Текст книги "Скала"

Автор книги: Питер Мэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц)

– Будешь лезть в мои дела – позову старшего брата.

Мне захотелось рассмеяться.

Мальчик внимательно смотрел на Рыжего Мердо, и было видно, что тому это не нравится.

– Ну, если ты побежишь за старшим братом… – Слова «старший брат» он выплюнул с презрением. – Тогда мне придется все рассказать отцу.

Мердо заметно побледнел:

– Просто… держись от меня подальше.

Ответ звучал неубедительно, и все это понимали. Он ушел прочь, дружки поспешили за ним. Кое-кто уже думал, что, возможно, поставил не на ту лошадь.

– Спасибо, – сказал я мальчику, когда все разошлись. Он пожал плечами, как будто не сделал ничего особенного.

– Ненавижу чертовых ублюдков.

Я впервые слышал, как кто-то ругается. Мальчик сунул руки в карманы и ушел к пристройке.

– Кто это? – спросил я Артэра.

– А ты не знаешь? – мой друг страшно удивился. Я помотал головой. – Это Дональд Мюррей, – Артэр говорил тихо, с трепетом. – Сын пастора.

Прозвенел звонок, все пошли обратно в класс. И получилось так, что я проходил мимо кабинета директора как раз в тот момент, когда он открыл дверь и всматривался в толпу учеников в поисках подходящей кандидатуры.

– Ну-ка, мальчик!

Он указал на меня пальцем. Я остановился, и он вложил мне в руку конверт. Потом он что-то сказал мне, но я ничего не понял и стоял в тихой панике.

– Он не знает английского, и миссис Маккей велела мне переводить для него, – Марджори, словно ангел-хранитель, вмиг оказалась у меня за плечом. Когда я обернулся, она радостно улыбнулась.

– Правда? Так ты переводчик? – директор оглядел нас с интересом, приподняв бровь. Он был высокий, лысый и всегда носил очки-полумесяцы и серые твидовые костюмы на размер больше, чем нужно. – Тогда тебе лучше пойти с ним, юная леди.

– Да, мистер Маколей! – Марджори знала всех, и это было удивительно. – Идем, Финлей, – она взяла меня за руку и снова вывела на площадку.

– Куда мы идем?

– Директор дал тебе заказ в магазин в Кробосте для школьного буфета.

– Для буфета? – Я не понимал, о чем она говорит.

– Ты что, ничего не знаешь? Чипсы, лимонад и конфеты можно купить прямо в школе: у нас есть свой буфет, чтобы мы не бегали в магазин у дороги и не попали под машину.

– Ясно, – я кивал, а сам думал, откуда она все знает. Только потом я узнал, что ее сестра учится в шестом классе начальной школы. – Значит, под машину попадем только мы?

Марджори захихикала.

– Старик Маколей решил, что ты осторожный.

– Ну значит, он ошибся, – я вспомнил свое столкновение с Рыжим Мердо. Моя спутница опять захихикала.

Магазин в Кробосте находился в старом каменном амбаре в полумиле от школы, в конце дороги. Он стоял на углу у главной дороги, в его двух маленьких витринах никогда ничего не выставлялось, а узкая дверь между ними служила входом в магазин. Мы видели амбар вдалеке, а рядом с ним – каменный сарай с красно-коричневой шиферной крышей. Однополосная дорога, по которой мы шли, была длинная и прямая, без тротуаров; с обеих сторон ее стояли покосившиеся деревянные столбы – жалкая загородка от овец. Высокая трава вдоль канавы клонилась от ветра, а вереск почти высох. Казалось, дома нанизаны на нитку основной дороги, как квадратные бусины. Вокруг не было ни кустов, ни деревьев – только заборы и остовы ржавых машин и тракторов.

– Ты живешь в Кробосте, да? А где? – спросил я Марджори.

– Нет, я живу на ферме Мелнес, это в двух милях от Кробоста, – она понизила голос, так что из-за ветра ее было едва слышно. – Моя мама – англичанка, – Марджори как будто открыла мне свою тайну. – Поэтому я говорю по-английски без гэльского акцента.

Зачем она мне это рассказала? Я пожал плечами:

– А я и не заметил.

