Текст книги "Картонные стены"

Автор книги: Полина Елизарова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)

37

Из дневника Алины Р. 16 мая

Утром мучительно захотелось яичницы с колбаской и хлебушком, какую когда-то готовила мать.

Тохе очень понравилось, зря я тревожилась на этот счет.

Когда любишь, всегда тревожишься, разве нет?

Вот ты, мой неведомый друг, если кого-то любишь, ты же думаешь о том, хорошо ли сейчас объекту твоей любви, сыт ли он, тепло ли ему, радостно ли ему живется?

Из всего вышеперечисленного мои родители беспокоились только насчет еды.

«Ты ела в саду?» – глухо роняла мать, стоя у плиты ко мне спиной и толча в голове свои безрадостные мысли так же остервенело, как толкла в кастрюльке картофельное пюре.

Я чувствовала – ей почти всегда плохо, и я почти никогда не хотела есть в собственном доме.

«Мать сварила щи. Тебе разогреть?» – спрашивал отец, не отрываясь от книги.

«Нет, спасибо, я после школы поела у Маши».

У Маши, помню, было вкусно.

Воздушные пирожки с мясом или рыбой, бефстроганов в сливочном соусе, густой ароматный рассольник, мясо по-французски с тягучей сырной корочкой и даже домашний торт «Наполеон».

Машина мать, не слишком образованная и совсем некрасивая женщина, проверяла ее уроки, не пропускала ни одного собрания в школе и по ночам шила ей платья.

А Машиного папу любили и уважали все ее ухажеры – он пытался стать для них своим, чтобы всегда быть в курсе, с кем она проводит время.

Теперь, конечно, я знаю: это был фасад, за которым скрывалось то многое, чего я тогда не понимала.

Как только Маше исполнилось восемнадцать, ее родители развелись – оказалось, у ее отца на протяжении многих лет была другая женщина.

Но они привили Маше любовь и заботу о ближнем.

Даже после развода ее отцу удалось сохранить с Машей и ее братом прекрасные отношения.

В двацать пять у Маши было двое детей, успешный муж, кошка, собака и загородный домик. Хотелось бы верить, что ее семья все так же крепка, как десять лет назад, когда мы случайно пересеклись в центре города и успели немного поболтать.

Мы привносим уже в собственную семью ровно то, что сумели взять из родительского дома.

Наверное, именно поэтому я так часто спрашиваю Андрея, не голоден ли он, и постоянно ругаюсь с сыном из-за того, что тот не хочет доедать суп или кашу.

А больше мне нечего привнести, остальное я должна придумать сама, оттолкнувшись от выжженной земли с покосившимся домиком.

17 мая

Айфон сведет меня с ума.

Иногда так и хочется, особенно днем, когда у всех вдруг обостряется активность, зашвырнуть его подальше в лес, навсегда.

Повальный невроз нашего века: засыпать по вечерам и вставать по утрам только после того, как из мобильного в очередной раз извлечена вся бесконечно поступающая в него инфа – сообщения из вайбера и ватсапа, ящиков яндекса и мейла, напоминания о штрафах и оплате коммунальных услуг, ворох ненужных предложений и поздравлений из сервисов и банков… А еще уведомления фейсбука, инстаграма и, будь они неладны, допотопных «Одноклассников», от которых я, как, впрочем, и от других соцесетей, напрочь забыла пароль.

Конечно, все эти пароли я когда-то записала.

Но так как с тех пор поменяла уже не один айфон, каждый раз, чтобы начать его с чистого листа и таким образом пытаясь, как от старого хлама, освободиться от устаревшей инфы, я опрометчиво удаляла все прежние, в том числе с нужными паролями, заметки.

Весь этот поток информации незаметно, будто через тоненькую трубочку отсасывает твою энергию, которой и так с каждым часом беготни по делам и изнуряющего стояния в пробках становится все меньше.

В., как ни крути, мудрее меня, мудрее многих…

Его никогда не было в соцсетях.

Он предпочитал расплачиваться наличными и обходился без кредитов.

И даже в этих, казалось бы, мелочах, сказывалась наша разница в возрасте.

Я все собираюсь рассказать о его болезни.

