Текст книги "Скала"

Автор книги: Питер Мэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)

– Возьми свою одежду и убирайся, – сказала та тихо. Анита взглянула на меня, я кивнул. Она выбралась из постели, собрала одежду с пола и, громко топая, отправилась к себе. Маршели закрыла за ней дверь. Она выглядела, как собака, которую побил хозяин. Я предал ее доверие, сделал ей больно… И знал, что сказать мне нечего.

– Я тебе не говорила… – начала Маршели. – Я решила пойти в университет только потому, что знала: туда пойдешь ты.

Я понял, что это произошло еще до нашей встречи на Грейт-Бернера. И вспомнил ее письмо, подписанное «Девочка с фермы», в котором она просила меня не брать Айрин Дэвис на бал в конце начальной школы. Маршели любила меня всегда, все эти годы. Мне пришлось отвести взгляд – я больше не мог смотреть на нее. Я наконец понял, что я сделал: я отнял у нее надежду. Надежду на то, что я вернусь, что снова стану собой. Но я тоже не знал, куда делся прежний я и смогу ли я его когда-нибудь вернуть. Мне захотелось извиниться, обнять ее и сказать, что все будет хорошо… Как мистер Макиннес сказал мне на Скале, на том уступе.

Маршели не произнесла больше ни слова. Она сняла со шкафа чемодан и принялась складывать туда одежду.

– Ты куда?

– Домой. Завтра сяду на поезд до Инвернесса, потом на автобус до Уллапула.

– А где ты будешь ночевать?

– Не знаю. Только не в этом доме.

– Маршели…

Оно оборвала меня:

– Нет, Фин! – Потом сказала тише, чуть дрогнувшим голосом:

– Не надо.

Я сидел на краю кровати, голый, дрожа от холода, и смотрел, как она пакует вещи. Закончив, она надела куртку и вытащила чемодан в холл. Маршели вышла без единого слова. Почти сразу я услышал, как открылась и закрылась входная дверь.

Я подошел к окну и смотрел, как она идет к перекрестку с Байерс-роуд. Та самая девочка, которая сидела рядом со мной в школе и предложила переводить мне. Которая украла у меня поцелуй в амбаре фермы Мелнес и взяла на себя мою вину, когда я уронил конфеты в церкви. После всех этих лет я наконец смертельно обидел ее и выгнал из своей жизни. Пошел снег, и крупные белые хлопья скрыли ее из виду раньше, чем она дошла до перекрестка.

После этого я возвращался на остров только один раз. В следующем апреле внезапно умерла моя тетка. Я говорю «внезапно», потому что для меня это было совершенно неожиданно. На самом деле она угасала медленно, несколько месяцев. Я не знал, что она больна, хотя позже выяснилось, что рак в терминальной стадии нашли у нее предыдущим летом. Тетка отказалась от химиотерапии: сказала врачам, что прожила счастливую и долгую жизнь, пила лучшие вина, курила лучшие сигареты, спала с лучшими мужчинами (и несколькими женщинами) и тратила их деньги, ни в чем себе не отказывая. Зачем отравлять последние полгода? Оказалось, что ей оставалось жить еще девять месяцев, большую часть которых она провела в своем холодном доме, наедине с болью.

Я доехал на автобусе до Несса и прошел через Кробост к старому «белому дому» у гавани. Был ветреный весенний день, но водянистый солнечный свет, иногда проникавший сквозь тучи, обещал тепло, и ветер не казался таким жестоким. В доме было все еще холодно после зимы, пахло влагой и дезинфекцией. Яркие вазы с сухими цветами, фиолетовые стены, розовые и оранжевые драпировки – все казалось глупым и безвкусным. Как будто настоящую жизнь дому давала только тетка. Ее присутствие здесь всегда ощущалось, и без нее дом стал невероятно пустым.

В камине, где она в последний раз разожгла огонь, до сих пор лежали пепел и выгоревшие угли, серые и холодные. Я долго сидел в теткином кресле, глядя на них и вспоминая годы, которые провел здесь. Удивительно, как мало у меня осталось воспоминаний. Какое у меня было безрадостное детство!