Она засмеялась:

– Ну конечно!

Было холодно, и начинался дождь. Надевая капюшон, я украдкой посмотрел на свою спутницу. Она раскраснелась, и косички развевались за ней по ветру; ветер в лицо ей явно нравился.

– Марджори… – Из-за ветра приходилось почти кричать. – Красивое имя.

– Я его ненавижу! – Она сердито взглянула на меня. – Это мое английское имя, но никто меня так не называет. На самом деле я Маршели, – она сделала ударение на первый слог, как и в «Марджори». Мягкое «ш» после «р» – наследство, доставшееся гэльскому языку от тех двухсот лет, когда на островах хозяйничали викинги.

– Маршели… – повторил я. Мне понравилось, как это звучит. – Так еще лучше.

Она застенчиво посмотрела на меня и снова отвела взгляд; ее синие глаза на мгновение встретились с моими.

– А как тебе твое английское имя?

– Финлей? – Она кивнула. – Совсем не нравится.

– Тогда я буду называть тебя Фин. Как тебе?

– Фин, – повторил я. Коротко и ясно. – Неплохо.

– Хорошо, – улыбнулась Маршели. – Значит, теперь ты Фин.

Так и получилось, что Маршели Моррисон дала мне имя, которым меня называли до конца жизни.

В то время первоклассники в первую неделю проводили в школе только часть дня. После обеда мы уходили. В первое утро нас с Артэром подвезли до школы, но домой мы должны были идти сами – в конце концов, это всего миля. Артэр ждал у ворот – меня задержала миссис Маккей, чтобы вручить записку для родителей. Когда я вышел, Маршели уже была далеко; она шла одна. Мы промокли, когда возвращались из магазина, и остаток утра сидели на радиаторе, чтобы обсохнуть. Сейчас дождь перестал.

– Скорее! Я тебя жду! – Артэру не терпелось попасть домой: он хотел половить крабов в приливных озерцах за своим домом.

– Я пойду домой через ферму Мелнес, – сообщил я. – Это короткий путь.

– Что?! – Он посмотрел на меня, как будто я тронулся умом. – Это же очень долго!

– Вовсе нет. Я срежу по дороге Кросс-Скигерста, – я понятия не имел, где это, но, по словам Маршели, это был самый короткий путь из Мелнес в Кробост.

Я не стал ждать, пока Артэр возразит, и побежал следом за Маршели. Догнал я ее, уже запыхавшись. Она хитро улыбнулась:

– А я думала, ты пойдешь домой с Артэром.

– Я решил пройтись с тобой до Мелнес, – сказал я небрежно. – Это короткий путь.

Маршели смотрела недоверчиво:

– Для короткого пути это слишком долго. Но, – тут она пожала плечами, – я не могу запретить тебе идти со мной, раз ты этого хочешь.

Я мысленно улыбнулся и с некоторым трудом подавил ликование. Когда я оглянулся, Артэр недовольно смотрел на нас.

Дорога на ферму отходила от основной незадолго до поворота на Кробост. Прерываясь редкими тропинками, она тянулась на юго-восток по торфяному болоту, которое простиралось до самого горизонта. Но здесь местность была выше, и, оглянувшись, можно было увидеть дорогу до самого Свэйнбоста и Кросса. Дальше – целый лес могильных камней на кладбище Кробоста, а за ними – только море у западного берега. Северная часть Льюиса ровная; ни холмы, ни горы не мешают облакам нестись через Атлантику к проливу Норт-Минч. Поэтому погода здесь переменчивая: свет и сумерки сменяют друг друга – дождь, потом солнце, черные тучи, синее небо. И радуги – в детстве я видел очень много радуг, особенно двойных. И в тот день мы видели радугу: она быстро поднялась над торфяным болотом, яркая на фоне черно-синих туч. Это было так красиво! Словами описать невозможно.

Дорога шла слегка под уклон, и впереди в низине показалась ферма. Заборы здесь были в относительном порядке, на пастбищах паслись овцы и прочий домашний скот. Высокий амбар с красной крышей и белое здание – дом фермера – окружали каменные подсобные постройки. Мы остановились у выкрашенных в белый ворот; за ними начиналась грунтовая дорога, ведущая к дому.