Ты не сомневайся, мой неведомый друг, я вовсе не преувеличиваю, когда говорю, что В. панически боялся солнечного света.

Если с сентября по апрель он испытывал еще умеренный дискомфорт, то с мая и все последующие за ним теплые летние месяцы он не выходил из дома или госпиталя, передвигаясь между этими двумя точками только на авто с кондиционером. Само собой, ни на какой отдых в морские края он ездить не мог, а гулял только в пасмурную погоду.

Будучи крепким профессионалом в своей области, он так и не смог найти либо озвучить для меня причину, которая привела его к столь необычной форме невроза.

Лет двадцать назад, когда это только началось, он обследовал все, что мог.

Ставили ему и вегето-сосудистую дистонию, и запущенный шейно-грудной остеохондроз, а позже, когда появился этот популярный нынче диагноз, ВБН – у него нашли проблему с венозным оттоком.

Множество людей в наше время имеют проблемы с шеей и сосудами, но мало кто боится того, что дает жизнь всему, что есть на земле, – обыкновенного солнечного света.

Активное солнце заставляло его испытывать такое же мучительное состояние, какое мне впервые пришлось испытать в том торговом центре, – приступы панической атаки.

Дело было, конечно, не в венозном оттоке, а в его глубоком внутреннем конфликте.

Помнишь, я цитировала Анастасию Д.: «Энергия, заблокированная в травме, рано или поздно выльется в телесный синдром».

Аэрофобия, агорафобия, акрофобия, гелиофобия, кардиофобия, клаустрофобия и канцерофобия, неофобия и обезофобия, пениафобия, скопофобия и социофобия, и даже филофобия с гинофобией – вот лишь неполный перечень психологических клещей, которые в наше и без того сумасшедшее в своей скорости время изводит множество людей, загадочными названиями прикрывая серьезный внутренний диссонанс.

Хотя В. категорически не любил жаловаться и вообще рассказывать о себе, я предполагаю, что его внутренний конфликт заключался в борьбе между до конца не истребленным, искренним желанием помочь больному и слишком частым сознанием тщетности любых врачебных усилий.

Да и от денег, которые приносили ему в конвертах подавленные диагнозом родственники, он, уверена, не отказывался.

Все хотят денег, врачи не исключение.

И еще, уж коль начала об этом: психиатры, психотерапевты и психологи, они тоже должны быть только за деньги!

Раз тело лечат за звонкую монету, почему же душу должны лечить каким-то иным способом?

А изощренные попытки кому-то помочь по «велению сердца» – всего лишь реализация собственных комплексов псевдомозгоправов.

К сожалению, среди них попадаются и врачи, и ты, как в детстве, упрямо веря в доброго доктора Айболита, клюешь на эту удочку.

Расковыряв меня тогда до мяса, В. рискнул показать мне другую меня, но что с этим делать и как мне с этим дальше жить, не сказал.

Он только часто повторял, что я должна за себя побороться.

Но у меня что тогда, что теперь, не было для этого ни опыта, ни возможностей, ни сил.

38

Доктора не было минут сорок.

За это время Самоваровой не удалось прочесть дневник до конца: изучала она его вдумчиво, впитывая в себя каждое слово и часто возвращаясь к уже прочитанному.

Пресли, уютно примостившийся у нее в ногах поверх одеяла, чуть слышно посапывал во сне и, похоже, был единственным, кто был рад прошедшему урагану – почти забросившая его хозяйка наконец снова была рядом.

Боясь потревожить своего любимца, Варвара Сергеевна аккуратно выпростала ноги из-под одеяла. Пресли вопросительно мыркнул, но покидать свое ложе не стал.

Стакан родниковой воды и чашечка крепкого кофе вернули ее к жизни – недомогание прошло, оставив во всем теле лишь легкую слабость.

Варвара Сергеевна сделала разминку – покрутила влево-вправо головой, глубоко вдохнув-выдохнув, несколько раз наклонилась до пола. После чего решила принять душ и привести себя в порядок – вскоре им с Валерием Павловичем предстоял визит в большой дом.

Она застыла над так и не разобранным до конца чемоданом, решая, что ей лучше надеть.

В этот момент и вернулся доктор, держа в руках два увесистых пакета.