В спальне я нашел все свои старые игрушки – тетка сложила их в коробки и убрала в шкаф. Они были как воспоминания о прошлом, которое я так хотел побыстрее оставить позади. Я вспомнил Послание Павла к Коринфянам: «Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое». Все те воскресенья, которые я проводил в Свободной церкви Кробоста, не прошли даром. Я отнес коробки с игрушками вниз и сложил у мусорного контейнера.

Что делать с теткиными вещами, я не имел ни малейшего понятия. Я отправился в ее спальню и открыл гардероб. Одежда висела молчаливыми рядами; смерть хозяйки, казалось, приглушила яркие цвета. Тетка хранила брюки, юбки и блузки даже после того, как не могла больше их носить. Как будто где-то в глубине души она лелеяла надежду на то, что сможет вновь стать такой, как в шестидесятые: молодой, стройной, привлекательной… И вся жизнь снова будет у нее впереди.

Я не хотел ночевать в этом доме, но мне было больше некуда пойти. Когда пришла ночь, я разжег огонь в камине, завернулся в одеяло и улегся на диван. Всю ночь мне снилось, как моя тетка и мистер Макиннес танцуют в пустом бальном зале.

Проснулся я от громкого стука в дверь. Было уже светло. Я посмотрел на часы – оказалось, я проспал почти десять часов. Дверь я открывал, все еще завернутый в одеяло, щурясь от солнца. Оказалось, пришла Мораг. Она приходилась мне троюродной сестрой, но была гораздо старше меня. По-моему, я не видел ее с похорон родителей.

– Фин! Я так и подумала, что это ты. Я знала, что кто-то внутри – пахнет торфяным дымом. У меня есть ключ, но я не хотела сама открывать, если дома кто-то есть. Ты знаешь, что похороны сегодня?

Я кивнул, пригласил ее в дом и тут вспомнил, что тетка никогда слова доброго не сказала про Мораг. Но, как выяснилось, именно Мораг организовала все, связанное с похоронами. К тому же она решила проблему теткиных вещей. Кое-что могло пригодиться ее семье, а остальное она отвезет в благотворительный магазин в Сторновэе.

– Знаешь, кто-то выбросил твои старые игрушки! – сказала Мораг с негодованием. – Я их нашла у мусорки. Убрала в багажник, чтобы они не пропали.

Я подумал, что теперь они будут принадлежать какому-нибудь другому ребенку. И пусть у него останутся от них более счастливые воспоминания, чем у меня.

В церковь пришло совсем немного людей. Дальние родственники, несколько крепких старичков, что ходили на все похороны, да кучка любопытных соседей, которые хотели узнать побольше об эксцентричной старой даме, что жила в одиночестве в «белом доме» у бухты. После службы, когда в ушах у меня еще звенели гэльские псалмы, я встал и повернулся к дверям. И увидел, как Артэр и Маршели тихо встают с самой дальней скамьи. Они должны были знать, что я сижу впереди. И все же быстро вышли, как будто старались избегать меня. Пятнадцать минут спустя мы собрались на скалах у дома, чтобы проводить останки моей тетки в последний путь. И там я снова увидел эту пару. Артэр кивнул мне, пожал руку. Когда гроб поднимали со стульев, выставленных на площадке у дома, мы встали плечом к плечу. Я уверен, гроб был тяжелее самого тела. Маршели в черном стояла среди женщин, которые смотрели, как мужчины отправились в долгий путь к кладбищу. На этот раз я поймал ее взгляд, но ненадолго. Маршели опустила глаза, как будто горевала. Она мало знала мою тетку, а любила ее еще меньше. Так что печалилась она наверняка не о ней.

Артэр заговорил со мной, когда гроб уже опустили в землю, и могильщики закапывали его. Мы отправились назад, к кладбищенским воротам, пригибаясь под атлантическим ветром, и тут он спросил:

– Как университет?

– Не совсем то, на что я надеялся.

Артэр кивнул, как будто понял.

– Тебе нравится в Глазго?

– Нормально. Лучше, чем здесь.

Мы выпустили с кладбища людей. Я подождал, пока Артэр закроет ворота. Он повернулся ко мне, но еще долго молчал.

– Тебе стоит знать, Фин… – он глубоко вздохнул, и я услышал, как клокочет слизь у него в горле. – Мы с Маршели поженились.

У меня не было на это права, но я почувствовал острый укол гнева и ревности.

– Да? Поздравляю.

