Текст книги "Скала"

Автор книги: Питер Мэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)

Ощипывать тушки мы начали в понедельник. Под воскресным солнцем они отлично высохли. Мы сели среди пирамид, на открытой всем ветрам площадке, и Гигс показал мне, как ощипывать птиц. Оказалось, что это грязная работа. Тушку надо было зажать между колен и вначале ощипать шею, оставив только узкий воротник из перьев. Затем можно было перейти к грудке и выщипать все вплоть до хвоста, а также перья под верхними крыльями и на самих крыльях. После этого тушку переворачивали и ощипывали спину и лапы – так, чтобы остался только белый пух. Гигс мог ощипать гугу меньше чем за три минуты. У меня это заняло вдвое больше времени.

Работа была тяжелой и неприятной, но в ней также присутствовал элемент соревнования. Каждый час мы прерывались, считали тушки и сообщали, кто сколько ощипал. Гигс всегда оказывался первым, мы с Артэром – последними. Затем мы возвращались к работе. К обеду руки у меня свело, я едва мог удержать перо между большим и указательным пальцами, так у меня болели мышцы и суставы. Перья лезли всюду: в глаза, в нос, в уши, в рот и в волосы. Они прилипали к одежде. У Артэра случился приступ астмы, после двух часов работы он едва мог дышать. Гигс освободил его от ощипывания и послал разжигать огонь.

Обжигали птиц в низких каменных очагах в метр шириной, почти строго над тем местом, где мы высаживались на Скерр. Много лет (а может, и веков) назад охотники обнаружили, что сила и направление тяги здесь идеальны, и огонь горит лучше всего. Поэтому очаги всегда ставили в одном и том же месте. Мы клали по десять ощипанных тушек в мешок и спускали почти на двести метров вниз по тросу. Артэр тем временем принес из дома тлеющий торф. Когда мы переправили вниз все тушки и спустились сами, огонь горел уже во всех очагах. Обжигать птиц поручили Плуто и Артэру. Старший охотник взял тушку за крылья и растянул их в стороны, а потом опустил к огню, чтобы сжечь оставшийся пух. Пламя поднялось вокруг мертвой птицы, превратив ее на мгновение в огненного ангела. Когда Плуто вытащил тушку из пламени, вместо пуха на ней был тонкий черный пепел, а перепончатые лапы обуглились. Важно было не обжечь кожу, чтобы не испортить вкус гуги, и при этом убрать все перья. Артэр и Плуто обожгли все тушки, которые мы в тот день ощипали. В их руках плясали огненные ангелы.

Из огня тушки отправлялись к Старому Шорасу, жилистому мужчине, похожему на скелет. Защитные очки лишь усиливали сходство его головы с голым черепом. Шорас соскребал с тушек пепел, а потом отдавал их Донни и Малкольму. Те проводили что-то вроде контроля качества: сжигали горелками все, что не убрал огонь.

Затем Джон Ангус отрубал тушкам крылья топориком и передавал их на разделку Гигсу и Шемасу. Они сидели лицом друг к другу на толстом дубовом полене, поставленном на два камня. Разделочное бревно выполняло свою кровавую работу несколько десятков лет; оно, как и охотники, было закалено непогодой. Тушки гуг клали на него и разрезали острыми, как бритва, ножами. Хвост удаляли, а над ребрами делали три аккуратных разреза. Одним отточенным движением охотники просовывали пальцы между мясом и костями и вытаскивали ребра и потроха. Мне поручили относить потроха к тому месту, где Плуто и Артэр выпускали огненных ангелов, и раскладывать по краям очагов. Жир сразу начинал капать в огонь, шипя и плюясь, и пламя разгоралось сильнее.

За разделкой тушек следовала финальная часть процесса. Гигс и Шемас делали на мясе четыре разреза. Получались карманы, в которые горстями засыпали соль. Затем на плоском участке скалы рядом с верхним краем настила охотники стелили брезент и укладывали тушки большим крутом, развернув лапами к центру. Внешний край кожи заворачивали, чтобы не вытек сок, выделявшийся при засолке. Затем раскладывали второй круг – внутри первого, так, чтобы он частично перекрывал его; третий круг перекрывал второй, и так далее, пока не выкладывался первый слой тушек. Получалось громадное колесо, состоящее из мертвых птиц. На первый слой клался второй, на второй-третий; и так, пока «колесо» не набирало футов пять в высоту. К концу второй недели мы выложили два таких «колеса», в каждом – по тысяче тушек. Крутом на скалах валялись крылья – их потом все равно уносили осенние ветра.

