Текст книги "Скала"

Автор книги: Питер Мэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц)

– Ты его держишь, Артэр?

И знакомое пыхтение Артэра:

– Да.

Они бегом перетащили меня через дорогу и спрятались в канаве.

Я не помню, как долго мы пролежали в грязи и ледяной крошке, скрытые высокой травой. Казалось, прошла вечность. Мы видели, как собираются местные – в халатах и резиновых сапогах, – освещая фонарями витрину магазина и дорогу вокруг нее. И слышали испуг в их голосах: ведь в окне магазина застряла шестифутовая тракторная шина, хотя вокруг не было ни души. Наконец они решили, что в магазин никто не вламывался, но в полицию все же надо позвонить. Когда все разошлись по домам, Дональд и Артэр подняли меня на ноги, и мы поплелись домой через торфяное болото. Дональд остался со мной в тени холма у ворот, пока Артэр ходил за моим велосипедом. Я чувствовал себя более чем отвратительно, но знал, что ребята сильно рисковали, возвращаясь за мной.

– Почему вы вернулись?

– Ну, во-первых, это была моя дурацкая затея, – вздохнул Дональд. – И я не позволю тебе отдуваться за всех.

Он на мгновение замолк. Я не мог видеть его лица, зато слышал гнев и досаду в его голосе:

– Однажды я оборву крылья проклятому Ангелу Макритчи.

По чьей вине шина из Свэйнбоста оказалась в витрине магазина Кробоста, так никто и не узнал. Но полиция не собиралась отдавать конфискованную покрышку обратно, поэтому самым лучшим в том году стал костер Кробоста.

Глава пятая

I

Легкий ветерок обдувал лицо Фина, когда он поднимался по узкой дороге, ведущей к деревне. Он бросил взгляд на подножие холма и увидел, как Ганн возвращается в Порт-оф-Несс, чтобы забрать машину. Фин чувствовал первые капли дождя на лице, но черное небо впереди уже начало светлеть, и он решил, что ливня можно не опасаться.

Был еще только август, но некоторые уже развели огонь в очагах. Ветер принес с собой густой, «домашний» запах торфяного дыма, который ни с чем не спутаешь. Фин унесся мыслями обратно в детство. Просто удивительно, как сильно изменился он сам и сколь неизменным осталось место, где он вырос. Фин чувствовал себя призраком в собственном прошлом, бродящим по улицам детства. Он почти ожидал увидеть, как они с Артэром сворачивают с церковной дороги и направляются к магазину подножия холма, чтобы потратить карманные деньги. Детские голоса заставили его повернуть голову. Он заметил двух маленьких мальчиков, играющих на самодельных качелях рядом с домом, около которого он остановился. Оттуда выбежала молодая женщина, чтобы успеть до начала дождя снять с бельевой веревки развевавшуюся на ветру одежду.

У поворота гордо возвышалась церковь, обращенная к лежащей у холма деревушке и полям, спускающимся к морю. Пока Фина не было на острове, около церкви появилась большая покрытая щебнем автостоянка. На въезде и выезде она была защищена от овец и их помета специальными решетками, а свеженанесенная разметка была призвана помочь верующим парковаться по-христиански аккуратно. Как раз сегодня люди собирались в церковь, некоторые приходили издалека. Черные полы плащей завивались вокруг их ног; одна рука придерживала шляпу, в другой была Библия.

От парковки к большому двухэтажному особняку – дому пастора – шли ступени. Дом построили еще в те времена, когда Церковь обязывала своих сынов иметь три общие комнаты и пять спален: три для семьи, одну для заезжих священников и одну для использования в качестве кабинета. Из дома открывался великолепный вид на северную оконечность острова вплоть до указующего перста маяка. Зато он был полностью открыт для гнева Господнего, в какой бы форме тот ни обрушивался с небес: даже священ ников не щадила погода острова Льюис.

Дорога еще полмили поднималась в гору за холмом и шла вдоль края утесов; дома Кробоста были словно нанизаны на нее. Хотя отсюда их не было видно, но Фин знал, что дом Артэра и земельный участок его родителей всего в нескольких сотнях ярдов. Впрочем, он не был уверен, что готов сейчас идти туда. Поэтому, открыв ворота, Фин пересек автостоянку и направился к ступеням, ведущим к дому пастора.