Конечно, он понял, что я вовсе не рад за них. Но что я мог еще сказать? Артэр кивнул:

– Спасибо.

И мы отправились догонять остальных.

Глава девятнадцатая

I

Маршели складывала торф из штабеля в ведро. На ней были джинсы, резиновые сапоги и толстый свитер; волосы распущены, ветер разметал их вокруг лица. Шума подъезжающей машины она не услышала: ветер дул с севера. Фин сидел за рулем маленького «дэу» цвета рвотных масс, который за небольшую плату взял в аренду на день. Вдоль всей береговой линии разбивались маленькие белые волны, а на северо-западе собирался настоящий шторм, похожий на армию вторжения.

– Маршели.

Голос раздался у самого ее плеча. Она встала, повернулась. На лице женщины при виде Фина отразилось удивление, потом тревога.

– Фин, что случилось?

– Ты должна была знать, что он бьет мальчика.

Она закрыла глаза и уронила ведро, брикеты торфа рассыпались по двору.

– Я пыталась остановить его. Правда!

– Ты плохо пыталась, – ответил Фин резко.

Маршели открыла глаза, и он увидел в них готовые пролиться слезы.

– Ты не представляешь, на что он способен. Когда Фионлах был маленьким и я впервые увидела синяки, я просто не поверила. Решила, что это случайность. Но случайности не могут повторяться бесконечно.

– Почему ты не ушла от него с сыном?

– Я пыталась. Поверь мне, я хотела! Но он сказал мне: если я уйду, он найдет нас. Найдет, куда бы мы ни уехали. И убьет Фионлаха.

Ее глаза умоляли сжалиться, но Фин был непреклонен:

– Ты могла сделать хоть что-то!

– Я сделала. Осталась с ним и делала все, чтобы прекратить побои. Он никогда не бил сына при мне, так что я старалась быть рядом, чтобы защитить его. Но быть рядом постоянно невозможно. Бедный Фионлах! – Слезы наконец покатились по щекам. – Он такой чудесный! Вел себя, как будто так и надо. Никогда не плакал и не жаловался. Принимал это как должное.

Фин понял, что его трясет от ярости и боли.

– Боже, Маршели, почему?..

– Я не знаю! – она почти кричала. – Он как будто хотел отомстить мне. На этой проклятой Скале случилось что-то такое, о чем вы мне не говорите: ни ты, ни он. И это его полностью изменило.

– Да знаешь ты, что там случилось, Маршели! – Фин поднял руки, потом снова опустил в раздражении. Женщина покачала головой:

– Нет. Не знаю, – и окинула его долгим, внимательным взглядом, как будто удивляясь его упорству. – Это изменило нас всех, и ты прекрасно это знаешь. Но с Артэром вышло хуже всего. Вначале я этого не понимала. Думаю, он просто скрывал все от меня. А потом, когда родился Фионлах, это начало выходить из него, как яд.

В кармане у Фина зазвонил мобильный телефон. Песня Scotland the Brave– веселая, бодрая и совершенно неуместная в данной ситуации. Фин и Маршели стояли, глядя друг на друга, а телефон заливался.

– Ну? Может, наконец ответишь?

Никто на острове не знал его номер, значит, это кто-то с материка.

– Нет.

Фин вздохнул с облегчением: звонящего наконец переключат на голосовую почту.

– И что теперь?

Маршели вытерла слезы с лица тыльной стороной ладони. На щеке остались следы торфа.

– Не знаю.

Ее взгляд был усталым, как будто жизнь с Артэром выпила из нее все соки. Было очевидно: она винит себя в том, что ее сына избивали, а она никак не могла этому помешать. У Фина опять зазвонил мобильный.

– О боже!

Полицейский выхватил телефон из кармана, нажал «Ответить» и прижал его к уху. Это была служба голосовой почты – сообщалось, что у него одно новое сообщение. Фин нетерпеливо ждал и наконец услышал знакомый голос. Правда, он показался таким далеким от всего, что происходило вокруг, что Фин не сразу его узнал.