Вот что происходило на Скале две отупляющие недели. Мы прошлись по всем скалам, по всем колониям. Забой птиц, ощипывание, обжигание и разделка сменяли друг друга, пока охотники не выложили два «колеса» до конца. Эта работа притупляла все чувства и постепенно становилась механической. Мы вставали утром, работали весь день, а вечером ложились спать – и все. Кому-то из охотников это даже нравилось. Они наслаждались молчаливым чувством товарищества, подкрепляли его редкими шутками и дружным смехом. Во мне же что-то как будто выключилось, и я ушел в себя. Я так и не стал ничьим товарищем. Вряд ли за две недели я хоть раз смеялся. Я просто стиснул зубы и отсчитывал оставшиеся дни.

Ко второму воскресенью все было почти готово. Погода нам благоприятствовала, и мы многое успели. Дождя не было. Впрочем, и солнце показывалось реже, чем на прошлой неделе. Я поднялся к маяку, встал на бетонной вертолетной площадке и оглядел остров. Подо мной раскинулся весь Скерр с его колючим изогнутым хребтом и изломанными ребрами выступов. У северо-западной оконечности острова из зеленой морской воды поднимались черные скалы, и море сердито пенилось у их подножия. Вокруг скал тучами вились морские птицы, кружась в воздушных потоках. Я повернулся и направился к краю утеса. Он резко обрывался и отвесно падал футов на триста; склон прорезали трещины, расселины, а в нескольких местах – уступы, покрытые ровным белым слоем помета. На утесе расположились тысячи гнезд. Здесь была самая большая колония на острове – и самая труднодоступная. Завтра мы спустимся на нижние уступы и проведем последний забой. У меня в животе зашевелился комок страха, и я отвернулся. Остался еще один день. Во вторник мы начнем сворачивать лагерь, чтобы закончить все к среде, когда за нами должен прийти «Пурпурный остров». Мне не терпелось уехать отсюда.

В тот вечер нас ждал настоящий пир – первая гуга этого года. Наши припасы подходили к концу: хлеб зачерствел, местами заплесневел и кишел уховертками. Все мясо мы съели и жили в основном на овсянке и яйцах. Единственное, что оставалось неизменным – это Писание и псалмы, которые Гигс читал перед каждой трапезой. Так что гуга была манной небесной, наградой за все наши труды.

Ангел провел полдня за приготовлением трех тушек, которые он взял из первого «колеса». Когда мы вечером расселись вокруг огня с тарелками, предвкушение буквально разлилось в воздухе. Жестянка, где лежали наши столовые приборы, осталась на месте: гугу всегда ели только руками. Ангел положил каждому на тарелку порцию птицы, потом все взяли себе картошки. И пир начался. Мы ели молча, при свете торфяного дымного огня. Мясо гуги было твердым, но нежным, похожим на утиное, а на вкус нечто среднее между копченой рыбой и бифштексом. Съев четверть тушки, каждый почувствовал себя сонным и довольным. Мы словно в трансе слушали, как Гигс читает Библию. А потом постель и долгожданный сон. Вряд ли кто-то в черном доме думал в эту ночь о том, какие опасности грозят ему завтра на скалах. А если бы думал, то точно бы не заснул.

Ветер снова переменился. Теперь он дул с северо-запада и принес с собой мелкий дождь и холод. Вчера я стоял у маяка, и в лицо мне дул теплый ветерок; сегодня я мог наклониться над обрывом, не боясь упасть, – ветер бы удержал меня. Это делало нашу работу на утесе еще более опасной. Вначале я не мог понять, как мы спустимся на те уступы, которые я видел вчера: до первого из них было девяносто футов отвесной скальной стены. Но Гигс показал нам вертикальную трещину в скале чуть левее обрыва. Ее внутренняя поверхность была неровной, так что по ней можно было спуститься, как по трубе, упираясь спиной и ногами в противоположные стены. В ширину трещина была не больше трех футов и книзу сужалась, так что приходилось буквально протискиваться на первый уступ. Как только мы оказались там, тысячи олуш поднялись в воздух, тревожно крича, и стали бить нас крыльями по лицу. Гнезда занимали почти всю поверхность скального уступа. Птичий помет заполнял все щели в камне, делая его ровным и скользким, как мрамор. К счастью, мы оказались с подветренной стороны, и дождь в основном попадал на верхнюю часть склона. Море билось о скалы в двухстах футах ниже нас. Гигс жестом показал, что надо действовать быстро, и мы двинулись по узкому уступу, забивая птенцов так быстро, как только могли, Позади нас росла куча тушек, по белому помету лилась алая кровь. Вторая группа работала на другом уступе справа от нас. Где была третья группа, я не знал.