– Не хочешь зайти, выпить лимонада? – спросила Маршели.

Но я к тому времени уже сильно нервничал. Я не знал, где нахожусь и как мне добраться домой, зато прекрасно понимал, что опоздаю. Я заранее чувствовал гнев мамы.

– Лучше не надо, – я посмотрел на часы, стараясь не хмуриться. – Я немного опаздываю.

Маршели кивнула.

– Когда идешь короткой дорогой, всегда опаздываешь, – она радостно улыбнулась. – Приходи ко мне играть в субботу утром, если захочешь.

Я поковырял торф носком сапога, пожал плечами, изображая равнодушие.

– Я подумаю.

– Ну, как знаешь, – она повернулась и вприпрыжку побежала к белому фермерскому дому.

Я так и не понял, как в тот день ухитрился найти дорогу домой. За Мелнес дорога превращалась в каменистый проселок. Я шел по нему некоторое время, все глубже погружаясь в отчаянье; но вот у близкого горизонта промелькнула крыша какой-то машины. Взбежав по склону, я оказался, вероятно, на той самой дороге Кросс-Скигерста, о которой говорила Маршели. Казалось, оба конца дороги уходят в болото. Я был напуган, едва не плакал и не знал, в какую сторону идти. Рука провидения направила меня влево; пойди я направо, я не добрался бы домой.

И все же до развилки, где стоял покосившийся черно-белый столб – указатель с надписью «Кробост», пришлось идти больше двадцати минут. Я уже бежал; по щекам катились слезы, резиновые сапоги здорово натерли ноги. Я услышал шум моря и узнал его запах еще до того, как увидел. Когда я взошел на холм, передо мной возник знакомый силуэт Свободной церкви Кробоста, вокруг которой теснились разнокалиберные домики и фермы.

Когда я подошел к дому, мама как раз подъехала к нему на «форде-англия» с Артэром, сидевшим на заднем сиденье. Она выскочила из машины и обняла меня так крепко, как будто ветер мог унести меня прочь. Впрочем, ее облегчение быстро сменилось гневом.

– Бога ради, Фионлах, где ты был? Я дважды проехала до школы и обратно, пока тебя искала! Чуть с ума не сошла! – Мама стирала с моего лица слезы, а я отчаянно старался не плакать. Артэр вышел из машины и с интересом наблюдал за нами.

– Артэр зашел за тобой после школы. Он не знал, где ты.

Я отметил про себя, что моему другу нельзя доверять, когда дело касается девочек.

– Я провожал домой девочку с фермы Мелнес, – сказал я. – Никто не знал, что это так далеко.

Мама была в ужасе.

– Мелнес? Фионлах, о чем ты думал?! Никогда так больше не делай!

– Но Маршели хочет, чтоб я пришел к ней поиграть в субботу утром.

– Я запрещаю! – сказала мама металлическим голосом. – Это слишком далеко, и у нас с твоим отцом нет времени возить тебя туда и обратно. Ты понял?

Я кивнул, стараясь не заплакать. Внезапно мамин гнев сменился жалостью; она тепло обняла меня и поцеловала в щеку. Я вдруг вспомнил про записку, которую вручила мне миссис Маккей, полез в карман и вытащил ее.

– А это что?

– Записка от учителя.

Мама нахмурилась, развернула листок и прочла. Я видел, как она покраснела, быстро сложила листок и затолкала в карман комбинезона. Я так и не узнал, что было в записке, но дома мы с тех пор говорили только по-английски.

На следующее утро мы с Артэром шли в школу. Его отец уехал в Сторновэй на какое-то образовательное совещание, а у моей мамы что-то случилось с одной из овец. Большую часть пути мы прошли молча; нас то обдувал ветер, то грело солнце. Море выбрасывало на песок белую пену. Мы уже почти спустились к подножию холма, и я спросил:

– Почему ты не сказал моей маме, что я пошел в Мелнес?

Артэр негодующе фыркнул:

– Я старше тебя. Меня ругали бы за то, что я тебя не удержал.

– Старше? На четыре недели!..

Он важно покачал головой, совсем как старики, что собирались у магазина в Кробосте воскресным утром:

– Это много.

На меня это не произвело впечатления.