– Слишком занят, чтобы снять чертову трубку? Надеюсь, ты ловишь убийцу, – это был патологоанатом, профессор Ангус Уилсон. – А если нет, я тут для тебя кое-что нашел. Надеюсь, это поможет. Это будет в моем отчете, но я решил сказать тебе заранее. Помнишь оболочку таблетки, которую мы нашли в рвотных массах убийцы? В ней содержится стероид кортизон, точнее, преднизон, его форма для перорального применения. Обычно им лечат кожную аллергию. Еще он очень эффективен для снятия воспаления дыхательных путей, и его часто прописывают астматикам. Так что предлагаю тебе обращать внимание на людей с серьезными высыпаниями и тех, у кого астма. Счастливой охоты, амиго!

Затем прозвучало автоматическое сообщение службы голосовой почты: «Новых сообщений нет».

Фин не понимал, почему под ним не разверзлась земля. Его мир только что разлетелся на куски, так почему земля его все еще держит? Он сбросил соединение и убрал телефон в карман.

– Фин? – голос Маршели звучал испуганно. – Фин, что такое? Ты как будто призрака увидел.

Полицейский посмотрел на нее невидящим взглядом. Он мысленно перенесся в эллинг в Порт-оф-Нессе. Субботний вечер. В здании двое мужчин. Один из них – Ангел Макритчи, второй только что вошел в полосу лунного света. Это Артэр. Фин не знал, почему они здесь. Но когда Макритчи отвернулся, в свете, падавшем из маленького окна, что-то блеснуло: то ли труба из металла, то ли большая палка. Она обрушилась на голову Ангела. Крупный мужчина упал на колени, затем повалился лицом вниз. Артэр часто дышал, он был взволнован. Он встал на колени, чтобы перевернуть свою жертву на спину. Ее мертвый вес оказался больше, чем он ожидал. Вдруг со стороны деревни послышались какие-то звуки. Что это – голоса? А может, просто ветер? Артэр запаниковал, и, как всегда в таких случаях, ему стало нечем дышать. Желудок отреагировал рефлекторно – изверг содержимое через рот, прямо на Макритчи. Артэр полез в карман, достал таблетки, проглотил одну и вдохнул из ингалятора. Надо дождаться, пока подействует лекарство. Он стоял на коленях, в темном эллинге, словно скрежет, раздавалось его тяжелое дыхание. Мало-помалу оно становилось легче, и Артэр начал прислушиваться. Но звуки, которые спровоцировали его приступ, не повторились. Он вернулся к своему делу: обхватил пальцами горло крупного мужчины на земле, сжал. Теперь он все делал быстро.

Фин крепко зажмурился, чтобы прогнать непрошеные видения. Потом открыл их и снова увидел перепуганную Маршели.

– Фин, бога ради, объясни мне, что случилось!

Когда он наконец смог заговорить, его голос звучал тихо и хрипло.

– Расскажи мне про астму Артэра.

Она нахмурилась:

– Что значит – рассказать про его астму?

– Ну, как он себя чувствовал, – понемногу голос Фина окреп. – Ему в последнее время было хуже?

Маршели недовольно покачала головой. Почему он задает такие глупые вопросы?

– Да, это был просто какой-то кошмар. Приступы становились все тяжелее, пока ему не назначили новое лекарство.

– Преднизон?

Она удивленно наклонила голову, ее синие глаза потемнели – возможно, от дурного предчувствия.

– Откуда ты знаешь?

Он взял ее за руку и повел к дому.

– Покажи его таблетки.

– Фин, что все это значит?

– Просто покажи их, Маршели.

Они зашли в ванную, и женщина открыла зеркальный шкафчик над раковиной. Пузырек с лекарством стоял на верхней полке. Фин снял его, открыл – он был почти полон.

– Почему он не взял его с собой?

– Я не знаю, – растерялась Маршели. – Может, у него есть еще один?

Об этом Фин не хотел даже думать.

– Ты не знаешь, где он хранит личные бумаги? То, что не показывает тебе?

– Не знаю… – женщина задумалась, сосредоточиться было трудно. – Он всегда запирает один ящик в старом письменном столе своего отца.

– Покажи.

Стол стоял под окном в бывшем кабинете мистера Макиннеса, погребенный под кипой бумаг и журналов. В лотках скопились оплаченные и неоплаченные счета. Фин спал в этой комнате прошлой ночью, но на стол даже не обратил внимания. Кресла, которое раньше стояло у стола, нигде не было видно. Между тумбами примостился обычный старый стул. Фин выдвинул его и сел. В левом ящике стола обнаружилась папка, полная домашних бумаг. Полицейский быстро просмотрел их – ничего интересного. Правый ящик стола оказался заперт.