Он несколько раз постучал в дверь и позвонил в колокольчик, но никто не ответил. Он толкнул дверь, за ней оказалась мрачная прихожая.

– Эй! Есть кто дома?

Но его встретила только тишина. Фин снова закрыл дверь и осмотрел окрестности церкви.

Она была построена из огромных блоков, вырубленных из местных скал, и выглядела по-прежнему весьма внушительно. С обеих сторон располагалось по маленькой башенке, а над сводчатыми дверями возвышалась колокольня. Впрочем, колокола на ней не было. И Фин не помнил, чтобы он когда-то был: колокола выглядели легкомысленно и, возможно, слишком отдавали католицизмом. Все окна тоже были сводчатые: два над главной дверью, по одному с каждой стороны от нее и по четыре в боковых стенах. Высокие и безыскусные. Кальвинистский аскетизм не допускал никаких цветных витражей. Никаких изображений. Никаких крестов. Никакой радости.

Двойные двери были приоткрыты, и Фин вошел в холл, где священник обычно встречал паству и провожал людей, пожимая всем руки. Облицованное темным лакированным деревом, с вытертыми половицами, это место было мрачным и безрадостным. Тут пахло пылью, отсыревшей одеждой и временем. Казалось, за тридцать лет запах не изменился. Сразу вспоминались долгие воскресные дни, когда родители заставляли Фина слушать полуторачасовые гэльские псалмопения, которые прерывались пламенной проповедью и возобновлялись в шесть вечера. Днем ему еще приходилось два часа отсиживать в воскресной школе. А когда он не ходил ни в церковь, ни в воскресную школу, он должен был сидеть дома, пока отец читал Библию на гэльском.

Фин шел знакомым с детства путем. Зайдя в церковь, он двинулся мимо жестких деревянных скамей, ряды которых рассекал надвое проход, к огражденному возвышению, на котором угрюмые старейшины обычно пели псалмы. Над ним возвышалась кафедра – резной помост, к которому с другой стороны поднималась круговая лесенка. Стоя там, пастор как бы утверждал свою власть над простыми смертными, угрожая им вечным проклятием каждое воскресенье. Неделями он твердил им, что спасение в их собственных руках, если только они вверят себя Богу.

Фин, казалось, почти слышал гэльские псалмы, древние напевы, исполняемые без аккомпанемента, звучали нестройно для непривычного уха. Но было в них что-то завораживающее. Что-то от земли, природных сил, от борьбы за существование с неизвестными шансами на успех. Что-то от людей, среди которых он вырос. Достойных людей, в молитвах выражавших признательность за нелегкую, но наполненную смыслом жизнь. От одного этого воспоминания по коже пробежал холодок.

Фин услышал стук, который, казалось, наполнил церковь и отразился от галереи, что с трех сторон опоясывала здание. Металл по металлу. Он удивился, но потом заметил, что звук исходит из радиаторов, установленных вдоль каждой стены. Центральное отопление тут появилось недавно. Так же, как и двойные рамы в высоких окнах. Вероятно, сейчас на воскресных службах было теплее, чем много лет назад. Фин вернулся в холл рядом со входом и увидел, что дверь в дальнем его конце открыта. Стук раздавался откуда-то из-за нее.

За дверью оказалась бойлерная. Дверца большого работающего на мазуте котла была открыта, решетка снята, благодаря чему обнажились причудливые внутренние механизмы. Рядом стоял открытый ящик с инструментами, на бетонной подставке котла были разложены вытащенные из него детали. Под котлом лежал мужчина в синем комбинезоне и пытался ослабить крепления отводящей трубы, ожесточенно стуча по ней разводным ключом.

– Прошу прощения, – извинился Фин, – я ищу преподобного Дональда Мюррея.

Мужчина в комбинезоне вздрогнул и резко сел, ударившись головой о дверцу котла:

– Черт!

Фин увидел белый воротник священника там, где комбинезон распахивался на груди, открывая шею. А еще он узнал угловатое лицо и копну нечесаных песочных волос: они стали реже, и в них проглядывала седина. На лице, утратившем мальчишескую привлекательность, вокруг рта и глаз появились складки.