Все случилось совершенно неожиданно. Забой птиц притупляет чувства, но даже сейчас я не понимаю, как мог поступить так глупо. Мы вернулись к вертикальной трещине и сложили тушки птиц внизу. Плуто взобрался наверх и опустил веревку; мы стали привязывать к ней по четыре тушки, а он втаскивал их на утес. Гигс исследовал возможный маршрут спуска на следующий уступ, и тут я резко повернулся, испугав птенца в гнезде. Он закричал, забил крыльями и бросился мне в лицо. Я почувствовал, как его клюв распорол мне щеку, поднял руки, чтобы отогнать наглеца, и сделал шаг назад, в бездну. Сейчас мне кажется, что в тот момент я мог восстановить равновесие. Я много раз вспоминал тот день и в конце концов решил, что Скала сама отпустила меня, отдав на милость судьбы. Под ногами я почувствовал пустоту и отчаянно замахал руками, пытаясь за что-то ухватиться. Конечно, вокруг был только воздух. Я вспомнил, как Гигс говорил мне, что на Скале не было еще ни одного несчастного случая. Теперь я испорчу безупречную репутацию этого места. Птицы смеялись надо мной: их радовало то, что я упал. Поделом мне! Ведь я убивал их птенцов. В отличие от птиц, я не умел летать. Я падал молча; я слишком удивился, чтобы почувствовать страх или как-то выразить его. Все было как во сне. Я не мог поверить, что это происходит со мной.

Первый удар пришелся по левым руке и плечу и оказался таким тяжелым, как будто на меня обрушился молот. Боль была острой, и я наконец закричал. Но именно этот удар спас мне жизнь. Было еще несколько скользящих ударов, а потом все во мне замерло. Мне показалось, что у меня раскололся череп, но я мгновенно лишился сознания и не почувствовал боли.

Первое, что я помню – крики. Но я не понимал, кто и что кричит, потому что возвращение в сознание принесло нестерпимую боль. Говорят, что нельзя ощущать боль в двух местах одновременно. Но мое плечо, казалось, кто-то раздирает на части, рвет кожу, мышцы, сухожилия – до самой кости. И в то же время мою голову кто-то словно зажал в тиски и теперь затягивал их. Наверняка у меня болело еще что-то, но это я понял гораздо позже. Тогда же все мои чувства сосредоточились на двух центрах боли. Я не мог пошевелиться и даже смутно подумал, что сломал позвоночник. Я заставил себя открыть глаза и понял, что смотрю прямо на море. Оно было футах в ста пятидесяти подо мной, и волны преданно лизали подножия скал. Море ждало меня, звало в свои объятия, а коварный скальный уступ не давал ему затянуть меня в темные глубины.

С огромным усилием я откатился от обрыва и лег на спину. Я согнул ногу в колене и даже испытал некоторое облегчение, когда понял, что позвоночник цел. Уступ, на котором я лежал, был всего два фута в ширину. Он каким-то чудом задержал мое падение, как будто прижал меня к груди утеса. На руках я увидел кровь и испугался, но сразу вспомнил, что это кровь гуг, которых я забивал перед тем, как упасть. Растрепанный конец зеленого каната качался прямо у меня над головой. Футах в пятидесяти над ним я видел головы охотников – они наклонялись в бездну, пытаясь высмотреть меня. Даже находясь в полусознательном состоянии, я понимал, что спуститься они не могут. Склон был отвесный, гладкий и скользкий от помета. Чтобы добраться до меня, кому-то пришлось бы спуститься по веревке.

Они все еще кричали – вначале я думал, что мне. Я увидел, как Артэр наклоняется с обрыва, вид у него был бледный и потрясенный. Он тоже что-то кричал, но я не мог разобрать ни слова. А потом мне на лицо упала тень. Я повернул голову: на уступ рядом со мной влез мистер Макиннес. Он выглядел ужасно. Небритый, с желтым лицом и глубоко запавшими глазами, он был весь в поту и дрожал. Он ухватился за камни, встал на колени и прижался к скале, чтобы не упасть.

– Все будет хорошо, Фин, – сказал он тонким хриплым голосом, – мы тебя вытащим.

