Текст книги "Скала"

Автор книги: Питер Мэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)

Кто-то протянул Ангелу готовый косяк, тот зажег его, втянул дым и задержал его в легких. Выдохнув, он спросил:

– Ты знаешь, что в этом году коком буду я?

Я не знал. Правда, на Скерре Ангел уже был, а его отец, Черный Мердо, много лет плавал туда в качестве кока. Но в феврале он погиб при несчастном случае на траулере. Если бы я дал себе труд подумать, я бы понял, что Ангел должен был пойти по стопам отца. Мужчины Несса делали это из поколения в поколение.

– Не бойся, – обещал Ангел, – ты получишь свою долю уховерток в хлебе. Обещаю!

Когда он ушел, парни начали передавать по кругу еще один косяк. Мне к этому времени было уже нехорошо, а после пары затяжек сарай начал вращаться вокруг меня.

– Мне пора, – выдавил я, вывалился в холодный ночной воздух, и меня немедленно стошнило во дворе. Я прислонился к стене, прижимая лицо к холодному камню, и подумал: боже, как же я доберусь домой?

Мир вокруг виделся размытым. Не знаю, как я добрался до дороги на Кробост. Свет фар большой машины пригвоздил меня к обочине, и я застыл на месте, как кролик. Когда машина проехала, порыв воздуха опрокинул меня в канаву. Дождя не было несколько недель, но торф способен удерживать воду; коричневая жижа застыла на дне канавы толстым слоем. Я мгновенно измазал и одежду, и лицо; ругаясь и сплевывая, я выкарабкался на колючий дерн. Казалось, я пролежал там несколько часов, хотя на самом деле могло пройти всего несколько минут. Но этого хватило, чтобы насквозь промерзнуть на холодном северном ветру. Когда я, стуча зубами, поднялся на четвереньки, на дороге появилась еще одна машина. Я отвернулся и закрыл глаза, чтобы хоть как-то укрыться от яркого света. Машина остановилась, я услышал, как открывается дверь, а потом голос:

– Во имя Господа, сынок! Что ты тут делаешь?

Большие руки подняли меня, поставили на ноги, и я обнаружил, что смотрю в нахмуренное лицо Гигса Маколея. Он провел рукой по моему лицу, стер гряз рукавом комбинезона.

– Фин Маклауд! – Гигс наконец узнал меня. Он почувствовал исходящий от меня запах спиртного. – Боже мой! Ты не можешь появиться дома в таком виде.

Я согрелся, только когда посидел некоторое время перед камином, завернувшись в одеяло, с кружкой горячего чая в руках. Отпивая из нее, я по-прежнему ежился. Грязь высохла и трескалась у меня на коже и на одежде. Бог знает, на кого я был похож! Гигс приказал мне оставить кроссовки у двери, но от нее до камина все равно вела цепочка грязных следов. Хозяин сидел в кресле по другую сторону камина и внимательно смотрел на меня. Он курил старую, почерневшую трубку, и голубой дым от нее медленно вплывал в круг света от масляной лампы на столе. У дыма был сладкий ореховый запах, он смешивался с запахом тлеющего торфа. Жена Гигса вытерла мне лицо и руки влажным полотенцем, заварила чай и, повинуясь какому-то знаку мужа, ушла спать.

Маколей наконец заговорил:

– Надеюсь, Фин, ты протрезвеешь до того, как мы поедем на Скалу.

– Я не поеду, – ответил я тихо-тихо, почти шепотом. Наверное, я был еще пьян, но падение в канаву немного отрезвило меня, да и чай помог.

Гигс отнесся к моим словам спокойно. Он пыхнул трубкой и задумчиво взглянул на меня.

– Почему?

Я не помню, что рассказал ему той ночью, выразил то чувство глубокого, темного страха, который вызывала во мне лишь мысль о поездке на Скерр. Возможно, Гигс, как и все остальные, реши, что я просто боюсь. Но, в отличие от остальных он не выказывал презрения к моему страху. Он понят меня, и я почувствовал: на меня больше не давит та ужасная тяжесть, которая навалилась, как только отец Артэра сообщил мне новости. Маколей наклонился ко мне; в его руке дымилась трубка, взгляд синих кельтских глаз пронизывал меня насквозь.