– Вы нашли его, – мужчина прищурился, пытаясь разглядеть Фина, но тот стоял против света. – Чем могу помочь?

– Для начала пожать мне руку, как это обычно принято у старых друзей, – ответил тот.

Преподобный Мюррей нахмурился и встал, пристально всматриваясь в лицо знавшего его незнакомца. А потом в его глазах мелькнул огонек узнавания:

– Боже милосердный. Фин Маклауд! – Он крепко пожал протянутую руку. Его лицо расплылось в улыбке, и Фин узнал в нем того мальчика, с которым дружил много лет назад.

– Дружище, как же здорово снова видеть тебя. Как здорово! – и он действительно думал именно так. Но вот пришли другие мысли и затуманили его улыбку. И когда она окончательно исчезла с его лица, он договорил:

– Давно не виделись.

Фин не мог поверить, когда Ганн сказал ему, что Дональд пошел по стопам отца, став пастором Свободной церкви Кробоста. Но вот доказательство стояло перед ним, хотя поверить от этого было не легче.

– Около семнадцати лет. Но даже если бы прошло семьдесят, я бы никогда не подумал, что ты наденешь пасторский воротник. Ну, разве что на костюмированную вечеринку с проститутками.

Дональд немного склонил голову:

– Бог указал мне на мои ошибки и наставил на верный путь.

Ошибки, упомянутые Дональдом, заставили его надолго сойти с прямой дорожки. Он и Фин уехали в Глазго одновременно. Только Фин поступил в университет, а Дональд окунулся в мир шоу-бизнеса. Он работал с некоторыми известными музыкальными группами восьмидесятых, но потом все пошло наперекосяк. Выпивка стала важнее работы, и агентство разорилось. Не обошлось и без наркотиков. Однажды они встретились на вечеринке, где Дональд предложил ему кокаин. И женщину. Конечно, он был пьян; его глаза, когда-то полные жизни, казалось, потухли. Фин слышал, что после ареста и уплаты штрафа за хранение наркотиков Дональд покинул Шотландию и отправился на юг, в Лондон.

– Что же, ты подхватил curám? – спросил Фин.

Дональд оттирал с рук мазут, старательно избегая взгляда Фина:

– Мне не нравится это выражение.

Это состояние было настолько распространено на острове, что для него даже нашли специальное слово. Curámв переводе с гэльского буквально означает «тревога». Но для верующих, «рожденных заново» оно означало что-то, что можно подцепить. Как вирус. В какой-то мере оно им и являлось – вирусом, поражающим разум.

– Мне всегда казалось, что все закономерно, – продолжал Фин. – Сначала – промывание мозгов в детстве, потом – яростное отторжение и беспутная жизнь. Выпивка, наркотики, женщины… – Он помолчал. – Звучит знакомо, не правда ли? А потом, как неизбежные последствия разговоров об адском пламени и проклятии, проснулись вина и страх. Тогда-то Бог и заговорил с тобой, и для всех желающих причаститься к этой беседе ты вдруг стал очень дорог и необходим. Ведь так и было, да, Дональд?

– Когда-то ты мне нравился, Фин.

– А ты мне нравился всегда, Дональд. С тех самых пор как остановил Рыжего Мердо, когда он меня бил.

Фину хотелось спросить, почему Дональд так растрачивает свою жизнь. Впрочем, он знал, что Мюррей-младший до этого разменивал ее на наркотики и выпивку. Может, для него это была своеобразная плата по счетам. В конце концов, мало у кого накопилось столько претензий к Богу, как у Фина. Он смягчился:

– Прости меня.

Дональд не был склонен к всепрощению:

– Ты тут по какому-то делу?

Фин печально улыбнулся:

– Убить столько времени на учебу, поступить в университет, чтобы потом бросить его и стать копом. – Он горько усмехнулся. – Отличный поворот сюжета, не так ли?

– Я слышал, – Дональд был настороже. – Но ты так и не сказал, зачем ты здесь.

– Я расследую убийство Ангела Макритчи, Дональд. Сюда направили именно меня, потому что он был убит точно так же, как человек, чье дело я расследую в Эдинбурге.