С этими словами он взялся за зеленый канат, обернул его несколько раз вокруг руки и перебрался по уступу к тому месту, где была моя голова. Отец Артэра прислонился к утесу и присел, глубоко дыша. Должно быть, он каким-то образом добрался до моего уступа снизу; я до сих пор не знаю, как он это сделал. Я почти чувствовал запах его страха. Странно: в тот момент, несмотря на боль, мне стало жаль его. Я поднял руку, он схватил ее и сжал.

– Ты сможешь сесть?

Я попытался ответить, но смог что-то произнести далеко не сразу.

– Вряд ли.

– Тебе нужно сесть, чтобы я смог обвязать тебя веревкой. Сам я не справлюсь, мне нужна твоя по мощь.

Я кивнул:

– Я постараюсь.

Одной рукой он все еще держался за веревку, а второй обхватил меня за поясницу и попытался приподнять. Руку и плечо пронзила нестерпимая боль, я закричал. Несколько минут я мог только прерывисто дышать и хвататься за мистера Макиннеса. Он бормотал какие-то слова ободрения, но их тут же уносил ветер. И все же они утешили меня и придали мне смелости. Здоровой рукой я сжал его руку и перевел свое непослушное тело в полусидячее положение, упираясь в камни той ногой, которую смог согнуть. Я снова закричал; но на этот раз я опирался о ноги отца Артэра, и он смог пропустить веревку у меня под руками, обернуть вокруг корпуса и завязать большим страховочным узлом у меня на груди.

Когда он закончил, мы присели, тяжело дыша и стараясь не глядеть вниз. Еще сильнее мы старались не думать о том, что будет, когда он отпустит меня, и я повисну над уступом. С этого момента моя жизнь будет зависеть от крепости его узла и силы охотников, которые решили меня вытащить. На верное, в тот момент я приготовился к падению. Всего несколько секунд в воздухе – и скалы внизу подарят мне быструю смерть, избавят от боли.

– У тебя кровь, – сказал мистер Макиннес. Я тут же почувствовал, как теплая струйка течет по шее из раны на голове, где-то над ухом. Мой учитель достал платок и вытер кровь с моего лица.

– Прости меня, Фин, – сказал он. Я удивился. За что он извиняется? Он же не виноват, что я упал.

Отец Артэра поднял голову и закричал охотникам, что он готов, и три раза сильно дернул за канат. Они дернули в ответ и подобрали всю провисшую часть.

– Удачи, – сказал мистер Макиннес. Канат вздернул меня в воздух, и я снова закричал от боли. Мои спаситель отпустил меня, и я стал подниматься короткими, болезненными рывками, крутясь на ветру. Два раза я ударился о скалу, но восходящий поток воздуха отталкивал меня от нее. И все это время вокруг моей головы кружили олуши, яростно крича, желая мне упасть. «Умри, умри!» – казалось, вопили они. Когда меня подняли на уступ, с которого я упал, я был едва в сознании. Вокруг меня сгрудились обеспокоенные охотники.

– Я думал, ты погиб, сынок! – сказал Гигс.

И тут кто-то закричал – резко и громко. Я повернул голову: мистер Макиннес падал, раскинув руки, как будто решил, что умеет летать. Казалось, он падал целую вечность, но вот скалы внизу прервали его полет. Мгновение он лежал лицом вниз, все так же раскинув руки и согнув ногу в колене, чем-то напоминая изображение Христа на кресте. Потом его унесла огромная волна, и он исчез в бездонных зеленых глубинах. Белая пена у подножия скал стала розовой.

Воцарилась странная тишина, даже птицы почему-то вдруг замолкли. Только ветер все так же продолжал свистеть. И вот наконец над этим свистом поднялся полный боли крик Артэра.

Глава двенадцатая

I

Впереди поднимались горы Харрис. Они словно прокалывали низкие черные тучи, и в прорехах неожиданно появлялись голубые и белые лоскуты. Солнечный свет проливался из-за туч на блестящую воду озера, которое врезалось глубоко в холмы. На повороте, у холма, машина миновала старый заброшенный пастуший дом – сооружение древнее, как сам остров.

– А некоторые два часа в день стоят в пробках на М25, – сказал Джордж Ганн. – Глупо, правда?

Фин кивнул и подумал, что он как раз из этих дураков. Сколько часов жизни он потратил впустую, стоя в пробках в Эдинбурге?