– Варь, я взял регидрон и активированный уголь, а если не поможет, здесь еще есть антибиотик. Мало ли, какую заразу ты могла подцепить в этом бардаке…

Варвара Сергеевна усмехнулась.

Валерий Павлович будто считал ее мысли насчет «заразы», только эту заразу подцепила не она, а доктор, и зараза та была ментального характера. А имя ей – сексизм.

Впрочем, Самоваровой не хотелось сейчас цепляться к словам и выяснять отношения.

Она через силу улыбнулась:

– Спасибо, Валер, посмотрим по самочувствию. Мне намного лучше.

– Кстати, проблемы с кишечником могло вызвать и твое упавшее давление.

– Скорее всего, – для проформы согласилась она.

– Надо бы еще раз померить, – кинулся было к лежащему на столике тонометру доктор.

Варвара Сергеевна остановила его рукой:

– Давай не будем устраивать здесь походный лазарет. Я же сказала, мне лучше. Ну-ка покажи, что ты там накупил!

– Взял вот разных круп, каши варить, бездрожжевого хлеба и для киселя тут… – выкладывая на столешницу продукты, перечислял доктор.

Валера был очень заботлив, что с самого начала поразило Самоварову, о которой, что в ее официальном, давно канувшем в Лету браке, что в нестабильных отношениях с полковником Никитиным, никто никогда не заботился. Правда, во время и после долгой болезни о ней заботилась дочь, но мужская, не терпящая пустой суеты забота – нечто совсем иное.

И за эту простую заботу, на которую счастливицы-жены не обратили бы внимания, Варвара Сергеевна готова была простить доктору многое.

Самоварова с облегчением почувствовала, как ее недовольство стало потихоньку отступать.

«Главное сейчас не загоняться насчет Валеры. Мужчина и женщина что в проявлении эмоций, что в оценочных суждениях – два разных полюса, и никогда мы друг друга не поймем», – примиряюще подумала она.

Тем не менее за девчонок, Жанну и Алину, против которых так или иначе здесь было настроено почти все мужское население, ей было обидно.

Типичная мужская логика проста и примитивна ровно до той поры, пока самим мужчинам, с виду несложным и скорым на поступки, не становится по-настоящему плохо.

По истечении периода влюбленности тонкие настройки сбиваются, растворяясь в нехитрых аккордах, – просьбы и пожелания любимых женщин часто откладываются на потом, а то и вовсе пролетают мимо всегда озабоченных глобальными проблемами мужских умов.

Рабочие дела и сугубо мужские увлечения, даже игровые приложения в компе и телефоне постепенно вытесняют душевные разговоры с любимой женщиной. Цветы становятся неотъемлемым атрибутом праздника, а к долгожданному походу в ресторан непостижимым образом присоединяется толпа друзей и родственников. Проблемы детей, независимо от возраста, всегда важнее собственных, а радость от привычных мелочей подменяется гонкой за всевозможными приобретениями.

Терять мы всегда начинаем незаметно.

А понять другого пытаемся слишком поздно.

Любовь, как правило, существует лишь в прошедшем времени – ах, ну да, это же была она!

И пока любовь медленно умирает рядом, мы, отбиваясь от настойчиво скребущего душу подсознания, делаем вид, что все хорошо, даже если это давно уже не так.

Нет, от Валеры она ни за что не отречется!

Не позволит костлявым стереотипам и привитым обществом штампам украсть у нее счастье, к которому столь долго и безнадежно шла.

Но для начала ей надо самой разобраться в том, что случилось в большом доме, с Алиной и Андреем, и только после этого можно выйти на откровенный разговор с Валерой.

Ведь сказал же вчера Андрей, что любил и любит, и хоть в этом, немногом из сказанного за вечер, похоже, был совершенно искренен.

Просто у всех разные представления о любви.

* * *

Под властью какого-то особого, нахлынувшего внезапно настроения Варвара Сергеевна облачилась в черное трикотажное платье, которое было ей очень к лицу. Обтягивающий верх с вырезом «лодочкой» подчеркивал небольшую, сохранившую красивую форму грудь, а расклешенная от талии, струящаяся по ногам юбка визуально делала фигуру еще стройнее. На губах была помада – любимого ярко-красного цвета.