– На Скале мы – не просто дюжина человек, Фин. Мы – команда из двенадцати людей. Каждый из нас полагается на других, но и сам их поддерживает. Да, это трудно. Это очень трудно! И опасно, не буду тебя обманывать. Господь проверит, на что способен каждый из нас. Но ты станешь богаче и будешь лучше понимать себя. Ты узнаешь себя так, как никогда не знал раньше и, возможно, больше не узнаешь никогда. И ты почувствуешь связь с нашими предками – мы все ее чувствуем. Со всеми, кто бывал там до нас многие века. Мы будем спать там, где спали они, разжигать костры на местах их кострищ, – он помолчал, посасывая трубку. Дым вихрился вокруг его губ и носа, поднимался над головой голубыми кольцами. – Твои самые черные страхи, самые большие слабости… Ты должен посмотреть им в лицо, иначе всю жизнь будешь сожалеть об этом.

Так, со страхом в сердце, я и отправился в том году на Ан-Скерр. Сейчас я всей душой жалею о том, что я это сделал.

Время до отъезда я провел в одиночестве. Ветер дул с северо-востока, и на остров обрушился шторм, который всегда приходил в конце лета. Два дня шквальный ветер горизонтально нес дождь с Минча, и земля жадно впитывала воду. Я так и не помирился с Маршели после разговора в амбаре и не ходил больше в Мелнес. Сидел в своей комнате, читал и слушал, как дождь стучит в окна, а ветер ворочает черепицу на крыше. Во вторник вечером Артэр зашел сказать, что мы отплываем на Скалу на следующий день. Я не мог в это поверить.

– Но ветер северо-восточный! Говорят, на Скерре нельзя высадиться при восточном ветре!

– К нам идет северо-западный фронт, – сообщил Артэр. – Гигс считает, что за сутки мы успеем добраться. Так что отплываем завтра вечером. А днем будем грузить траулер в Порт-оф-Нессе.

Артэр явно был не более счастлив, чем я. Он долго молча сидел на краю моей кровати, потом сказал:

– Значит, ты едешь?

Я даже не смог сказать «да», только кивнул.

– Спасибо, – сказал Артэр, как будто я сделал это ради него.

На следующий день мы несколько часов грузили «Пурпурный остров», пришвартованный у волнолома. Надо было собрать припасы, необходимые, чтобы двенадцать человек могли две недели жить на скале в океане. На Скерре нет источника воды, так что ее приходилось брать с собой в бочонках из-под пива. Ящики провизии, две тонны соли в мешках, инструменты, непромокаемая одежда, матрасы, пятнадцатифутовая антенна для приема радиосигнала… И конечно, торф для очага, чтобы готовить пищу и греться. Работа по погрузке и укладке припасов помогла мне отвлечься от мыслей об отъезде. Шторм приутих, но море все еще волновалось, траулер поднимался и опускался относительно стены гавани, что делало погрузку трудным и даже опасным делом. Мы промокли: море успело много раз обдать нас брызгами. За день до этого волны бились о волнолом и поднимались на пятьдесят футов. Тогда гавань была почти полностью скрыта от глаз водяной пылью.

Мы ушли с отливом, в полночь. Дизельные моторы зашумели, и мы вышли в открытую гавань из относительной безопасности бухты. Здесь волнение было сильнее. Нос траулера разрезал волны, и вода стекала по палубе пенными реками. Очень быстро огни Несса скрылись в темноте, и мы вышли в открытое море. Последним исчез проблеск маяка на вершине холма на мысе Батт. Мы остались один на один с огромным океаном. Возьми мы неверный курс – и вместо Скерра нас ждала бы Канада. Я смотрел в темноту с почти животным ужасом. Каким бы ни был мой главный страх, тогда я стоял с ним лицом к лицу. Гигс подергал меня за рукав дождевика и велел идти вниз. Для нас с Артэром оставили двухъярусную койку, так что нам надо поспать. Первый и последний дни на Скале – всегда самые тяжелые.