– Я сказал маме, что после школы пойду к тебе. Так что прикрой меня.

Мой друг удивился.

– А ты не пойдешь?

Я покачал головой.

– Куда же ты пойдешь?

– Я провожу Маршели домой, – и я посмотрел на него так, что всякая охота возражать у него отпала.

До основной дороги мы шли молча.

– Не понимаю, с чего ты решил провожать девочек, – Артэр был недоволен. – Это слюнтяйство.

Я промолчал. Мы перешли дорогу и вышли на однополоску, что вела к школе. Сюда со всех направлений сходились дети и группами по двое-трое шли к школьным строениям. Внезапно Артэр сказал:

– Ну хорошо.

– Что хорошо?

– Если твоя мама спросит, я скажу, что ты играл у нас.

Я взглянул на него, но он прятал глаза.

– Спасибо.

– При одном условии.

– Каком?

– Я буду провожать Маршели вместе с тобой.

Я нахмурился, уставился на Артэра, но тот по-прежнему не смотрел мне в глаза. Зачем ему провожать Маршели домой, раз это такое слюнтяйство?

Конечно, теперь я понимаю зачем. Но в то утро я не знал, что наш разговор – это начало битвы за внимание Маршели, которая продлится все школьные годы – и даже дольше.

Глава третья

I

Фин едва успел снять сумку с багажного транспортера, как огромная рука схватила ее за ручку и потянула к себе. Повернувшись, Фин увидел дружелюбную улыбку на круглом гладком лице. Над лицом обнаружились черные приглаженные волосы, росшие на лбу вдовьим мыском. Лицо и волосы принадлежали мужчине лет сорока с небольшим, крепкому, почти шесть футов ростом. Одет он был в темный костюм, белую рубашку с синим галстуком, а поверх носил тяжелый стеганый черный анорак.

– Сержант Джордж Ганн, – представился он, пожимая руку Фину. Говорил он с явным льюисским акцентом. – Добро пожаловать в Сторновэй, мистер Маклауд.

– Просто Фин, Джордж. Как вы узнали, кто я такой?

– Я узнаю полицейского за сто шагов, мистер Маклауд. – Они вышли на парковку, Ганн слегка согнулся под напором западного ветра. – У нас тут кое-что изменилось. Ветер, правда, дует по-прежнему. Уж что-что, а это никогда не меняется.

Но к счастью, на этот раз ветер оказался согрет августовским солнцем, что временами проглядывало сквозь облака, и не особо свирепствовал. Ганн направил свой «фольксваген» к кольцевой развязке у ворот взлетного поля, а затем двинулся вверх по холму, спустился к Оливерс-Брэй и свернул направо, к городу. Разговор у полицейских зашел об убийстве.

– Это первое в новом тысячелетии, – пожаловался Ганн. – У нас только одно и было за весь двадцатый век.

– Будем надеяться, что это последнее убийство в двадцать первом. Где обычно проводится вскрытие?

– В Абердине. У нас на острове три полицейских врача, у всех – своя практика в городе. Двоих мы привлекаем в качестве патологоанатомов. Они осматривают тела в случае внезапной смерти и могут даже провести вскрытие. Но все спорные случаи мы направляем в Абердин, в больницу в Форрестер-Хиллз.

– А разве Инвернесс не ближе?

– Ближе. Но тамошний патологоанатом не любит наших. Он не хочет делать вскрытий вообще, если не может вести их все, – Ганн хитро посмотрел на Фина. – Но от меня вы этого не слышали.

В конце длинной прямой дороги показался Сторновэй. Город был построен вокруг гавани и поросшего деревьями холма. Паромный терминал из стекла и стали у нового, возведенного в девяностых годах волнореза, напомнил Фину летающую тарелку. Старый пирс выглядел совсем заброшенным. Издали гавань казалась такой же, какой Фин видел ее в последний раз, много лет назад. Только «летающая тарелка» выбивалась из картины. И несомненно, она принесла с собой пришельцев.