В отсутствие нормального зеркала Варвара Сергеевна крутилась перед стеклянной створкой узкого шкафчика, набитого пережитком советской эпохи – аляповатой керамической и гжельской декоративной посудой, вероятно, свезенной сюда прежними хозяевами. С удовольствием поймала на себе восхищенный взгляд Валерия Павловича:

– А тебе даже бледность идет. Как ты себя чувствуешь?

– Милый, честно, намного лучше!

– Варь, – доктор замялся, – давай определим какой-то реальный срок… Сегодня суббота, и если сейчас мы узнаем, что Алины у матери нет, нам бы лучше завтра отсюда уехать. Если честно, я обеспокоен твоим состоянием.

– Каким состоянием? Каюсь, я не поела с утра, а потом начался этот адский ураган, и ты совершенно прав, у меня немного упало давление, вот и все!

– Варь… Пока ты спала, я наблюдал за тобой. Ты вертелась, как в горячке, потела… Даже Пресли несколько раз вскакивал и уходил, правда, потом возвращался. Эта история плохо отражается на твоем здоровье. И я, если честно, сто раз успел проклясть себя за то, что втянул тебя в это дело… Сидела бы сейчас на даче, писала бы свои истории…

– Я пишу не фантастику, я пишу о жизни, а для этого нужно ее проживать, разве не так, Валер?

– Вот именно, черт подери! Я вижу, как ты заморочилась судьбой этих двух, по сути, бездельниц!

– Ах, вот оно как… – На лбу Самоваровой залегла сердитая складка. – То есть ты считаешь, что растить ребенка, заниматься хозяйством и чисто мужской работой – ремонтом дома – это не серьезные дела, а так, развлечения?

– Ну все, успокойся, – пошел на попятную доктор, – не цепляйся к словам. Просто с Жанкой ты проводишь в два раза больше времени, чем со мной, а про эту Алину, похоже, думаешь круглосуточно!

– Валера, – Самоварова вновь почувствовала, как в ней упрямо завозилось вроде бы уже отпустившее раздражение, – насколько я помню, нас сюда не на отдых позвали. Да, я такая, какая есть, и меня уже не переделать. Я все пропускаю через себя и по-другому не могу. Так я и жила, когда работала в органах, я вообще только так и умею жить! – горячилась она.

– Но ты давно уже не работаешь в органах, – возразил доктор.

– А что это меняет? Если я за что-то берусь, то не умею делать это вполсилы.

– Но в твоем возрасте, да еще, ты уж меня прости, с изрядно потрепанной нервной системой тебе прежде всего необходим нормальный режим дня и спокойствие духа! – Доктор сбавил обороты и заговорил с ней немного приторным, неестественным для его возбужденного состояния тоном, будто на приеме в своем кабинете.

Самоварова усмехнулась:

– Клистир-сортир и чего-то там еще? Так примерно? Да я сдохну скорее, чем позволю своим мозгам переключиться на программу «почетная старость».

– Сатир, – не думая, брякнул Валерий Павлович.

Самоварова, с ее быстрым и гибким умом, мигом оценила его каламбур и улыбнулась:

– Ладно. Давай мы оба не будем заводиться. К тому же наш воинственный сатир должен быть уже на подъезде к дому.

Доктор подошел к ней и приобнял за талию:

– Чудачка ты моя… Да никто не предлагает тебе такую унылую программу! Сама додумала – сама обиделась, так? Я просто переживаю за тебя.

– Валер, – мягко отстранилась от него Самоварова, – что-то мне подсказывает, что Алины в Калуге нет… И именно это мы скоро услышим от Андрея… Но я тебе обещаю: как только у меня сложится определенная картина, я тебе первому об этом сообщу. А пока дай мне время и не будь занудой. И девчонок ради красного словца не обижай. А от пониженного давления, расстройства желудка и тревожных снов еще никто не помирал.