– У тебя есть ключ?

– Нет.

– Тогда мне нужна крепкая отвертка или долото.

Маршели молча повернулась, вышла и почти сразу вернулась с большой отверткой. Фин вставил ее в щель между верхом ящика и самой тумбой, направил под углом вверх и нажал. Дерево треснуло, замок поддался, и ящик открылся. Внутри к рейке были подвешены специальные папки – желтые, синие, розовые. Фин просмотрел их одну за другой. Счета, инвестиционные документы, письма. Газетные статьи, скачанные из интернета. Фин замер; стало так тихо, что было слышно его дыхание – быстрое, неглубокое. Он выложил все статьи на стол. «Геральд», «Скотсман», «Дейли рекорд», «Эдинбург ивнинг ньюс», «Глазго ивнинг таймс». Все газеты – за конец мая и начало июня. «Выпотрошенный труп найден на Лейт-Уок», «Эдинбургский Потрошитель», «Задушен и изуродован», «Смерть в тени креста». «Полиция сделала заявление в связи с убийством на Лейт-Уок»… Больше двух дюжин статей, и все – за те три с небольшим недели, когда газеты больше всего писали об убийстве. Потом первые страницы оккупировали новости о скором повышении налогов. Фин ударил кулаком по столу, кипа журналов соскользнула на пол.

– Фин, бога ради, объясни мне, что происходит! – в голосе Маршели прорезались истерические нотки.

Фин уронил голову на руки и крепко зажмурился:

– Артэр убил Ангела Макритчи.

В комнате воцарилась плотная тишина. Голос Маршели, такой тихий, едва смог прорезать ее:

– Зачем?..

– Только так он мог выманить меня на остров, – Фин поворошил распечатки статей, несколько листов закружились в воздухе. – В газетах писали об убийстве в Эдинбурге, во всех кровавых деталях. Писали и о том, что расследованием руковожу я. Если здесь, на Льюисе, обнаружат еще одно тело, а почерк убийцы будет таким же странным, сколько шансов, что я приму участие в расследовании? Да еще если убили моего одноклассника. Риск был, но он оправдал себя. Я приехал.

– Но зачем?.. Фин, я не могу поверить в то, что ты сейчас сказал! Зачем ему, чтобы ты приехал?

– Чтобы рассказать мне про Фионлаха. Чтобы я узнал, что он – мой сын, – Фин вспомнил, что сказала Донна Мюррей: «Он как будто вымещал грехи отца на сыне».

Маршели тяжело опустилась на край кровати, закрыла лицо руками:

– Я не понимаю.

– Ты говорила, он бьет Фионлаха, чтобы отомстить тебе. На самом деле он хотел отомстить мне. Все эти годы он мысленно пинал и колотил меня, а не ребенка. Ему было важно, чтобы я узнал про сына до того, как… – и он замолчал. Высказать эту мысль у него не хватило духу.

– До того, как что?

Фин медленно повернулся к Маршели:

– Он спокойно сдал пробу ДНК для полиции. Знал, что к моменту разоблачения уже будет на острове. И мы его не остановим.

Маршели резко встала – она поняла, что пытается сказать Фин.

– Останови его! Останови!

Он покачал головой:

– Вот почему Артэр не взял с собой лекарство. Зачем оно ему, если он решил не возвращаться?

Фин взглянул на часы и встал, запихивая бумаги обратно в папку. Снаружи задувал сильный ветер. Видно было, как волны разбиваются о берег, оставляя на нем белую пену. Он повернулся к двери, и Маршели схватила его за руку:

– Куда ты?

– Я постараюсь не дать ему убить нашего сына.

Она закусила губу, чтобы перестать всхлипывать. По ее щекам текли слезы.

– Зачем, Фин?.. Зачем он это сделал?

– Он хочет сделать мне больно, Маршели. Хочет причинить мне столько боли, сколько я не смогу выдержать. Он знает, что я уже потерял одного сына. – По лицу женщины он понял: она ничего не знала. – Убить второго – и все, я готов.

Он высвободился, но она пошла за ним к двери и снова взяла его за руку.