Улыбка пробежала по лицу Дональда – проблеск его былого «я».

– И ты хочешь знать, не моих ли это рук дело?

– А это был ты?

Дональд засмеялся:

– Нет.

– Просто когда-то давно ты сказал, что оборвешь Ангелу Макритчи его чертовы крылья.

Улыбка Дональда испарилась:

– Мы в доме Господнем, Фин.

– А почему это должно меня волновать?

Дональд посмотрел на него, потом наклонился и начал собирать инструменты обратно в ящик:

– Это из-за тетки-атеистки ты отвернулся от Бога?

Фин покачал головой:

– Нет. Она была бы рада видеть меня таким же счастливым атеистом, каким была сама. Но я попал к ней слишком поздно, когда был уже инфицирован: единожды уверовав, очень сложно переломить себя. Я просто перестал верить, что Бог добр, вот и все. И единственный, кто виноват в этом, – сам Бог.

Дональд повернулся и взглянул на Фина с недоумением. Тот вымученно улыбнулся:

– Та ночь на пустоши, когда Он забрал моих родителей. Конечно, в то время я был просто ребенком. Сейчас, по здравом размышлении, я понимаю, что все это чушь. Такие вещи просто случаются в жизни. И не единожды, – добавил он горько. – Но бывает, я не могу избавиться от чувства, что Бог все-таки существует. И тогда я могу только злиться.

Дональд вернулся к своим инструментам:

– На самом деле ты пришел не затем, чтобы спросить, не я ли убил Ангела Макритчи. Так?

– Ты не слишком-то его жаловал.

– Его многие не жаловали. Но это не значит, что они были готовы убить его, – он замолк, взвешивая в руке молоток. – Но если ты хочешь знать мое мнение… Не думаю, что для мира это была такая уж большая потеря.

– Не слишком по-христиански с твоей стороны, – сказал Фин, и Дональд бросил молоток в ящик. – Это из-за всего, что мы терпели от него в детстве? Или потому, что твоя дочь говорит, будто он ее изнасиловал?

Дональд встал.

– Он ее действительно изнасиловал. – Он был готов к обороне и словно приглашал Фина поспорить.

– Это бы меня не удивило. Именно поэтому я хочу знать, что произошло.

Дональд обошел его и направился в холл:

– Думаю, что ты сможешь найти это в полицейском рапорте.

Фин последовал за ним:

– Я предпочел бы услышать все из первых уст.

Дональд остановился, развернулся и сделал шаг к бывшему однокласснику. Он все еще был на добрых три дюйма выше Фина: больше шести футов ростом – и достаточно крепок, чтобы поднять восемнадцать стоунов [2]2
  Около 114 килограммов.


[Закрыть]мертвого веса Макритчи на веревке, перекинутой через балку лодочного ангара в Порт-оф-Нессе.

– Я не хочу, чтобы ты или кто-то еще снова говорил с ней об этом. Этот человек изнасиловал ее, но в полиции ей просто не поверили. Так что на ее долю хватило унижений.

– Дональд, я не собираюсь унижать ее или обвинять во лжи. Я просто хочу ее выслушать.

– Нет.

– Слушай, я не хочу настаивать, но это расследование убийства. Так что, если мне понадобится поговорить с ней, я это сделаю.

Фин видел отцовский гнев, горевший в глазах Дональда, но тот волевым усилием подавил его:

– Ее сейчас здесь нет. Она в городе с матерью.

– Тогда я вернусь позже, возможно, завтра.

– Знаешь, может, было бы лучше, если бы ты вообще не возвращался.

Фин почувствовал холодок угрозы в словах Дональда. В нем с трудом можно было узнать того мальчика, что вступился за него, когда над ним издевались. Который рисковал своей шкурой, возвращаясь за ним в ночь, когда Ангел Макритчи избил и бросил его рядом с магазином Кробоста.

– Почему? Потому что я могу докопаться до истины? А чем она опасна, Дональд? Знаешь, если бы Макритчи изнасиловал мою дочь, я бы захотел взять дело в свои руки и разобраться с ним.

Дональд молча смотрел на него, а потом покачал головой:

– Не могу поверить, что ты считаешь меня способным на такое, Фин.