Не знаю, как мне удалось уснуть, втиснувшись на узкую койку у левому борту. Я промок, замерз и очень разволновался. Восемь часов мы плыли по бушующему морю и преодолели пятьдесят миль одной из самых неприятных акваторий мира, и все это время я спал. Наверное, меня разбудило то, что звук моторов стал другим. Артэр уже карабкался по лестнице из трюма. Я протер глаза, натянул сапоги, дождевик и тоже полез на палубу. Было уже утро, небо над нами застилали быстро плывущие тучи. То и дело шел мелкий дождь.

– Боже, что это за вонь?

Резкий едкий запах – смесь аммиака и экскрементов – наполнял воздух.

– Это гуано, сиротка, – сообщил Ангел, ухмыляясь. Кажется, ему здесь нравилось. – Десять тысяч лет здесь копился птичий помет. Привыкай! Тебе придется жить тут две недели.

Запах птичьего помета подсказывал нам, что мы близко от острова, хотя его самого еще не было видно. «Пурпурный остров» сбросил скорость до нескольких узлов. Море стало спокойнее; мы скорее качались на волнах, чем боролись с ними.

– Вот он! – закричал кто-то. Я уставился вперед, чтобы сквозь водяную пыль увидеть наконец легендарную Скалу. Да, это была она! Три сотни футов голого черного камня, покрытого белыми пятнами, вздымались из моря. В этот момент водяная пыль осела, лучи солнца проникли сквозь прорехи в облаках, и Скала предстала перед нами в игре яркого света и четкой тени. Я увидел, что с ее вершины срывается поток чего-то похожего на снежинки, и не сразу понял, что это птицы. Знаменитые белые птицы с сине-черными кончиками крыльев, желтыми головами и размахом крыльев до двух метров. Олуши. Тысячи птиц заполнили небо, кружа под лучами солнца, двигаясь в восходящих потоках воздуха. Здесь находилась одна из самых крупных колоний олуш в мире. Эти необычные птицы возвращались в такое неуютное место каждый год, чтобы отложить яйца и вывести птенцов. И это несмотря на ежегодное прибытие сюда мужчин из Кробоста, на две тысячи птенцов, которых мы вытаскиваем из гнезд!

Воображаемая ось Скерра шла примерно с юго-востока на северо-запад. Каменный хребет тянулся с наивысшей, южной оконечности до северных утесов высотой в двести футов. Он напоминал плечо, которое кто-то выставил вперед для защиты от ураганного ветра, волн и дождей, приходящих с юго-запада. Три скальных выступа с западной стороны уходили в воду, которая разбивалась о них белой пеной и бурлила вокруг, скрываясь в подводных ущельях.

Ближайший каменный выступ назывался мыс Маяка – в точке соединения его с островом стоял автоматический маяк. Самый высокий пик острова нависал над приближающимся траулером, а дальше второй, самый длинный выступ образовывал залив, вдававшийся глубоко в основную часть утесов. Залив открывался на восток, зато давал убежище с северной и западной сторон. Только там мы могли разгрузить припасы. Время и неустанная работа моря выточили здесь настолько глубокие пещеры, что они выходили на голые камни с противоположной стороны острова. Гигс сказал, что в пещерах можно проплыть на плоскодонке или резиновой лодке и увидеть природные соборы с куполами высотой сорок-пятьдесят футов, уходящими в темноту. Но таким способом на другую сторону острова можно попасть, только когда море абсолютно спокойно, то есть почти никогда.

В длину Скерр был едва ли около полумили, а его «хребет» – чуть больше ста ярдов в ширину. Здесь не было ни почвы, ни травы, ни пляжей, ни ровной земли – только покрытые пометом скалы, торчащие прямо из моря. Трудно представить себе более неуютное место.

Капитан аккуратно провел «Пурпурный остров» в маленький залив с громким названием залив Черной Воды и бросил якорь в бухте. Грохоча ржавой цепью, он упал в воду. Только когда заглушили моторы, я понял, какой шум издают птицы. Пронзительный визг, оглушительные крики и щелчки наполняли воздух вместе с запахом помета. На каждом скальном уступе, в каждой трещине и щели птицы сидели в гнездах или собирались в группы. Олуши, кайры, моевки, глупыши… В воде бухты плескались молодые бакланы, их длинные шеи то и дело окунались в воду – птицы ловили рыбу. Удивительно, как в таком голом и диком месте нашло приют столько живых существ! Гигс хлопнул меня по спине:

– Пойдем, сынок! Нас ждут дела.