– Ой, не скажи! – начал было снова возражать ей доктор, но Самоварова, не дав ему продолжить, прильнула щекой к его щеке:

– Я, правда, очень ценю твою заботу, но я взрослая тетка, большую часть жизни прожившая не как надо, а как умею, – вспомнила она недавние Жанкины слова. – Если ты тогда меня принял такой, какая я есть, то сейчас уже поздно что-то менять… Не волнуйся и дай мне довести дело до конца. Домой поедем тогда, когда я узнаю, где Алина и что с ней случилось. Ты же не против?

– Можно подумать, ты оставляешь мне выбор, – вздохнул он и выпустил ее из своих объятий.

Доктор тоже успел переодеться для визита в большой дом, и теперь, деловито осмотрев себя с ног до головы, он нагнулся и вытер с кроссовки маленькое грязное пятнышко.

«Педант и зануда», – подумала, впрочем, уже без прежнего возмущения Самоварова.

Мобильный в руке Валерия Павловича дрогнул и запел небесным голосом Элвиса.

 
May be I didn’t treat you
Quite as good as I should…
 

Пресли напряг ушки и, одобрительно мыркнув, с важным видом запрыгнул в старое, полюбившееся доктору кресло.

– Мы уже выходим, – ответил доктор Андрею.

Варвара Сергеевна взяла в руки зеленый портсигар, а Валерий Павлович, наскоро покопавшись в дорожной аптечке, выудил оттуда упаковку афобазола и, недолго думая, сунул во внутренний карман пиджака.

39

Из дневника Алины Р. 18 мая

Преодолевая страх перед возможной панической атакой, спустилась в цоколь, разбирать коробки.

Коробка под номером 6 оказалась набитой старыми вещами из прежней квартиры, которые я не сумела отдать или выбросить.

На самом дне нашла желтые лакированные туфли, в которых в последний раз приезжала к В.

Прижала к себе и поняла – их я не выброшу никогда.

40

«И психиатры должны быть только за деньги», – посмотрев на Валерия Павловича, вспомнила Самоварова недавно прочитанные в дневнике Алины слова. В этом доме он оказался по давнишней, не подвергаемой сомнению дружбе, и потому его годами наработанные профессиональные приемы здесь затухали, уступая место обычным человеческим эмоциям, которые по ходу длинного и странного рассказа Андрея то и дело проступали на его лице.

Да уж, удивиться и расстроиться собравшимся в большом доме было от чего.

Жанна, словно пытаясь себя обезопасить после вчерашнего, втиснулась на стул между доктором и Варварой Сергеевной.

Но Андрей почти не глядел на нее, как, впрочем, и на Самоварову.

На обеденном столе стояла бутылка хорошего выдержанного виски, который хозяин, прежде чем все расселись, хмуро выудил из барного шкафа.

Варваре Сергеевне было очевидно, что Андрей уже успел выпить – об этом говорило его порозовевшее лицо, водянистый взгляд голубых глаз и небрежно расстегнутые верхние пуговицы рубашки.

Распоряжайка, прекрасно ориентировавшаяся в доме, молча притащила под виски стаканы с широким дном и лед в специальной чаше с торчавшими из нее серебряными щипчиками.

Обстановка с самого начала была такой накаленной, что никто не хотел спотыкаться о лишние вопросы, каждый лишь с нетерпением ждал от прибывшего информации.

То, что поведал Андрей, впрочем, как и тональность его рассказа, звучало весьма удручающе, и услышанное вызвало еще больше вопросов, чем было накануне. Обращался он в основном к доктору, время от времени бросая на него красноречивые взгляды.

– Вот, честно, если я и ожидал там кого-то найти, то разве что выжившую из ума алкоголичку. Но еще более я ожидал, даже искренне надеялся, что этой женщины не существует! Типа, ошибочка вышла, и Попова Татьяна Андреевна уже несколько лет как покоится на кладбище, – наконец начал Андрей свой невеселый рассказ. – Но нет, дядя Валер, она в самом деле жива! И даже относительно здорова, – разрывая тишину в столовой, выплескивал он слова срывающимся от возбуждения голосом.

– Относительно – это как? – тут же уточнил доктор и, не став ждать особого приглашения, откупорил бутылку, плеснул всем присутствующим виски в стаканы. Хозяин, кивком поблагодарив, тут же жадно приложился к спиртному.

