, но в его пронизывающих взглядах и тяжких вздохах после наших безумных полетов я считывала конкретный месседж: «Как ты так можешь, любимая?»

И тогда я стала убеждать себя в том, что медленно, но верно обескровливаю самого важного и ценного человека в своей никчемной жизни.

А то, что он был вовсе не добрым доктором Айболитом, придавало его образу, во многом дорисованному моим воображением, дополнительную пикантную остроту. Рядом с ним я ощущала себя исключительной – я была не заурядной спасительницей зависимого от отца истеричного алкоголика, я стала Судьбой, с трудом отысканной сквозь века. Соткав это кисейное, но прочно защищавшее меня от не слишком счастливой реальности убеждение из многозначительных, то печальных, то полных страсти взглядов и вздохов возлюбленного, я придумала себе новую запредельную жизнь, где сумела стать единственной и неповторимой Женщиной.

В реальности же выхода у меня было два: оставить мужа и стать незаметной для общества любовницей (В. дорожил своей семьей, и мы встречались с ним в дешевых, на окраинах города, гостиницах – только тогда, когда ему это было удобно) или бежать от него прочь, в понятный и циничный мир Андрея.

Решение пришло само.

После очередного немого, но особенно острого укора со стороны В., я невероятным усилием воли стала игнорировать его эсэмэски.

Продержалась я неделю, а после он и сам перестал писать. К тому же это совпало с долгими новогодними праздниками, во время которых каждый из нас обязан быть с семьей.

Так прошел самый мучительный в моей жизни январь.

А в феврале я забеременела.

Элементарный арифметический подсчет показал, что от мужа.

36

Жанка хохотнула в трубку и, сквозь смех выслушав вопрос Самоваровой, предложила ей подняться на второй этаж и проверить, уехала ли Диляра.

В машине прораба задорным бабьим голосом разливалась какая-то попса.

– Вы скоро? – уточнила Варвара Сергеевна.

– Ха! Вы же сами нас отправили, вот мы и катаемся по округе, кафе с уличной террасой ищем. Вадик считает, что кофе без сигареты – деньги на ветер! А я хочу пирожное, где много крема, но мало теста, а еще хочу фреш морковный со сливками, а еще… – к счастью, отвлекшись на бубнеж Ливреева, она оборвала перечисление своих хотелок и снова оглушительно рассмеялась.

Судя по ее настрою, распоряжайка в очередной раз успела забыть про наличие у Ливреева жены и теперь явно наслаждалась моментом.

– Ясно. Приятного аппетита, – с невольным укором вздохнула Варвара Сергеевна. – Но в дом я без вас не пойду, а вы, если не затруднит, наберите няньке и выясните, где она находится.

– А че такого? – отбрыкивалась от ее просьбы распоряжайка. – Поднялись бы сами и посмотрели.

– У меня нет на то ни разрешения хозяина, ни, к счастью, санкции на обыск, – отбрила ее Варвара Сергеевна.

– Ох, ладно… Ща сделаем.

Через несколько минут от Жанны пришло сообщение, в котором говорилось, что Диляра, как и опасалась Варвара Сергеевна, покинула дом сразу после того, как уехали Тошка с бабушкой.

Звонить чернявой не было смысла.

Если уж она ушла так тихо, что никто из сидевших на террасе не услышал, то отвечать на сложные вопросы по телефону такой пугливый и робкий человек уж точно не станет.

«Садись, Варвара Сергевна, тебе два», – горько усмехнулась она про себя.

Впрочем, логика ей подсказывала, что по отношению к няньке сложно было выстроить какую-либо проекцию, которая бы связала ее с исчезновением Алины.

Варвара Сергеевна прикрыла глаза и попыталась мысленно воссоздать образ Диляры – неприметная маленькая женщина неопределенного, как это часто встречается у азиатских женщин, возраста, исполнительная и тихая. Да и одета более чем целомудренно.

Она вспомнила, какой жуткий испуг вызвала у няньки невинная игра в прятки в обществе знакомых ей мужчин.

Нет, такая даже в самой нелепой фантазии не смогла ни вызвать интерес Андрея, ни тем более спровоцировать его интерес. А кроме любовной интрижки ничего не приходило Варваре Сергеевне на ум. Алина, со слов Жанны, к няньке относилась с уважением, Андрей ей прилично платил. И вышли на нее Филатовы по рекомендации хороших знакомых.

«Есть возможность где-то найти и переправить мне фото паспорта няньки?» – не став на сей раз откладывать дело в долгий ящик, отбила Жанке Самоварова.

Через пару минут от распоряжайки прилетел нужный скан.

«Вы что, все дублировали за Алиной?» – удивилась Варвара Сергеевна.