На воду спустили плоскодонку, и мы занялись перевозкой припасов на остров. Я оказался в первой партии. Гигс завел подвесной мотор и доставил лодку к месту высадки. В последний момент он выключил двигатель и встал бортом к волне, чтобы она подняла нас. Я должен был выпрыгнуть с веревкой на уступ не шире двух футов и привязать нас к большому кольцу из металла, торчащему из камня. Я чуть не упал, поскользнувшись на лишайнике, но все-таки смог закрепить веревку. Можно было начинать разгрузку. Мы аккуратно ставили ящики, бочонки и мешки на уступы и любые относительно ровные поверхности. В итоге складывалось впечатление, что все наши припасы кто-то сбросил на скалы с большой высоты. С каждым заплывом лодки прибывал еще кто-то из команды. Сразу за местом высадки находилась одна из «соборных» пещер. Она оказалась темной и жутковатой. В самой ее глубине плеск воды о камень превращался в эхо и становился похож на хриплое дыхание какого-то живого существа. Легко было представить, как подобные места рождают легенды о морских чудовищах и драконах.

За четыре часа работы мы перенесли на скалы все припасы. Снова начался мелкий дождь; капли воды делали любую покрытую водорослями поверхность опасно скользкой. Наконец мы вытащили на берег резиновую лодку. Четверо мужчин закрепили ее на уступе футах в пятидесяти над бухтой. Лодка оставалась у нас на случай чрезвычайных происшествий. Впрочем, я не мог себе представить, какое происшествие может заставить меня пуститься на ней в плавание. К своему изумлению, я заметил, что Ангел сел на землю в расселине и развел костер из торфа, закрывая его от ветра и дождя собственным телом. На огне уже закипал чайник. В бухте загудела сирена «Пурпурного острова»; я повернулся и увидел, как траулер снимается с якоря и выходит в открытое море. С кормы нам помахал первый помощник. Корабль был нашей единственной возможностью вернуться, единственной связью с домом. Но он уходил, и мы оставались одни на голых скалах, в пятидесяти милях от ближайшей земли. Мне стало невероятно одиноко. Но, к добру или к худу, я оказался здесь. Оставалось только смириться.

Удивительно, но Ангел уже раздавал всем чашки с горячим чаем. Мы достали бутерброды и уселись на камнях. У наших ног плескалось море, в ноздри бил запах тлеющего торфа, а мы ели и пили, чтобы согреться и набраться сил. Теперь предстояло поднять все эти ящики, бочки и мешки на двести пятьдесят футов, к вершине острова.

Я совершенно не ожидал такой изобретательности от охотников на гугу. В одну из прошлых поездок они взяли с собой доски и соорудили настил два фута в ширину и почти двести футов в длину. Он собирался из десятифутовых секций, между приездами людей он хранился на Скале, завернутый в брезент. Сейчас секцию за секцией извлекали из хранилища и соединяли с помощью крепких стяжек. Настил чем-то напоминал деревянные желобы, которые можно увидеть на черно-белых фотографиях Клондайка времен золотой лихорадки. Сверху спустили тележку на колесиках, привязанную к веревке, и начался подъем мешков, бочонков и свернутых матрасов. Небольшие коробки мужчины передавали по цепочке на самый верх. Мы с Артэром работали молча, а выше нас стоял мистер Макиннес, который все время что-то объяснял. Он рассказал, что настил останется здесь на две недели, и в конце мы используем его для спуска гуг – уже ощипанных, опаленных, выпотрошенных и обработанных солью. Пока я не мог себе представить, как мы за четырнадцать дней убьем и обработаем две тысячи птиц.

К середине дня все припасы оказались наверху. Мы с Артэром, ужасно уставшие, взобрались к остальным. Тогда-то мы и увидели «черный дом», стоявший среди валунов. Его построили лет двести назад, и с тех пор охотники каждый год селились в нем. Впрочем, дом – это громко сказано. Перед нами стояли четыре стены, солнце и морская соль выбелили распорки отсутствующей крыши. Трудно было поверить, что здесь мы и будем жить все две недели.