– Тем не менее я бы хотел знать, где ты был в субботу вечером.

– Твои коллеги уже опрашивали меня, так что ты все найдешь в их отчете.

– Я не могу определить, врет ли рапорт, а вот с людьми обычно получается.

– Я был там, где всегда нахожусь по вечерам в субботу: писал дома воскресную проповедь. Если ты спросишь мою жену, она это подтвердит, – Дональд подошел к двери и открыл ее, давая понять, что разговор окончен. – В любом случае, воздавать грешникам по заслугам – не моя задача. Бог сам выберет кару для Ангела Макритчи.

– Возможно, уже выбрал.

Фин вышел и оказался посреди бушевавшей стихии: дождь разошелся не на шутку, причем падал почти параллельно земле.

К тому времени как Фин дошел до машины Ганна, припаркованной на церковной стоянке, он был абсолютно мокрый. Волнистые волосы слиплись от дождя, вода текла по лицу и шее. Он упал на пассажирское сиденье и захлопнул дверь. Ганн включил печку и взглянул на него:

– Ну как?

– Расскажите, что случилось в ту ночь, когда Макритчи якобы изнасиловал девушку.

II

Полицейские ехали обратно в Сторновэй. Голубые, черные и лилово-серые лоскутья облаков были разбросаны по всему небу. Дорога уходила за горизонт; далеко впереди пробивающиеся из-за туч солнечные лучи подсвечивали косые полосы дождя.

– Это произошло около двух месяцев назад, – сказал Ганн. – Донна Мюррей с приятелями пила в клубе Кробоста.

– Мне казалось, вы говорили, что ей всего шестнадцать.

Ганн бросил на Фина взгляд, проверяя, не шутит ли он:

– Вы слишком долго здесь не были, мистер Маклауд.

– Это незаконно, Джордж.

– Был вечер пятницы – там было не протолкнуться от народа. Многие девушки были старше восемнадцати, да и в любом случае, никому не было до этого дела.

Солнечный свет неожиданно пробил угрюмые облака, и дворники размазали его по лобовому стеклу вместе с дождем. По левую сторону от дороги над пустошью появилась радуга.

– Сначала все шло как обычно: легкий флирт, не более. Как всегда, когда гормоны у подростков смешиваются с алкоголем. Макритчи сидел на своем обычном месте за барной стойкой и, подперев рукой подбородок, рассматривал девушек. Не верится, что после того, как он столько лет травился пивом, у него еще играли гормоны, – Ганн усмехнулся. – Вы видели, в каком состоянии была его печень.

Фин кивнул. Даже будучи подростком, Ангел много пил.

– Короче, Донна, судя по всему, в тот вечер привлекла его внимание. Непонятно, с чего он решил, что понравился ей, но он предложил купить ей выпивку. Она отказалась. Вообще, я думаю, этим бы все и закончилось, если бы кто-то не упомянул мельком, что она дочь Дональда Мюррея. Это его раззадорило.

Фин мог представить, как это могло позабавить Макритчи: наложить лапы на девушку, зная, что это обязательно дойдет до Дональда.

– Остаток вечера он изводил ее, покупая напитки, к которым она не притрагивалась, пытаясь приобнять и делая непристойные предложения. Всем ее друзьям ситуация казалась очень смешной. Никто не видел в Макритчи реальной угрозы: всего лишь жалкий старый пропойца. Но Донну это действительно бесило: он мешал ей веселиться. Вот она и решила пойти домой. Ее приятели потом сказали, что она выбежала из бара крайне недовольная. Но никто, кроме бармена, не заметил, что минутой позже Макритчи соскользнул со стула и направился следом за ней. Вот с этого момента версии произошедшего начинают расходиться.

Они проехали группу девочек-подростков, спрятавшихся под бетонным навесом автобусной остановки на Саут-Делл. Такие конструкции были особенностью Льюиса: с плоскими крышами и четырьмя открытыми отсеками, разделенными перегородками, они защищали от ветра независимо от того, с какой стороны он дул. Фину вспомнилось, что их называли «столиками для великанов». Подростки – на вид ровесники Донны – очевидно, ехали в Сторновэй развлекаться. Алкоголь и юношеские гормоны… Фин был уверен: никто из этих девочек понятия не имеет, как опасен может быть этот коктейль.