«Нет. Просто повезло. Ей срочно нужен был постоянный пропуск в поселок, у Алины не было под рукой мобилы, вот я и сняла, переправила охране. Хорошо, удалить не успела)))»

«Вот уж действительно – повезло! – обрадовалась все еще расстроенная своей нерасторопностью Варвара Сергеевна. – Жанна, скиньте мне, пожалуйста, телефоны Андрея, Аглаи Денисовны, Вадика Ливреева и всех его работяг».

О том, что ей по-любому придется обратиться за дополнительной помощью к полковнику Никитину, интуиция подсказывала с самого начала.

Подержав телефон в руках, Варвара Сергеевна решила пока не звонить полковнику, а выбрать более подходящий момент.

Давно пришла пора вернуться к доктору.

Внутри неприятно заскребло.

Услышать сейчас Никитинское раскатистое «а-а-лло», всегда как будто раздраженное, словно его оторвали (и в большинстве случаев именно так и было) от сверхважных дел, а потом незаметно упасть в его голос, теплевший с каждой минутой разговора, было для нее куда более предпочтительным, чем, воротившись в гостевую хибару, наткнуться на угрюмое лицо Валерия Павловича.

Нет, дело было вовсе не в том…

Она уже не любила полковника как мужчину, и их личные отношения для нее стали давно отзвучавшей песней, но он остался ее другом и старшим товарищем, собратом по оружию, если можно так сказать. Лукавить с полковником ей не было ни малейшей нужды, с доктором же приходилось делать именно это…

Повернись их вчерашний ночной разговор на крыльце в иное русло, она, видит бог, охотно рассказала бы ему и про Алинин дневник и про то, как не прав Андрей в своей слепой и формальной правоте.

Но принципиальный доктор занял категоричную позицию.

Она и полюбила-то его в том числе за внутренний стержень и принципы, а теперь, выходит, его негибкое восприятие ситуации незаметно разводило их в разные стороны, вынуждая ее лукавить.

Может, все дело в сложившейся в большом доме обстановке? И оба они уже успели подцепить здесь вирус лжи и неискренности?

Самоварова вздохнула.

Она хорошо знала, что полковник Никитин не любил эсэмэситься, но все же вместо звонка решила ему написать.

«Привет! Если не затруднит, срочно пробей этот паспорт. Также мне нужна детализация звонков этих телефонов, начиная с прошедшего воскресенья».

Отправив сообщение, Самоварова встала и направилась в гостевой домик.

Не успела она затворить за собой тугую дверь хибары, как с неба, круша своим напором все вокруг, хлынул сильный, с порывистым ветром дождь.

Все небольшое пространство домика в считаные секунды погрузилось в полумрак.

Валерий Павлович сидел в старом кресле и согнувшись в три погибели, что-то сосредоточенно писал в своем едва подсвечивавшем комнату ноутбуке.

От темноты и голода у Самоваровой закружилась голова.

Она заставила себя подойти к плите и открыла стоявшую на ней кастрюльку. Нехотя съела пару ложек давно остывшей каши и вдруг, вдобавок к головокружению, ощутила озноб.

– Валер, от Андрея не было новостей?

– Еще нет, – не отрываясь от монитора, бросил он в ответ.

– С давлением что?

– В пределах нормы, а пульс высоковат.

– Но это же после прогулки?

– Вероятно, – кивнул он головой.

– Знаешь, я посплю немного.

– С тобой все в порядке? Может, и тебе давление измерить? – оторвался он наконец от монитора.

– Все нормально, – отмахнулась Варвара Сергеевна. – Просто немного устала.

Валерий Павлович нахмурился, но лекцию о ее неправильном отношении к своему организму читать не стал – то ли действительно был поглощен работой, то ли все еще обижался за то, что она предпочла его обществу Жанкино.

* * *

Наконец приснилась Алина.

За окном бесновалось ненастье – дождь и ветер, словно поставив себе целью смести все живое с лица земли, разбушевались не на шутку.

Когда Варвара Сергеевна, проспав целый час, очнулась, она увидела, что на окна домика успели налипнуть листья, мелкие ветки и хвоя.

Картина была чудовищно-завораживающей: как будто, пока она спала, в мире случился конец света, и теперь его мертвые останки в виде зелено-коричневого мусора, тягостно скребя стекло, испускали предсмертные вздохи.

– Дождь кончился? – потирая глаза, выкрикнула она в полумрак комнаты, туда, где обнадеживающим огоньком по-прежнему светился ноутбук доктора.

– Дождь! – хмыкнул Валерий Павлович. – Пока ты спала, был самый настоящий ураган! А у Филатовых, похоже, одну из водосточных труб на доме сорвало.