– Ну как, блядь… Худая она, как высохшая старуха. – Андрей грохнул на стол свой мигом опустевший стакан и вытянул вперед дрожащий мизинец. – Достаточно энергичная, но выглядит… А ведь она еще совсем не старая!

Варвара Сергеевна не отрывала взгляда от его лица.

Было видно, что ему действительно очень плохо.

Мысли у него явно путались, и, словно приказывая им собраться, он молча барабанил пальцами по голове.

– В каком доме она живет? – решилась прервать паузу Самоварова.

– Убогая пятиэтажка на отшибе областного городка, – отвечал он, уставясь в одну точку. – Нет, эту жесть надо было видеть! Невозможно описать, какая вонь стоит в подъезде! Раздолбанные ступеньки, обшарпанные нищеебенские двери… Пока поднимался на гребаный четвертый этаж, мне встретился не лестнице еле живой, слепой, приволакивающий ногу старик.

– Андрюх, – доктор сделал внушительный глоток из стакана, – мы тут все, чай, не во дворцах с прислугой живем. Ты разве не помнишь, какие в твоем родном городе можно было встретить подъезды? Никого из нас засранным подъездом не удивишь. Так что давай ближе к сути. Мы все здесь с самого утра волнуемся! – поторопил Валерий Павлович.

– Да уж, человек – такая скотина, что очень быстро, привыкая к хорошему, забывает о плохом, – безучастно согласился с ним Андрей и снова замолчал, силясь сфокусировать взгляд на какой-то ускользающей от него точке.

– И что же это за женщина? Расскажи нам, Андрюша, – ласково попросил доктор. Чтобы помочь ему выйти из ступора, он решил вернуться к прежней роли старшего мудрого товарища.

– Вероятно, она была красива… – глухо отозвался Андрей. – Алинка на нее похожа: то ли чертами лица, то ли разрезом глаз, черт его знает чем, но похожа! По крайней мере, никаких сомнений в том, что передо мной ее биологическая мать, у меня не возникло. Я позвонил в дверь, как ты понимаешь, тыча пальцем в небо – ведь по указанному в отчете адресу могли жить другие люди, и их могло не оказаться дома. Но мне повезло, – оскалился он, – или не повезло! Даже толком не расспросив, кто пришел, открыли сразу. И я сразу понял: это – она. Живая космическая тварь! – Его глаза лихорадочно заблестели.

– Она что, имеет длинный щуп или какой-то особый цвет кожи? – на полном серьезе уточнил удивленный доктор.

Андрей, будто сдерживая икоту, неприятно расхохотался, прикрыв кулаком рот:

– Пять баллов, дядя Валер! Плесни-ка мне еще, нет, я лучше сам… – Он привстал и схватился за бутылку. – За долгую дорогу к ней я чего только не передумал: казнил Алинку за ее дикую ложь, проклинал себя за черствость, но уже совсем на подъезде к дому понял: виновата во всем только она, эта так называемая мать! И если с моей Алинкой случилось что-то плохое, то гореть ей вовеки в аду! Так я подумал, и вся наша жизнь, все то хорошее, что было между нами, вдруг пронеслось перед глазами… И тогда, блядь, я понял, какое я ничтожество: потому что не сумел стереть с лица земли тварь, что отравляла жизнь моей жене. Нет, вы себе не представляете, что она несла!

– Кто, Татьяна Андреевна? – допытывался доктор.

– Видишь ли, она мне про мужиков своих имела наглость рассказывать! Спокойненько так, отстраненно… При этом она еще мыла пол! – Голос Андрея сорвался до хрипоты. – Жалкая, убогая тварь решила, что должна открыть мне на жизнь глаза! Мне! Нет, я сейчас снова поеду к ней! – вдруг загоготал он. – К этой женщине-призраку, к ожившей королеве дерьма, царице безумия! И мы продолжим разговор!

– Тише, тише… – Валерий Павлович вышел из-за стола и, подойдя к Андрею, положил ему руку на плечо. – Сегодня ты никуда не поедешь, – тихо и властно приказал он. – И поздно уже, и дорога неблизкая. Да и мы в тебе нуждаемся. Мы тоже волнуемся, мы имеем право знать подробности.