– Между тем, как Донна вышла из клуба, и тем, как она пришла домой, прошло около тридцати пяти минут, – сказал Ганн.

Фин выдохнул, сжав губы:

– Поход домой должен был занять не больше десяти минут.

– Семь, если быть точным. Полицейский потом специально засекал время.

– И что же произошло за эти полчаса?

– Согласно показаниям Донны, Макритчи грязно домогался ее. Это ее слова. Донна вернулась домой «растерзанной». Это слово употребил ее отец. Лицо красное, косметика смазалась… Она плакала и что-то лепетала, как дитя. Отец вызвал полицию, и ее забрали в Сторновэй для дачи показаний и медицинского осмотра. Вот тогда она впервые и заговорила про изнасилование. Так что домогательство превратилось в изнасилование по пути из Несса в Сторновэй. Мы, конечно, как обычно, попытались установить природу домогательств. Но когда мы начали выяснять детали, девочка впала в истерику. Впрочем, она подтвердила, что Макритчи силой уложил ее на землю и засунул свой пенис ей во влагалище. Нет, она не давала на это согласия. И да, она девственница или была ей, – Ганн бросил на Фина тяжелый взгляд. – Буду с вами честен, мистер Маклауд. Ни на ней, ни на ее одежде не нашли крови, а также признаков того, что она лежала на влажной земле. На руках не было видимых кровоподтеков, одежда не была сырой и грязной.

Фин был озадачен:

– А что показал медосмотр?

– В том-то и дело, мистер Маклауд: она не согласилась на медосмотр. Заявила, что это слишком унизительно. Мы предупредили ее, что вряд ли против Макритчи выдвинут обвинения, если у нас не будет физических доказательств или свидетельских показаний. Единственный свидетель, которого мы смогли найти, сказал, что Макритчи пошел в направлении, противоположном тому, в котором двинулась Донна. А поскольку она отказалась от осмотра…

– Что сказал ее отец?

– О, он поддержал ее во всем. Сказал, что она имеет право отказаться от врача, если не хочет проходить осмотр. Мы объяснили ему положение дел, но он все равно не собирался убеждать ее делать то, чего она не хочет.

– А как он себя при этом вел?

– Я бы сказал, что он был зол. Той злостью, что кипит глубоко внутри. Внешне он казался вполне спокойным. Даже слишком. Как вода за плотиной до того, как откроются шлюзы, – Ганн вздохнул. – В любом случае, следователи опросили всех, кто был в клубе тем вечером, но не нашли никого, кто мог бы подтвердить версию Донны. Дело остается открытым, но фактически его уже сдали в архив, – Ганн качнул головой. – Естественно, дерьмо смердит: информация просочилась, и пошли слухи. Так что многие уверены, что Макритчи изнасиловал девочку.

– А как вы сами считаете?

– Мне бы хотелось сказать, что он виновен, мистер Маклауд. Судя по тому, что я слышал о Макритчи, он был редкостным ублюдком. Но вы же видите: нет никаких доказательств.

– Я спрашивал не о доказательствах, Джордж. Мне интересно ваше мнение.

Ганн крепко держал руль обеими руками:

– Я скажу свое мнение, мистер Маклауд, если это останется между нами, – мгновение он колебался. – Я думаю, девчонка соврала.

III

Пансион «Парк Гест Хаус» стоял посреди домов из песчаника напротив отеля «Сифорт». Это было темное каменное здание в дождевых потеках, огороженное черным кованым забором. В нем находился один из лучших ресторанов города; над его залом устроили некое подобие оранжереи, чтобы максимально использовать летнее солнце. Во время летнего солнцестояния там можно было даже в полночь есть под розовеющими от солнца облаками.