Мимо проплыло знакомое желтое здание склада «Кеннет-Маккензи Лимитед», здесь на тысячах полок в ожидании экспорта хранились миллионы метров сотканного вручную харрисского твида. Ряд новых, незнакомых домов вел к большому ангару, где на деньги правительства делались телепрограммы на гэльском языке. Когда Фин еще жил на острове, гэльский был не в почете, но сейчас на нем держался многомиллионный бизнес. В некоторых школах даже преподавали на гэльском математику, историю и другие предметы. Говорить по-гэльски считалось модным.

– Заправку «Энгебретс» перестроили пару лет назад, – сообщил Ганн, когда полицейские проезжали автозаправку с мини-маркетом на круговой развязке, которую Фин не помнил. – Она открыта даже воскресенье. Да и выпить-закусить в воскресенье теперь можно почти везде.

Фин покачал головой в изумлении.

– И каждое воскресенье у нас два рейса из Эдинбурга. А вот паром пока ходит только в будние дни и по субботам.

Во времена юности Фина весь остров в воскресенье вымирал. Нельзя было поесть в ресторане, выпить, купить сигарет или бензина. Он помнил, как туристы бродили по улицам – голодные, без капли воды. Уехать они могли только на первом пароме в понедельник. Конечно, было хорошо известно, что после окончания церковных служб любители тайных воскресных развлечений заполняли пабы и гостиницы, проникая туда через черный ход. Хотя закон не запрещал пить по воскресеньям, подобный досуг казался немыслимым. По крайней мере нельзя было допустить, чтобы кто-нибудь застал тебя за этим.

– А качели все еще приковывают? – Фин помнил, как грустно смотрелись детские качели, когда по воскресеньям их запирали на цепь с замком.

– Нет. Это прекратилось несколько лет назад. Субботствующие говорили, что это вызовет лавину перемен. Возможно, они были правы.

Фундаменталистские протестантские церкви веками заправляли жизнью на острове. Говорили, что владелец паба или ресторана, который бросал вызов церкви, вскоре лишался своего дела. Банковские займы и лицензии без лишнего шума отзывали. Власть церкви могла казаться чем-то средневековым только при взгляде с материка. На острове, где некоторые конфессии считали любое развлечение грехом, а попытки подорвать их авторитет – делом дьявола, эта власть была вполне реальной.

– Качели перестали приковывать, но по воскресеньям дети на них все равно не катаются, – продолжал Ганн. – И белье после стирки никто не вывешивает. Разве что в самом городе другие порядки.

Старая школа Фина пряталась за новым спортивным центром. Полицейские проехали здание местного совета Гебридских островов, затем – отель «Сифорт». Напротив выстроились обычные для острова дома из песчаника с остроконечными крышами: смесь старого и нового уродства. Сторновэй никогда не был особенно красивым городом, и время его не исправило. Ганн повернул направо, на Льюис-стрит, где традиционного вида дома стояли бок о бок с пабами и темными магазинчиками, затем – налево, на Черч-стрит, где и находился полицейский участок. Фин заметил, что все названия улиц написаны по-гэльски.

– Кто ведет расследование?

– Команда из Инвернесса. Прилетели на вертолете еще ночью в воскресенье. Старший инспектор, сержант и семь констеблей, а с ними – судебные медики. Они быстро взялись за дело, когда узнали, что случилось.

Полицейский участок располагался в комплексе зданий розового цвета на углу Черч-стрит и Кеннет-стрит, между Залом царства Свидетелей Иеговы и китайским ресторанчиком. Дальше по улице виднелась вывеска «Только для мужчин» – владелец парикмахерской явно пошел против идеи политкорректности. Ганн заехал в ворота и припарковался рядом с белым полицейским фургоном.

– Как давно вы работаете в Сторновэе, Джордж?

– Три года. Я здесь родился и вырос, а когда пошел в полицию, пришлось послужить по всем Гебридским островам. А потом и в Инвернессе.

Ганн вылез из машины, шурша стеганой курткой. Фин последовал за ним.

– И вам не по нраву, что посторонние люди забрали у вас дело?

Ганн грустно улыбнулся:

– Другого и быть не могло. У нас нет нужного опыта.

– А каков из себя старший следователь?

Полицейский усмехнулся:

– Он вам понравится. Настоящий сукин сын.

«Сукин сын» оказался невысоким и коренастым, с густыми волосами песочного цвета, зачесанными назад с низкого широкого лба. Лицо у старшего инспектора было старомодное, одеколон – тоже старомодный; стало понятно, что он из Глазго, еще до того, как он открыл рот.