Но Андрей, вывернувшись из-под руки, его как будто не слышал. Он схватил в руки мобильный:

– Алло, Витя? Ты далеко уехал? Давай-ка, рули назад. Какая, к черту, температура? У ребенка есть мать, пусть она его и лечит. Ах, в аптеку! А мать ребенка туда не может сбегать? А-ха-ха, мать! – уже разговаривая сам с собой, сотрясался Андрей в истерическом смехе. – Ладно, дуй в свою аптеку, я поеду сам!

– Никуда ты не поедешь, ты выпил! – убеждал его доктор, слегка удерживая рукой.

– Дядя Валер, она же считает себя героиней, пострадавшей в битве с жизнью революционеркой! Нет, мы с ней явно не договорили… Я просто настолько охерел, что даже не нашел, что ей ответить!

– Так что она сказала про Алину? – мягко гнул свою линию Валерий Павлович.

– Нет ее там и не было! Она дала мне понять, что я дерьмо и дурак и что моя жена сбежала от меня с молодым любовником… И при этом, сука, ты бы видел, в ее руках была тряпка, грязная тряпка! Она отжимала ее в ведро, насаживала на швабру и продолжала с каким-то ненормальным выражением морщинистого лица возить ею по своему сраному полу!

– А Ткачук дома был? – встретившись с взглядом доктора, вступила Варвара Сергеевна.

– А это еще кто? А, Ткачук… Нет, он позже пришел. Обмылок такой забитый, «здрасте – до свиданья», да вот и все. Налей-ка мне еще, дядя Валер… Пожалуйста.

– Налью. И тебе и себе. Но прежде соберись и перескажи нам внятно все, что она тебе наговорила.

– Ой… Эта ведьма, короче, спросила, давно ли мы с Алинкой в браке, а потом развела демагогию на тему того, что это было пустой тратой времени, что мы, так же, как и миллионы семей, гнием заживо, что бабе, как и мужику, нужна сексуальная свобода, что детей лучше рожать одиночкам, готовым посвятить себя только ребенку, что однополые браки давно пора официально регистрировать, что в бога верят только дремучие дураки, и еще сказала, что ей начхать, кто я такой…

Выпалив это на одном дыхании, Андрей обессиленно прижался к руке доктора, но тут же вспомнив, что они с доктором не одни, попытался придать лицу воинственно-серьезное выражение.

Жанка, почувствовав его состояние, импульсивно подскочила со стула. Встав рядом с доктором, она ласково погладила своего старинного приятеля по спине:

– Андрюша, это, конечно, полный пипец… Но нам сейчас необходимо сосредоточится и понять, может ли эта ведьма все-таки знать, где наша Алинка…

– Уйди ты! – Андрей утер рукавом рубашки вспотевшее лицо и, стряхнув с себя Жанкину руку, уставился на фото Алины:

– Не мог я ей ответить, понимаешь, – оправдывался он перед немым портретом. – Я просто стоял и глотал в себя эту хрень. А сейчас вот поеду и застрелю ее! Одной тварью на земле станет меньше, а меня отец отмажет, – скалился в пустых угрозах его пьяный рот. – Жаннет, найди у своих работяг лопату. Закопаю эту тварь прямо у подъезда! Девонька моя… Как же ты там мучилась, пока не ушла, пока не нашла меня… Теперь я понял, почему ты так героически меня от этого ограждала. Какой еще молодой любовник?! Откуда?! Мы же так классно жили! Так веселились, что этой ведьме и не снилось. Мы были счастливы как дети… – задыхающимся голосом выкрикивал он портрету, а затем обернулся и схватил Жанку за руку. – Эй, ну ты же это помнишь, а? Помнишь наш фан? А танцы в пять утра в баре на крыше? А небо рассветное, невероятное, будто боженька перед нами калейдоскоп крутил? И впереди у нас была огромная счастливая жизнь!

– Помню, Андрюша, помню, – послушно кивала головой Жанка, имевшая солидный опыт общения с нетрезвыми мужчинами.