Мистер Макиннес увидел наши лица и усмехнулся:

– Не бойтесь, ребята! Через час вы его не узнаете. Тут станет гораздо уютнее.

На самом деле понадобилось даже меньше часа. Чтобы добраться до дома, пришлось пробираться через нагромождения камней на вершине острова. Мы поскальзывались на лишайнике, помете и грязи. Не влезть при этом в гнезда глупышей, понатыканные буквально в каждой щели, было очень трудно. Вершина острова-скалы кишела птицами и их гнездами, сооруженными из каких-то цветных веревочек. Это оказались обрывки рыболовных сетей, которые птицы вылавливали в море. Зеленый, оранжевый, синий цвета казались абсолютно неуместными в таком первобытном краю. Пока мы пробирались к дому, птенцы глупышей срыгивали на нас – непроизвольная реакция на наше внезапное появление. Зеленая желчь выплескивалась на ботинки и непромокаемые костюмы. Скоро мы пахли почти так же ужасно, как помет, который покрывал все доступные поверхности.

В доме мужчины нашли большие листы гофрированной стали, завернутые в брезент. Мы развернули их, прибили к наклонным стропилам, затем накрыли брезентом и рыболовными сетями, прижав сверху камнями. Теперь наш дом был со всех сторон защищен от ветра и дождя. Правда, внутри было темно и холодно, а от запаха помета было не продохнуть. Пол устилали остатки гнезд. Первым делом пришлось вытащить из дома все гнезда, перенести их на скалы, а пол подмести. В открытых бочках мы развели полдюжины торфяных костров. Припасы отнесли в дальнюю комнату, где люди традиционно держали животных.

Помещение быстро заполнил плотный, удушливый дым. Он перебил запах помета и выгнал уховерток, которые стаями полетели изо всех щелей. Глаза у нас заслезились. Артэр бросился наружу: он стал задыхаться из-за дыма. Я вышел вслед за ним. Он отчаянно втягивал лечебный состав из ингалятора; по мере того, как дыхательные пути расширялись и в легкие проникал кислород, его паника спадала.

– Идите, познакомьтесь со Скалой, ребята, – велел Гигс. – Пока вам тут больше нечего делать. Мы вас кликнем, когда еда подоспеет.

И мы медленно и аккуратно двинулись по скалистому острову на север. Свистел ветер, потоки дождя стекали с наших курток. Третий каменный выступ был огромный, обточенный ветрами и непогодой; от острова его отделял глубокий ров. Еще раньше мы заметили там какие-то груды камней. Теперь стало видно, что камни кто-то аккуратно положил друг на друга, так что получились колонны фута в три и даже выше, похожие на могильные камни. Рядом с ними обнаружились остатки жилища, напоминающего улей; крыша его давно просела. Мы сели на плоские камни и еле-еле зажгли сигареты. Говорить было не о чем, так что мы сидели молча и рассматривали Скерр. Отсюда его было видно целиком, от самой нижней точки до маяка – низкого, приземистого бетонного строения. Его стеклянная крыша странной формы защищала и усиливала свет, внизу в корпусе виднелся технический люк. Птицы тысячами собирались вокруг маяка. Рядом с ним находилось единственное ровное место на острове – бетонный квадрат, служивший посадочной площадкой для вертолетов, которые два раза в год привозили сюда техников для обслуживания маяка. Кругом раскинулся океан – серо-зеленый, холодный даже на вид, он разбивался о скалы и опадал белой пеной. Горизонт скрывался за потоками дождя. Рядом со мной сидел мой лучший друг. На острове, кроме нас, находилось еще десять человек. Но никогда еще я не чувствовал себя таким одиноким.

Вдруг мы увидели, что кто-то пробирается к нам по скалам. Человек приблизился, и мы поняли, что это отец Артэра. Он взмахнул рукой, крикнул что-то и начал карабкаться к нам. На мой капюшон по-прежнему с шумом падал дождь, вокруг завывал ветер, но я все же услышал, как Артэр говорит:

– К черту его! Пусть оставит нас в покое!