– Старший инспектор Том Смит, – он встал из-за стола и протянул руку: – Примите мои соболезнования, Маклауд.

«Они что, все об этом знают?» – подумал Фин. Потом решил, что полицейских могли просто предупредить. Рукопожатие Смита оказалось крепким и быстрым. Рукава его выглаженной белой рубашки были аккуратно закатаны до локтей, бежевый пиджак висел на спинке кресла. Стол, за который вернулся инспектор, был завален бумагами, но даже беспорядок на нем казался каким-то организованным. Фин заметил, что руки Смита чисто вымыты, а ногти безупречно ухожены.

– Спасибо, – ответ получился механическим.

– Садитесь, – во время разговора старший инспектор чаще смотрел в свои бумаги, чем на Фина. – У меня здесь тринадцать сотрудников уголовного розыска, включая местных, и двадцать семь полицейских. На острове больше сорока человек, на которых я могу рассчитывать, – он поднял голову. – Я не понимаю, зачем мне вы.

– Я не напрашивался к вам работать, сэр.

– Да, вас выбрала система ХОЛМС. Это уж точно не моя идея! – Смит помолчал. – То убийство в Эдинбурге… У вас есть подозреваемые?

– Нет, сэр.

– Три месяца – и ничего?

– Последний месяц я был в отпуске.

– Да, верно, – старший инспектор, казалось, потерял интерес к разговору. – И как вы, по вашему мнению, можете помочь нам в этом расследовании.

– Я пока не в курсе, сэр. Ничего не могу сказать.

– Все есть в компьютере.

– У меня к вам предложение.

– Да? – Смит излучал скептицизм. – И какое же.

– Если вскрытие еще не проводили, стоит пригласить патологоанатома, который работал на том убийстве в Эдинбурге. Так мы получим сравнительный анализ из первых уст.

– Отличная идея, Маклауд! Поэтому она уже пришла в голову мне, – Смит откинулся в кресле. Его самодовольство буквально разливалось в воздухе, как и запах его лосьона после бритья. – Профессор Уилсон прибыл вчера последним рейсом, – он взглянул на часы. – Вскрытие начнется через полчаса.

– Значит, вы не отправите тело в Абердин?

– Здесь вполне подходящие условия. Мы решили, пусть гора идет к Магомету.

– И что вы поручите мне?

– Честно говоря, ничего, инспектор Маклауд. У меня отличная команда, люди справятся с делом без вашей помощи, – Смит недовольно вздохнул. – Но ХОЛМС считает, что вы сможете сказать, есть ли здесь связь с убийством на Лейт-Уок. И не дай нам бог нарушить его предписания! Так что побывайте на вскрытии, взгляните на улики, и если что-то придет вам в голову, сообщите нам.

– Я бы хотел осмотреть место преступления.

– Сколько угодно. Сержант Ганн проводит вас. Местные полицейские все равно мало чем могут нам помочь. Работают мальчиками на побегушках, – Смит излучал презрение ко всем, кто не входил в его «команду», включая Фина.

– И еще я хотел бы посмотреть, что уже нашли, возможно, поговорить со свидетелями, – Фин решил попытать удачу.

Смит поджал губы и недовольно взглянул на него.

– Я не могу вам помешать, Маклауд. Но имейте в виду, я планирую закончить это дело за несколько дней. И еще, чтобы у вас не было иллюзий: я не думаю, что оно как-то связано с эдинбургским.

– Почему?

– Интуиция. Люди здесь слишком простые, – Смит усмехнулся. – Ну, вам ли этого не знать, – старший инспектор постучал по столу карандашом: его явно раздражала необходимость объяснять что-то младшему по званию, да еще из другого подразделения. – Я думаю, это грубое убийство-подражание. В газетах подробно рассказывали об эдинбургском деле. Мне кажется, убийца из местных: хотел отомстить и решил таким образом замести следы, заставить нас искать кого-то другого. Так что я решил пойти коротким путем.

Фин едва сдержал улыбку. Он многое знал о коротких путях и довольно рано уяснил, куда они могут завести. А вот Смит об этом явно не знал.