– Фин, посмотри на меня, – ее голос звучал властно. Он повернулся к женщине. – Ты должен… кое-что услышать перед тем, как уйдешь.

II

Дождь стучал в окна диспетчерской, скрывая вид на гавань и замок Льюс по другую ее сторону. За столами сидели две дюжины офицеров, и почти все смотрели на Фина. Только Джордж Ганн и еще пара человек говорили по телефону. Старший следователь Смит стоял в центре комнаты, красный и раздраженный. Он принял душ и переоделся; его волосы снова были аккуратно зализаны назад, и от него исходил запах «Брюта». Но сколько бы он ни важничал, Фин обошел его в расследовании. И понятно, что ему это не нравилось.

Смит заявил:

– Хорошо, я готов признать, что этот Артэр Макиннес может быть убийцей.

– Его ДНК это подтвердит, – заметил Фин.

Смит с раздражением взглянул на газетные статьи, разложенные на ближайшем столе.

– И вы полагаете, что он скопировал убийство на Лейт-Уок, чтобы заманить вас на остров.

– Да.

– И сказать, что его сын – на самом деле ваш.

– Да.

– А потом убить его.

Фин кивнул. Смит помолчал для пущего эффекта, затем спросил:

– Но почему?

– Я рассказал вам, что произошло на Скерре.

– Его отец погиб, спасая вас, восемнадцать лет назад. Вы действительно думаете, что это серьезный мотив для того, чтобы совершить два убийства спустя столько лет?

Фин начал злиться:

– Мне трудно объяснить это словами. Но я знаю, что он избивал парня всю его жизнь, а теперь сказал мне, что его отец – я. И он убьет его. Он уже совершил одно убийство. Имея такие доказательства, в этом вряд ли можно усомниться.

Смит вздохнул и покачал головой:

– Я не могу рисковать своими офицерами и посылать их в шторм на скалу в Атлантическом океане, в пятидесяти милях отсюда.

Ганн повесил трубку и повернулся к остальным.

– Последняя метеосводка от береговой охраны, сэр. В районе Скерра ветер штормовой и еще крепчает, – он взглянул на Фина, словно извиняясь: – Они сказали, что в таких условиях не смогут посадить на Скалу вертолет.

– Вот видите! – в голосе Смита звучало облегчение. – Придется подождать, пока не прекратится шторм.

– Начальник порта подтвердил: «Пурпурный остров» вернулся со Скерра. Пришвартовался час назад, – добавил Ганн.

– Я не могу просить людей выйти в море в таких условиях!

В диспетчерскую вошел сержант в форме:

– Сэр, мы не можем установить с охотниками связь по радио.

– Значит, что-то не так, – сказал Финн. – Гигс всегда оставляет рабочий канал. Всегда.

Смит взглянул на сержанта, тот кивнул. Старший следователь вздохнул, пожал плечами.

– До завтра мы все равно ничего не можем сделать.

– Завтра парень может быть уже мертв! – Фин повысил голос и сразу ощутил, как тихо стало в комнате. Смит поднял палец и коснулся им носа – странный, угрожающий жест.

– Вы можете пересечь опасную черту, Маклауд. Я отстранил вас от дела, забыли?

– Что толку меня отстранять? Я все равно в центре этого чертова дела.

Фин повернулся и вышел через вращающиеся двери.

Он промок до нитки к тому времени, как прошел Черч-стрит и повернул налево, на Кромвель-стрит. С болот несло холодный дождь; куртка с капюшоном защищала только верхнюю часть тела, и мокрые брюки липли к ногам. Лицо полицейского было жестким, решительным. В поисках укрытия от дождя он заглянул в выкрашенный зеленой краской сувенирный магазин и увидел в витрине копии Шахмат острова Льюис. Фигурки высотой в фут смотрели на него со странным выражением, как будто сочувствовали. Фин достал мобильный телефон и набрал номер диспетчерской, находившейся в двухстах метрах от него. Трубку снял один из сержантов.

– Мне надо поговорить с Джорджем Ганном.

– Вы представитесь?

– Нет.

Небольшая пауза, затем:

– Секунду, сэр.

И в трубке раздался знакомый голос:

– Сержант Ганн слушает.

– Джордж, это я. Вы можете говорить?

Снова пауза:

– В общем-то нет.