– А че мне эта убогая тогда втуляла, а?! Она втуляла, что мы врем друг другу ради ребенка! Моя душа, да что душа, весь я, со всеми потрохами, всегда был Алинкин! У нас и с сексом всегда все было в порядке, вы поняли? Бабе дом нужен, семья и преданный муж. И мужику нужна женщина! Ща, погодите…

Андрей схватил со стола мобильный и, тыча в дисплей дрожащими пальцами, принялся в нем что-то искать.

Через несколько секунд телефон поймал блютуз, и на всю столовую из спрятанных по верху кухонной мебели колонок полилась лихая музыка.

Андрей с грохотом отодвинул стул и, дерзко схватив распоряжайку за талию, попытался пуститься с ней в пляс под звуки зажигательной сальсы.

Жанна быстро поймала нужный ритм и уже сама, охваченная его внезапной истерикой, принялась выводить неверно перетаптывавшегося на месте Андрея на правильные шаги.

– «Малагэнья салероса-а-а!» – пытаясь перекричать динамик, выкрикивал на всю столовую Андрей. – Давай, Жаннет, жарь по полной!

Если отбросить предысторию, картина, которую вынуждены были наблюдать Самоварова и доктор, была бы комедийно-уморительной: Андрей, в бледно-розовой рубашке и темно-синих деловых брюках, нескладно топтался на месте и, смачно прихлопывая в ладоши, как какой-нибудь киношный прапорщик или разудалый комбайнер, пытался двигать своим длинным телом, а грудастая, растрепанная распоряжайка активно крутила бедрами все в тех же надетых с утра и успевших запылиться на стройке спортивных штанах. Включившись в этот диковатый танец, Андрей вдруг начал так яростно напирать на девушку, что Жанка пару раз ударилась об угол стола, но продолжала все так же быстро двигаться в такт и вести его за собой, уверенная в том, что тем самым ему помогает.

Варвара Сергеевна старалась не смотреть в их сторону – Андрей был жалок, ну а Жанку, бросавшую на них с доктором глуповато-извиняющиеся взгляды, ей было искренне жаль. Варвара Сергеевна машинально взяла со стола свой стакан с виски. Обожавшая Тарантино, Самоварова, конечно, быстро узнала эту мелодию из фильма, в котором справедливость в лице высокой и жадной до крови блондинки восторжествовала. Обжегший нутро напиток был хоть и крепок, но действительно хорош.

– Ты сможешь его успокоить? – бросила она взгляд на доктора, плюхнувшегося на стул рядом. – Афобазолом тут, боюсь, не отделаешься. Посильнее что-нибудь есть?

– Посильнее сейчас только это! – Валерий Павлович кивнул головой на стакан в ее руке. – Ну а то, что посильнее, с алкоголем лучше не мешать.

– Боюсь, ему нельзя пить, – констатировала очевидное Варвара Сергеевна.

В ответ Валерий Павлович лишь вяло огрызнулся:

– Не драться же ты мне с ним предлагаешь?

– Конечно, нет.

– Его сейчас уже не остановишь, раз капля в рот попала. Да он еще в состоянии шока… Тебе не показалось, что к моменту нашего прихода он был уже подшофе? – Самоварова удрученно кивнула. – К великому сожалению, ты оказалась права, Алины у матери нет. А мы-то с тобой что будем делать? Давай решать. – Валерий Павлович придвинулся к ней вплотную. – Уезжать нам надо. Знал бы раньше, каким он стал, ни в жизнь бы не поехал, тем более с тобой, – торопливо бросал слова доктор, не любивший, как и все мужчины, оправдываться за свои неудачные решения. – А девица эта, – бросил он взгляд на портрет Алины, – небось и дала от него деру из-за пьянки.

– Он мне вчера сказал, что давно сошел с большой дистанции, – усмехнулась Самоварова.

Андрей успел сменить музыку, и теперь на всю столовую орала «Крошка моя» группы «Руки верх!».

– А эту помнишь?! – тряс он за плечи ошалевшую Жанку. – Ну че встала-то, как неродная? Помнишь, как мы на вашей кухне отрывались?

Громкая музыка неприятно закладывала уши, а из-под шкафов и подоконников Варваре Сергеевне слышался тяжелый, сдавленный шепот – обрывки фраз из Алининого дневника удивительным образом перекрывали в ее голове ревущую на всю столовую песню.