– Если на вскрытии не обнаружится ничего необычного, я возьму пробы ДНК у всех взрослых мужчин Кробоста, а также всех прочих подозреваемых, которых мы найдем. Вряд ли наберется больше двухсот человек. Получится большая экономия: куда лучше, чем расследование, которое на месяц свяжет полиции руки! – Смит явно был из числа тех полицейских начальников, для которых важней всего итоговые показатели. И все же Фин был удивлен:

– У вас есть ДНК убийцы?

Старший инспектор улыбнулся:

– Да, мы так думаем. Несмотря на местные предрассудки, мы послали ребят обыскать здесь все в воскресенье. Одежду убитого нашли в пакете для мусора, в канаве, в полумиле отсюда. Эта одежда покрыта рвотными массами. Поскольку полицейский врач уверен, что убитого не тошнило, значит, плохо стало тому, кто убил. И если наш патологоанатом это подтвердит, у нас будет отличный образец ДНК убийцы.

II

На Черч-стрит и вдоль всей дороги до гавани на ветру качались висячие корзинки с цветами – попытка привнести немного цвета в серую жизнь. Вдоль улицы выстроились розовые, белые и зеленые магазины, а в ее конце Фин разглядел рыбацкие лодки у причала; они поднимались и опускались в такт прибою. Солнечный луч высветил белый эллинг на противоположном берегу и прошелся по деревьям вокруг замка Льюс.

– Ну, что скажете о старшем следователе? – спросил Ганн.

– В общем, соглашусь с вашим мнением.

Фин и Ганн ухмылялись, усаживаясь в машину.

– Он считает себя суперзвездой! Мой старый босс в Инвернессе говорил, что начальство ничем от обычных людей не отличается. Им тоже приходится вытаскивать ноги из брюк по одной.

Фин засмеялся. Было весело представлять, как старший следователь Смит силится разом вынуть из брючин обе толстенькие ножки.

– Простите, что не сказал вам о патологоанатоме, – продолжал Ганн. – Я даже не знал, что он на острове. Видите, как мало они нам рассказывают!

– Ничего. На самом деле я хорошо знаю Ангуса. Он неплохой человек и точно будет на нашей стороне. – Машина задним ходом выехала на улицу. – Как думаете, почему Смит сам не пошел на вскрытие?

– Может, он брезглив?

– Не знаю… Тот, кто использует столько лосьона после бритья, вряд ли страдает повышенной чувствительностью.

– Точно! Трупы обычно пахнут лучше, чем он.

Полицейские выехали с Кеннет-стрит на Бейхед, направляясь на север, к выезду из города. Фин смотрел в окно на детский парк, теннисные корты, лужайку для боулинга, стадион и площадку для гольфа на холме за ним. На другой стороне улицы магазинчики теснились под мансардными окнами верхних квартир. Казалось, он никуда не уезжал.

– В восьмидесятые по пятницам и субботам парни катались здесь на своих старых драндулетах.

– Они и сейчас катаются. Каждые выходные, как часы. Ездят караванами.

Фину стало жалко этих ребят. Всем им нечего или почти нечего делать; общество душит их в тисках безрадостной религии; их подстерегают безработица в период экономического спада, алкоголизм; да и уровень самоубийств здесь выше, чем в среднем по стране. Нынешние подростки, очевидно, хотят уехать отсюда так же сильно, как он сам восемнадцать лет назад.

Раньше на холме, за памятником героям войны, стоял старый сельский госпиталь. Теперь его заменила современная, хорошо оборудованная больница Западных островов, – оборудованная лучше, чем многие другие, которые обслуживают население городов на материке. При повороте на Маколей-роуд впереди обозначилось приземистое трехэтажное здание, построенное по периметру огромной парковки. У подножия холма Ганн повернул направо, к маленькой частной стоянке.

Профессор Ангус Уилсон уже ждал полицейских в морге. Очки он сдвинул вверх, на шапочку, а маску опустил ниже подбородка, так что его знаменитая жесткая борода цвета посеребренной медной проволоки красовалась у всех на виду. Патологоанатом был одет в зеленый хирургический костюм, халат с длинными рукавами и пластиковый фартук. На стол из нержавеющей стали он положил перед собой пластиковые нарукавники, хлопчатобумажные перчатки, перчатки из латекса и перчатку из стальной проволоки, которую надевал на нерабочую руку, чтобы защитить от пилы и скальпеля. Ему не терпелось начать работу.