– Тогда просто слушайте. Джордж, мне нужна ваша помощь. Очень нужна.

III

Траулер поднимался и опускался на волнах внутренней бухты. Веревки скрипели, по палубе перекатывалось красное пластиковое ведро, качались и гремели тяжелые цепи, и такелаж стонал на ветру. В окна рубки колотился дождь. Падрайг Макбин сидел в старом потертом капитанском кресле, заклеенном вдоль и поперек клейкой лентой, из-под которой во многих местах вылезала набивка. Падрайг положил ногу на штурвал и сосредоточенно курил самокрутку. Для капитана он был молод – всего тридцать лет. «Пурпурный остров» принадлежал его отцу, и именно отец доставил Фина в числе прочих охотников на Скалу восемнадцать лет назад. Падрайгу тогда было лет двенадцать. Старый Макбин тридцать лет возил на Скерр охотников на гугу. После его смерти эту традицию продолжили сыновья. Младший брат Падрайга, Дункан, стал первым помощником. Команда состояла из них двоих и еще одного парня, Арчи. Два года назад он был безработным, и его направили на траулер на полугодовой испытательный срок. С тех пор он так на нем и ходил.

– Ну и историю вы мне рассказали, мистер Маклауд! – сказал Падрайг, растягивая слова, как все уроженцы Несса. – Должен сказать, мне никогда не нравился этот Артэр Макиннес. А его сын – тихий парень, – он затянулся остатками самокрутки. – Но по дороге на Скерр я не заметил ничего такого.

– Ты отвезешь меня? – терпеливо спросил Фин. Он понимал, что просит очень многого.

Падрайг наклонил голову, выглянул наружу через окно рубки.

– Там ужасный шторм, сэр.

– Вы выходили в море и в худшую погоду.

– Верно. Но это все равно опасно.

– Жизнь парня тоже в опасности.

– И мой корабль тоже. Мне придется рисковать не только своей жизнью.

Фин ничего не ответил. Он попросил о помощи и больше не мог сделать ничего. Решать придется не ему. У Падрайга осталось всего полдюйма самокрутки, к тому же она потухла. Он поднял взгляд на Фина:

– Я не могу попросить парней выйти в море, – и полицейский почувствовал, как надежда вытекает из каждой клеточки его тела. – Но я все им расскажу. Пусть решают сами. Если они согласятся, мы вас отвезем.

В сердце Фина снова расцвела надежда. Он прошел за молодым капитаном на камбуз. Вдоль одной из стен был прибит ряд крючков, на них висела непромокаемая одежда; под ней выстроились желтые резиновые сапоги. В раковине в мутной воде плавала грязная посуда. В ярком электрическом свете была хорошо видна масляная пленка на поверхности воды. На газовой горелке стоял чайник, над ним на колышках висели фаянсовые кружки с отбитыми краями.

Наклонный проход клепаного металла со ступеньками внутри привел их в тесное жилое помещение в кормовой части траулера. Большую часть пространства занимали шесть двухэтажных коек и треугольный стол со скамьями вдоль каждой стороны. Дункан и Арчи с кружками чая и сигаретами пытались смотреть маленький телевизор, установленный на кронштейне в углу. Прием был неважный. Энн Робинсон грубила какому-то несчастному участнику шоу, убеждая его, что он и есть «слабое звено». Женщина средних лет сердито шла в сторону камеры – ее выгнали из студии. Падрайг выключил телевизор, одним взглядом пресек протесты команды. Было в нем что-то такое, что заставляло к нему прислушиваться. Для молодого человека это довольно необычно.

Не повышая голоса, он объяснил команде, о чем попросил Фин. И почему. Молодые люди сидели в лужах желтого электрического света, в ржавом трюме старого траулера. На них были поношенные свитера и рваные джинсы, а сломанные ногти почернели от нефти. Невзрачные лица, результат многих поколений бедных предков-островитян. Этим парням едва хватало на жизнь. Да и что это за жизнь? Они ели, спали, ходили в туалет на борту этого старого, много раз перекрашенного траулера двадцать четыре часа в сутки, по пять, а иногда и шесть дней в неделю. А чтобы иметь возможность жить хотя бы так, они каждый день рисковали жизнью. Но слушали они капитана внимательно, иногда взглядывая на Фина. Когда Падрайг закончил говорить, они немного помолчали. Затем Арчи сказал:

– Ну ладно, это хотя бы дешевле, чем сходить в паб.