Я повернулся – вдруг Артэр обращался ко мне? Но он смотрел прямо вперед, на мистера Макиннеса. Я был потрясен. Раньше он никогда не говорил такого об отце.

– Тебе нельзя курить, Артэр, – сказал мистер Макиннес, как только подошел к нам. – У тебя же астма!

Тот ничего не ответил и продолжил курить. Его отец сел рядом с нами.

– Знаете, что это за строение? – Мы затрясли головами. – Остатки монашеской кельи двенадцатого века. Говорят, в ней жила сестра Святого Ронана, Брунгильда. Такое же строение есть на скале под названием Сула-Скерр, милях в десяти к западу отсюда, рядом с Северной Роной. По легенде, в одной из этих келий нашли останки Брунгильды, но я не знаю где – здесь или на Сула-Скерр. Ее кости были выбелены ветром и солью, а в грудной клетке свил гнездо баклан, – мистер Макиннес покачал головой. – Трудно поверить, что здесь кто-то может выжить в одиночку.

– А кто сложил там камни? – спросил я. С того места, где мы сидели, были видны десятки каменных пирамид. Они превращали скальный выступ в подобие кладбища.

– Охотники, – ответил отец Артэра. – У каждого из нас своя пирамида. Каждый год мы кладем в нее новый камень. А когда кто-то перестает сюда приезжать, пирамида служит напоминанием всем будущим охотникам: мы были тут.

Со стороны «черного дома» раздался оклик. Я увидел, что кто-то машет нам.

– Наверное, еда готова, – заметил мистер Макиннес.

Когда мы подошли к дому, из специального отверстия в его крыше валил дым. Внутри стало удивительно тепло и уже не так дымно. Ангел развел огонь в открытом бочонке в центре комнаты. На огне лежала решетка для приготовления тостов, на ней стояла большая сковородка с кипящим маслом. Вонь помета и птичьей желчи исчезла, теперь в доме пахло коптящейся рыбой. С потолка свисала цепь, на ней висел котел, а в нем варилась картошка. Кроме того, Ангел приготовил тосты и два больших котелка чая.

Вдоль стен дома шли каменные уступы в три фута шириной. Их накрыли брезентом и разложили сверху матрасы, которые мы сегодня втаскивали на скалы. Здесь мы должны были спать. В желтом свете расставленных по комнате свечей я видел, что по матрасам ползают жуки и уховертки. От мысли, что мне предстоит провести здесь ночь, я пришел в ужас. А ведь таких ночей будет четырнадцать! Возможно, даже больше.

Перед тем как поесть, мы вымыли руки в воде, которая осталась с прошлого года – коричневой и мутной. Потом мы сели на пол вокруг огня, Гигс открыл Библию и начал читать из нее по-гэльски. Я едва слышал его монотонный голос. Меня вдруг охватило дурное предчувствие, безнадежный ужас. Возможно, на каком-то подсознательном уровне я уже тогда понимал, что случится. Меня затрясло, и когда Гигс закончил читать, мне пришлось есть дрожащими руками.

Не помню, чтобы мы много разговаривали в тот первый вечер. Мужчины собирались с силами, чтобы пережить следующие две недели. Вокруг нашего каменного убежища свистел и стонал ветер, по крыше барабанил дождь. Я не помню даже, как мы пошли спать. Зато помню, как лежал на каменном уступе на влажном матрасе, полностью одетый, завернувшись в одеяла, и жалел, что в моем возрасте уже неприлично рыдать в голос. Постепенно меня унес неглубокий, беспокойный сон.

На следующий день мне стало легче. Удивительно, как несколько часов сна способны поднять настроение. Сквозь брезент, закрывающий дверь, просвечивало солнце. В воздухе висел голубой торфяной дым. Я вылез из постели, протер глаза и протиснулся в круг мужчин, собравшихся вокруг огня. Тепло от тлеющего торфа успокаивало. Кто-то положил мне в миску овсянки; я окунал туда куски подгоревшего тоста и зачерпывал кашу. Потом я налил себе горячего чаю и решил, что никогда не пробовал ничего вкуснее. Наверное, первый вечер на острове – самый тяжелый, как первая ночь в тюрьме. Потом понимаешь, что хуже быть не может, и постепенно приспосабливаешься.