Фин объяснил, что гостиная этажом ниже не слишком подходит для их беседы, и Крис Адамс неохотно провел Фина в свой маленький одиночный номер на втором этаже. Половицы скрипели под ногами, как снег. Адамс держался скованно и, казалось, испытывал некоторый дискомфорт, поднимаясь по лестнице. Фин не ожидал, что его собеседник окажется англичанином: того выдавал мягкий акцент жителя Домашних графств. Высокий и худой, с очень светлыми волосами, он был приблизительно тридцати лет от роду. Для того, кто проводит большую часть времени вне дома, ратуя за благополучие животных, у него был слишком нездоровый цвет лица. С этой благородной бледностью контрастировали желтеющие синяки под глазом и на скуле. На Адамсе были мешковатые вельветовые брюки джемпер с надписью про то, что съесть деньги невозможно. У него были необыкновенно длинные, почти женственные пальцы.

Адамс придержал дверь, пропуская Фина, а потом убрал со складного стула одежду и бумаги, чтобы гость мог сесть. Комната была похожа на эпицентр бумажного взрыва: к стенам пристали тысячи клочков бумаги и клейкой ленты. Карты, памятки, вырезки из газет, стикеры – чего там только не было. Фин не был уверен, что хозяин отеля обрадуется, увидев такое. Кровать была завалена книгами, папками и тетрадями. Ноутбук на комоде у окна соседствовал с очередными документами, пустыми пластиковыми стаканчиками и остатками китайской еды на вынос. Из окна открывался вид на Джеймс-стрит и устрашающую конструкцию из стекла и бетона – отель «Сифорт».

– Я и так уделил полиции гораздо больше времени, чем вы заслуживаете, – пожаловался Адамс. – Вы ничего не делаете для того, чтобы арестовать человека, избившего меня. А потом, когда оказывается, что он мертв, обвиняете меня в его убийстве!

У него зазвонил мобильный, и он, извинившись, снял трубку. Сказав собеседнику, что сейчас занят и перезвонит позже, он выжидающе посмотрел на Фина:

– Ну? Что вы хотите знать на сей раз?

– Я хочу знать, где вы были в пятницу, двадцать пятого мая этого года.

Это выбило Адамса из колеи:

– А зачем вам это?

– Мистер Адамс, пожалуйста, просто скажите, где вы были в тот день.

– Понятия не имею. Мне надо проверить по ежедневнику.

– Так сделайте это.

Адамс взглянул на Фина со смесью испуга и раздражения. Что-то недовольно бормоча, он присел на край кровати; пальцы его изящно заплясали по клавиатуре ноутбука. Экран ожил, на нем появилась страница ежедневника. Адамс перешел от понедельного отображения к помесячному и быстро перемотал страницы с августа до мая:

– Двадцать пятого мая я был в Эдинбурге. В тот день у нас была встреча с местными представителями Королевского общества по предотвращению жестокого обращения с животными.

– Где вы были вечером того дня?

– Я не знаю. Вероятно, дома. Я заношу в ежедневник только то, что касается работы.

– Мне необходимо подтверждение ваших слов. Кто-нибудь может выступить в качестве свидетеля.

Глубокий вздох, а затем:

– Я думаю, Роджер может знать. Мы вместе снимаем квартиру.

– Тогда я рекомендую вам связаться с ним, а потом – со мной.

– Что, черт возьми, все это значит, мистер Маклауд?

Фин проигнорировал вопрос:

– Имя Джон Сиврайт вам что-нибудь говорит?

Адамс не задумался ни на секунду:

– Нет, не говорит. Вы собираетесь объяснить мне, в связи с чем меня допрашивают?

– Ранним утром двадцать шестого мая на улице, примыкающей к Лейт-Уок, был найден тридцатитрехлетний юрист, специалист по правам собственности. Его задушили, подвесили на дереве и выпотрошили. Как вы знаете, всего три дня назад здесь, на острове Льюис, Ангуса Джона Макритчи постигла почти в точности такая же участь.

Воздух толчком вырвался из горла Адамса:

– И вы хотите знать, не я ли разъезжаю по Шотландии, потроша людей? Я? Это смешно, мистер Маклауд. Просто смешно.

– Разве я смеюсь, мистер Адамс?

Тот посмотрел на Фина с напускным недоверием.

– Я спрошу Роджера, что мы делали в тот вечер. Он вспомнит: он более организованный, чем я. Могу я еще чем-то вам помочь?

– Да. Я хотел бы знать, за что Ангел Макритчи избил вас.