IV

«Пурпурный остров» покинул порт в восьмом часу. Они прошли Кадди-Пойнт, оказались во внешней бухте и столкнулись с волнами, которые несло с Минча. После Гоут-Айленда, когда траулер оказался в глубокой воде, ему пришлось пробиваться через настоящий шторм. Падрайг стоял у штурвала с сосредоточенным видом, лицо его казалось зеленым в свете старых радарных экранов, которые мигали и попискивали на приборной панели. В небе еще оставалось немного света, но рассмотреть что-либо вокруг не получалось. Капитан вел корабль по приборам, руководствуясь чутьем.

– Да, погодка не сахар. Сейчас еще ничего: мы с подветренной стороны от Льюиса. Обойдем мыс Батт – станет хуже.

Фин не мог представить, что что-то может быть хуже. К тому времени, как они прошли маяк на Тиумпан-Хед, его уже два раза стошнило. Арчи ухитрился даже при таком волнении приготовить на камбузе яичницу с колбасой, но Фин благоразумно отказался от еды.

– Сколько нам плыть? – спросил он Падрайга.

Капитан пожал плечами:

– Вчера мы плыли чуть меньше восьми часов. Сегодня может получиться девять или даже больше. Мы идем прямо в зубы шторму. К Скерру подойдем только ранним утром.

Фин вспомнил, как восемнадцать лет назад они обогнули мыс Батт, и даже луч маяка остался позади. Впереди лежала пустыня Северной Атлантики, и только трюм ржавого траулера и талант его капитана позволяли людям оставаться в относительной безопасности. Тогда Фин чувствовал себя несчастным, одиноким и невероятно уязвимым. Но это было ничто по сравнению с тем, какую ярость на них сейчас обрушивал океан. «Пурпурный остров» миновал северную оконечность Льюиса. Дизельные моторы стучали в темноте, сражаясь с бурным морем. Волны вставали со всех сторон, как черные горы с белыми снежными шапками, а потом обрушивались на нос корабля и окатывали рубку. Фин хватался за все, что было под рукой. Он не понимал, как Падрайг ухитряется оставаться таким спокойным. Неужели можно выдержать еще восемь часов такого плавания и не повредиться в уме?

– До того как умер мой отец, он купил новую лодку, чтобы заменить «Пурпурный остров», – Падрайгу приходилось кричать, чтобы рев моторов и шторм не заглушали его. Он кивнул и улыбнулся чему-то, глядя на экраны перед собой и черноту за окнами. – Да, это была красавица! Он назвал ее «Железная леди». Потратил кучу времени и денег, чтобы сделать все так, как ему хотелось, – тут капитан взглянул на Фина. – Иногда хочется, чтобы и с женщинами все было так же просто, – Падрайг снова улыбнулся темноте за окнами, потом его улыбка поблекла. – Отец хотел продать старую лодку при первой же возможности. Но этого так и не случилось. Рак печени. Сгорел за несколько недель. И мне пришлось занять его место, – он одной рукой вытащил из жестянки с надписью «Вирджиния Тобакко» мятую сигарету, закурил. – Я потерял «Железную леди» в первом же рейсе. Пробило трубу в машинном отделении. К тому времени, как мы туда добрались, воды набралось больше, чем мы могли откачать. Я велел команде спустить на воду шлюпку, а сам попытался спасти лодку. Когда я был уже по шею в воде, я наконец решил бросить ее. И сам едва успел спастись, – дым вился из его рта. – Нам тогда повезло: рядом оказался еще один траулер, и погода была хорошая. Я смотрел, как тонет «Железная леди», а с ней – все мечты и надежды отца, все, что он в нее вложил. Я думал только об одном: как я скажу своим дядям, что потерял отцовскую лодку? Но я мог не волноваться. Они обрадовались, что мы выбрались – и все. Один из них сказал: «Лодка – это просто металл и дерево, сынок. Ее сердце – это те, кто на ней ходит», – Падрайг затянулся. – И все равно у меня каждый раз мурашки по коже, когда мы проходим над тем местом, где она затонула. Я знаю: она лежит на дне там же, где я в последний раз ее видел. Отец погиб, его мечта – тоже.