Все замолчали, когда Гигс открыл Библию в потрепанной обложке. Он читал по-гэльски, его голос становился то громче, то тише, а мы слушали его в первом свете наступающего дня. Но вот наконец он сказал:

– Ну ладно, – и закрыл книгу. Я решил, что это сигнал к началу массового убийства птенцов. – Фин, Донни, Плуто, пойдете со мной, – добавил Гигс. Я почувствовал громадное облегчение от того, что в первый день буду работать с ним. Артэр казался в другой группе. Я попытался поймать его взгляд и ободряюще улыбнуться, но он не смотрел в мою сторону.

Я думал, что мы сразу отправимся на скалы и начнем охоту. Однако большую часть утра мы провели, сооружая сеть из распорок и тросов в верхней части острова, от птичьих колоний до каменных пирамид и обратно, к верхнему концу настила. Эта веревочная сеть поддерживалась грубыми деревянными треногами, а натяжение тросов регулировалось лебедкой. С помощью блоков охотники могли с минимальными усилиями доставлять мешки с птичьими тушами из одной части острова в другую. Чтобы система работала за счет земного притяжения, нужно было выбрать правильный угол и с нужной силой натягивать тросы. Гигс долго и тщательно все налаживал. Каждая птица весила около девяти фунтов, в мешок помещалось десять птиц. Было бы безумием таскать на себе такие грузы по предательски скользким камням. И все же именно это охотники и делали, пока Гигс не придумал систему блоков и тросов.

К полудню мы были у мыса Маяка. Вдруг я увидел, что к нам по скалам пробирается Ангел с видом заправского фокусника. В одной руке он нес большой чайник черного чая, в другой – коробку с бутербродами и кексами. С коробки свисали наши кружки – они были привязаны веревочками за ручки. Каждый день в двенадцать и в пять кок пробирался к нам по острову с чаем и бутербродами, чтобы поддержать наши силы. Я не любил Ангела Макритчи, но грех было бы жаловаться на его стряпню. Он был щепетилен во всем, чем занимался, и, как говорили охотники-ветераны, его отец был таким же. Ангелу было на кого равняться, так что он очень старался. Поэтому, хотя его никто не любил, он добился уважения охотников.

Мы сидели вокруг маяка, перекусывали и пили горячий чай. Мужчины свернули и закурили самокрутки, и наступила умиротворенная тишина. Ветер все еще дул с северо-запада, но сквозь низкие рваные тучи то и дело проглядывало солнце, согревая нас. Через несколько минут мы начнем убивать птенцов. Полагаю, именно над этим каждый и думал в тишине. Забой трудно начать, потом все идет легче.

Мы начали с колоний на восточных уступах мыса Маяка. Две группы по четыре человека двинулись навстречу друг другу. Третья группа из трех человек шла по верху скал. Как только мы выдвинулись, тысячи взрослых птиц поднялись в воздух и кружили над нами, пока мы убивали их птенцов. Это было похоже на метель: в глазах бело от перьев олуш, в ушах несмолкающие крики, шум ветра и биение крыльев. Поднимаясь к гнездам, нужно было соблюдать осторожность: испуганные птенцы могли рефлекторно дернуть головой и выбить охотнику глаз.

Гигс вел нашу группу вдоль уступов и трещин в скалах, осматривая каждое гнездо. Он нес ловчий шест длиной больше шести футов, с пружинным металлическим захватом на конце. С его помощью Гигс вытаскивал из гнезда птенца и передавал его второму человеку в группе – Донни. Тот плавал на Скерр уже больше десяти раз. Это был спокойный человек лет пятидесяти с лишним. Он всегда носил матерчатую шапку, надвинув ее на лоб; на обветренном морщинистом лице серебрились бакенбарды. Донни нес толстую дубинку, и когда Гигс протягивал ему птицу на конце шеста, тот убивал ее одним мастерским ударом. Следующим в цепочке шел я. Гигс решил в буквальном смысле устроить мне кровавую баню. Моей задачей было отрезать птицам головы с помощью мачете и передавать тушки Плуто, который складывал их кучами, чтобы собрать на обратном пути. Вначале процесс казался мне тошнотворным, и я работал медленно. Я все время думал о том, что кровь бежит у меня по рукам и заливает комбинезон. Я чувствовал теплые брызги на лице. Но потом Гигс так разогнался, что мне пришлось забыть обо всем, освободить голову от мыслей и встроиться в рабочий ритм. Тысячи олуш и глупышей кружили в небе и кричали, а в двух сотнях футов под нами пенилось на скалах море. Постепенно мои синий комбинезон стал красным от крови.