– Как же ты разглядел? – привстав с кровати, она кивнула головой на заляпанные, почти наглухо, ошметками зелени окна.

– Не разглядел. Когда ливень стих, услышал глухой стук снаружи. В любом случае, надо идти и смотреть.

– Андрею напиши, может, надо срочно кого-то вызвать из управляющей компании.

– Он уже сам написал. Будет через пару часов. И о поездке расскажет при встрече, – хмуро уточнил доктор.

Самоварова откинулась на подушку и зажмурилась – надо срочно, во всех деталях, вспомнить сон…

Там, во сне, за окнами комнаты на втором этаже большого дома тоже бушевал ураган.

Посредине хозяйской, метров в пятьдесят, спальне, стояла кровать под белым молочным балдахином, натянутым на деревянные, выходившие из спинок кровати столбы с насеченными на них мужчинами и женщинами, слившимися в позах «Камасутры».

Ураган за окном был такой силы, что балдахин над кроватью пузырился и колыхался, а фигурки на столбах, казалось, ожили и, напуганные природной стихией, принялись исступленно отдаваться друг другу.

Андрей лежал в разобранной постели.

Вид у него был, как у человека, испытывающего серьезную головную боль: лежа на спине, он напряженно вытянулся, а ко лбу его была прилеплена мокрая тряпка. Алина сидела посреди кровати и, судя по страдальческой гримасе, искажавшей его лицо, говорила мужу что-то неприятное. Голос ее звучал тихо, но уверенно.

Впрочем, в вое ветра и шуме ливня слов было не разобрать.

После очередной произнесенной особенно эмоционально фразы Андрей, кряхтя, повернулся к жене спиной.

Тогда она закрыла лицо руками и горько-горько заплакала.

Ее терзала какая-то острая, невыносимая боль.

Но Андрей лишь крепко зажмурил глаза.

И вдруг из кожи Алины начала стремительно расти шерсть, а ее ухоженное личико стало на глазах превращаться в звериную морду.

Андрей натянул на себя одеяло и укрылся с головой.

Хищница, в которую превратилась молодая женщина, казалась некрупной и красивой – даже в полумраке комнаты, подсвеченной лишь парочкой прикроватных бра, было видно, как блестела ее чистая и умасленная, словно у породистой собаки перед выставкой, серебристая шерсть.

Сомнений не было – на кровати, повернув морду к едва сдерживавшему натиск чудовищной грозы окну, сидела, нетерпеливо перебирая передними лапами, самая настоящая волчица.

И тут она дико взвыла и, прыгнув, оказалась на подоконнике.

Порывистый ветер, будто подчинившись чьей-то осознанной воле, распахнул окно настежь, и волчица выпрыгнула вон из комнаты.

Деревья за окном тряслись и качались с такой силой, словно, не силах совладать со стихией, сами хотели погибнуть и поскорее освободиться от охваченных паникой листьев, которые, не сумев удержаться, стремительно падали на землю, чтобы наконец обрести в ней покой, но вновь взметались вверх с порывами ветра.

Под окнами опасно поблескивали не два, а четыре волчьих глаза – оказалось, что волчицу выманил наружу сухощавый, облезлый, но все еще казавшийся сильным, с тяжелой умной мордой волк. Взвыв напоследок, они вместе скрылись в ненастье.

Андрей же, трясясь в лихорадке, быстро отбросил одеяло и раздраженно приказал кому-то принести ему водки с перцем и градусник.

Самоварова встала и, преодолевая головокружение, прошла в ванную комнату. Ее тут же вырвало. Но легче ей не стало: сильнее всего было ощущение отчаянья и боли, которые пронизывающим холодом сжимали ее изнутри.

«Алина жива!» – стучало и пульсировало в ее раскаленной от боли голове.

Так или иначе ценой своего резко пошатнувшегося здоровья ей удалось поймать нужный канал…

Для начала надо было успокоиться, а затем найти предлог, чтобы до приезда Андрея остаться одной и вернуться к изучению дневника.

Варвара Сергеевна решила пойти на хитрость: выйдя из ванной, она посетовала доктору на то, что у нее расстроился желудок, и попросила его обратиться за помощью к Ливрееву (который, по ее прикидкам, уже привез Жанку обратно в дом и пережидал там сейчас грозу), чтобы съездить в ближайшую аптеку за лекарством.

Выслушав ее просьбу, Валерий Павлович, продолжая задумчиво хмуриться, измерил ей давление, которое оказалось всего лишь немного пониженным. Порекомендовав ей поспать еще, Валерий Павлович отыскал в коридоре чьи-то резиновые сапоги и отправился в большой дом на поиски прораба.