– Ангел? Так вы его называете? Да он отправится скорее в преисподнюю, чем в рай! – Адамс нахмурился. – Я уже сделал официальное заявление.

– Я его не слышал.

– Сейчас уже нет смысла расследовать нападение, ведь преступник теперь вне досягаемости даже для вас.

– Просто расскажите мне, что произошло, – Фин старался не выказывать нетерпения. Но что-то в его тоне все же задело Адамса, который опять вздохнул, на этот раз еще более театрально:

– Одна из ваших местных газет – «Гебридиан» – опубликовала статью о том, что я приехал на остров, чтобы организовать демонстрацию против ежегодной охоты на птенцов олуши на Ан-Скерр. Там убивают около двух тысяч птиц. Люди забираются на утесы и душат беззащитных бедняжек, пока родители птенцов, как безумные, кружат рядом, оплакивая своих малышей. Это жестоко. Бесчеловечно. Даже если это традиция, то ей не место в цивилизованной стране в двадцать первом веке.

– Если опустить лирику и перейти к фактам…

– Я полагаю, что вы, как и все в этом богом забытом месте, за сохранение традиции. Это как раз то, чего я не мог ожидать: ни один человек на острове не поддержал меня. А я рассчитывал привлечь местную оппозицию, чтобы пополнить наши ряды.

– Мясо птенцов считается деликатесом. Это может казаться вам варварством, но птиц забивают так, что они умирают почти мгновенно.

– Палками с петлей на конце и дубинками? – Адамс скривил губы в отвращении.

– Они очень эффективны.

– Откуда вам знать?

– Вообще-то я тоже этим занимался.

Адамс скривился, будто проглотил лимон:

– Значит, обсуждать это с вами было бессмысленно.

– Хорошо, а теперь не могли бы мы вернуться к нападению?

У Адамса снова зазвонил мобильный, и он ответил:

– Адамс… А, это ты, – он понизил голос. – Вы в Уллапуле? Отлично. Когда прибывает паром? Я встречу вас у терминала, – он смущенно глянул на Фина. – Слушай, я перезвоню тебе позже: у меня сейчас полиция. Да, снова, – он закатил глаза. – Хорошо. Чао.

Адамс бросил телефон на кровать и извинился, хотя вовсе не чувствовал себя виноватым.

– Ваши демонстранты приезжают?

– Да, если хотите знать. Это не секрет.

– Сколько?

– Нас будет двенадцать – по одному на каждого члена команды охотников.

– И что вы будете делать? Устроите лежачую забастовку перед траулером?

– Очень смешно, мистер Маклауд, – Адамс опять скривился. – Я знаю, что мы не сможем остановить их. По крайней мере, не в этом году. Но мы можем повлиять на общественное мнение. В нашем распоряжении пресса и телевидение, и мы вещаем на всю страну. Если мы сможем убедить шотландское правительство отозвать их охотничью лицензию, то тогда все это станет незаконным. Таким, как вы, просто запрещено будет ходить на утесы и убивать бедных птиц.

– И вы сказали все это в интервью «Гебридиан»?

– Да, сказал.

– Это сделало вас популярным.

– Моей ошибкой было позволить им напечатать мою фотографию. Потерял анонимность.

– И что же произошло?

– Я отправился в Несс разведать ситуацию. Обычно траулер отплывает из Сторновэя, но мужчины Кробоста едут туда из Порт-оф-Несса. Я хотел сделать несколько фотографий местности – так, на всякий случай. Допускаю, что было несколько неосмотрительно остановиться на ланч в «Кросс Инн»: кто-то узнал меня по фотографии в газете. И знаете, мистер Маклауд, я не привык, чтобы со мной так разговаривали.

Фин подавил непрошеную усмешку:

– Вы с кем-то там говорили?

– Я пару раз заблудился и был вынужден спрашивать дорогу. Последний человек, с которым я говорил до нападения, был из маленькой гончарной мастерской под Кробостом. Странный господин, такой заросший. Я не уверен, что он был трезв. Я спросил, как мне найти дорогу к гавани. Он объяснил, и я вернулся к машине. Она стояла всего лишь в двадцати ярдах ниже по дороге. Вот тогда-то это и произошло.