– Да уж, вы чертовски вовремя! – Казалось, Уилсон раздражителен и эксцентричен: такой образ он долго культивировал, чтобы обеспечить себе возможность грубить; только этого все от него теперь и ждали. Однако при этом его зеленые глаза подмигивали, давая понять, что все это – игра.

– Ну, как поживаешь, чертяка? – Уилсон пожал руку Фину. – Снова тот же убийца?

– Мы надеялись, что это ты нам скажешь.

– Проклятое, богом забытое место! Я думал, что уж здесь-то смогу поесть свежей рыбы, и заказал вчера в отеле камбалу. И точно, она была свежая! Прямо из морозилки во фритюрницу. Так я могу ее и дома приготовить! – патологоанатом заметил Ганна и перегнулся через стол, чтобы достать папку у него из-под руки. – Это отчет и фотографии?

– Да, – полицейский протянул руку. – Сержант Джордж Ганн.

Однако профессор уже отвернулся, чтобы просмотреть отчет и разложить фотографии. Ганн застенчиво убрал руку.

– Шапочки, бахилы, очки, маски и халаты – в комнате врачей, это напротив.

– Мы должны все это надеть? – спросил Ганн. Фин подумал, что тот, возможно, давно не был на вскрытии.

– Нет! – Уилсон сердито развернулся к ним. – Соберите все это в кучу и подожгите! Естественно, это надо надеть. Конечно, если вы не хотите подхватить ВИЧ или еще какой-нибудь вирус, когда я вскрою череп вибрационной пилой, и костная пыль пойдет летать по комнате. Или можете постоять вон там, – он указал на большое окно, выходящее в коридор. – Но оттуда вы не услышите ни слова.

– Боже! – простонал Ганн, пока полицейские надевали защитное снаряжение. – А я плохо думал о старшем следователе!

Фин рассмеялся и сразу замер на месте. За сегодня он уже второй раз смеется, давно такого не случалось… На секунду он задумался.

– Все нормально. Ангус как брехливый пес: лает, да не кусает.

– Как бы бешенством не заразиться, если он меня укусит! – Ганн все еще переживал из-за резкой отповеди патологоанатома.

Когда они вернулись в морг, профессор уже разложил фотографии на всех поверхностях и взялся изучать одежду жертвы, расстелив на столе из нержавеющей стали толстый пергамент, чтобы отдельные волокна и высохшие частицы рвотных масс не потерялись. На убитом были флисовая куртка на молнии, белая рубашка и синие джинсы. Большие, бесформенные грязно-белые кроссовки стояли на краю стола. Патологоанатом уже надел защитные перчатки, взял в левую руку квадратную лупу и аккуратно перебирал щипцами засохшую на темно-синем флисе грязь.

– Ты не сказал мне, что убитый был моим тезкой.

– Никто не звал его «Ангус», – ответил Фин. – Все знали его как Ангела. Можно было послать ему письмо откуда угодно, написать на конверте: «Ангелу, Несс, остров Льюис», и письмо нашло бы его.

Сержант Ганн страшно удивился:

– Я не знал, что вы были знакомы, мистер Маклауд!

– Мы знаем друг друга со школы. Его младший брат учился в моем классе.

– Ангел… – профессор Уилсон не спускал глаз с щипцов. – А крылья у него есть?

– Это прозвище – насмешка.

– А! Возможно, это объясняет, почему его хотели убить.

– Возможно.

– Есть! Вот ты где, гад! – профессор распрямился и поднес щипцы к свету. В них было аккуратно зажато что-то, похожее на белую бусину.

– Что это? – спросил Ганн.

– Призрак! – Уилсон смотрел на них, ухмыляясь. – Призрак таблетки. Это одно из средств пролонгированного действия. Оболочка таких таблеток имеет много микропор, чтобы действующее вещество выделялось медленно. Эта таблетка пуста. Мы все время их видим: они остаются в желудке еще несколько часов после того, как сослужили свою службу.