Мы двигались по утесам с удивительной скоростью, оставляя за собой горы мертвых птенцов. Наконец мы встретились со второй группой, и Гигс сказал, что на сегодня забой окончен. Оказалось, это заняло всего десять минут. Теперь мы возвращались своим следам, собирали тушки птиц, складывали их в кучи, а потом передавали по цепочке на самый верх. Там росла гора птиц, убитых тремя группами. Гигс вытащил карандаш, маленький блокнот, сосчитал все тушки и записал число. Я взглянул на скалы, с которых мы пришли: на черных камнях алела кровь. Только сейчас я понял, что даже не успел испугаться. А ведь стоило проявить неосторожность, поскользнуться, и меня ждала бы почти мгновенная смерть.

Гигс повернулся ко мне и сказал:

– Вот что мы делаем, Фин. – Он как будто сообщил мне тайну, которая передавалась из поколения в поколение.

– Зачем? – спросил я. – Зачем вам все это?

– Это традиция, – ответил за него Донни. – Никто не хочет нарушать ее.

Но Гигс покачал головой:

– Нет, дело не в этом. Не в традиции. То есть частично в этом, но… Я тебе скажу, почему это делаю я. Этим не занимается больше никто в мире. Только мы.

Видимо, это делало «нас» какими-то особенными. Уникальными. Я посмотрел на гору птичьих тушек на скале и подумал, нет ли иного способа стать особенным.

Мы собрали тушки в джутовые мешки, и я наблюдал, как мешки один за другим летят над скалами и останавливаются в нижней точке. Затем их на веревках поднимали к каменным пирамидам, где тушки будут ощипывать. Там содержимое мешков вывалили на брезент и оставили сохнуть.

Этой ночью я спал как убитый. А утром выяснилось, что погода снова изменилась: юго-западный ветер принес сильный дождь. Через несколько часов Гигс решил, что мы больше не можем ждать, пока развиднеется. Мы покорно надели непромокаемые костюмы и снова вышли на скалы с шестами, дубинками и мачете. Наши ноги скользили на заледеневшем помете, когда мы пробирались к птичьим колониям на нижних уступах мыса Маяка.

Гора птичьих тушек постепенно росла; ее накрыли от дождя. Ощипывать птиц мы начали, только когда прошли дожди, в воскресенье. Но поскольку охотники в этот святой день не работали, мы сняли брезент, чтобы солнце и ветер посушили тушки, пока мы отдыхаем.

Странно: за две недели на Скале я ни разу не оказался в одной группе с Артэром. Пожалуй, я его почти не видел. Нас как будто нарочно держали врозь, хотя мне трудно представить зачем. Даже по воскресеньям я не видел ни его, ни его отца. Пожалуй, мистера Макиннеса на Скерре я вообще не помню. Но это, наверное, неудивительно. Нас ни разу не ставили в одну группу, а процесс обработки тушек предполагает, что разные группы ощипывают птиц, обжигают, потрошат и солят в разных частях острова и в разное время.

И все же странно, что мы с Артэром не встретились даже в первое воскресенье – хотя бы для того, чтобы сидеть рядом и молча страдать. Я спустился туда, где мы выгружали припасы. Там было не так ветрено, и морская вода в лужах между скал нагрелась на августовском солнце. Несколько бывалых охотником сели на камни, закатали брюки до колен и опустили босые ноги в теплую воду. Носки и ботинки они разложили на скальных уступах. Охотники болтали и курили, но сразу замолкли, стоило мне приблизиться. Тогда я вскарабкался на самый верх каменного выступа, нашел там относительно плоский камень, который смотрел на юг, и лег на него. Я закрыл глаза и так лежал на солнцепеке, представляя себе летнюю идиллию, из которой меня так внезапно выдернули.