Дорогу на Уиг окружал суровый и прекрасный пейзаж. Равных ему на земле нашлось бы немного. Впереди вставали горы – синие, пурпурные, темно-зеленые, окруженные облаками и туманом; их мрачная красота снова погружала Фина в глубокое уныние, с которым он сражался с самого утра. Вернувшись в Сторновэй, он долго стоял под горячим душем, пытаясь смыть воспоминания о вчерашнем вечере. Но они никуда не делись: из головы не шел Фионлах, который, как когда-то и сам Фин, не хотел плыть на Скерр. А как ужасно переменился его друг детства! Неисправимый озорник, Артэр когда-то был полон жизни. Теперь же он растолстел, ругался, пил; он не любил жену, его сын оказался чужим, да еще и мать-калека не давала покоя. А Маршели, бедная Маршели. Годы не пощадили ее, тяжелая и безрадостная жизнь состарила. Но все же тогда, на кухне, в глазах у нее плясали искры, она улыбалась, а потом нежно погладила его по лицу. И Фин смог увидеть в ней прежнюю Маршели, живую, умную и насмешливую.

Ганн наконец обратил внимание на то, что Фин все время молчит:

– Что за мысли вас одолели, мистер Маклауд?

Полицейский с трудом вынырнул из своих размышлений:

– Они не стоят твоего интереса, Джордж.

Машина свернула в длинную лощину, которую река прорезала в камне за миллионы лет. Сама река превратилась в мелкий ручей между валунами. Выехав из тени, полицейские наконец увидели пляж Уига – бесконечные акры белого песка. Даже океана не было видно.

Ганн повернул прочь от берега и направился к холмам по однополосной дороге с решетчатым ограждением. Вдоль дороги текла широкая, мелкая и быстрая река с неровным каменным дном.

– В Эдинбурге можно поесть дикого лосося, мистер Маклауд?

– Нет. У нас в продажу лосось поступает только с рыбных ферм.

– Ужасно, правда? Все эти химикаты, антибиотики… Да еще на фермах рыб заставляют плавать кругами! Мясо у них такое мягкое, что пальцем проткнуть можно, – он посмотрел на журчавшую рядом реку. – Наверное, поэтому люди готовы так много заплатить, чтобы ловить дикого лосося.

– А кое-кто весьма сильно рискует, занимаясь браконьерством, – Фин старался не смотреть на Ганна. – А ты часто ешь дикого лосося, Джордж?

– Ну, нам иногда перепадает. Жена знает кого-то, кто может достать такую рыбу.

– Твоя жена?

– Ну да, – Ганн искоса взглянул на пассажира. – Я ее ни о чем не спрашиваю. Меньше знаешь – лучше спишь.

– Незнание не освобождает от ответственности.

– Ответственность, конечно!.. Господь не для того населил наши реки лучшим лососем в мире, чтобы какой-то англичанин приезжал и брал с других англичан кучу денег за его отлов.

– А если бы ты лично знал какого-нибудь браконьера?

– Я бы его арестовал, – ответил Ганн без промедления, – это моя работа. – Он смотрел вперед, на дорогу. – Может, поужинаете сегодня с нами, мистер Маклауд? Я думаю, жена смогла бы достать настоящего лосося.

– Интересное предложение. Наверное, я его даже приму. Но давай посмотрим, как сложится день. Меня могут сегодня же отправить домой.

Дорога пошла вверх, и полицейские увидели внизу, на берегу крохотного озера, Суэйнавал-Лодж. Видимо, когда-то это был фермерский дом, но его надстроили и расширили. Вокруг, укрытые от ветра окрестными холмами, росли ухоженные сосны. Сторожка была недавно покрашена, ее ярко-белые стены выделялись на фоне мрачного пейзажа. Щебневая дорога вела на стоянку сбоку от здания и к дебаркадеру, у которого на мелких волнах подпрыгивали лодки. Машина на стоянке была всего одна – потрепанный «лендровер». Ганн остановил машину возле него, и полицейские вышли. Из сторожки к ним навстречу поспешил рослый человек в синем комбинезоне, твидовой куртке и кепке.

– Чем могу вам помочь?

Фин решил, что мужчине лет сорок, точнее сказать было трудно. Лицо у него было обветренное, с лопнувшими сосудами; волосы, вылезавшие из-под кепки, рыжие с проседью.

– Полиция, – сообщил Ганн. – Из Сторновэя.

Мужчина вздохнул с облегчением:

– Как я рад это слышать! А я уж думал, кто-то из министерства приехал на день раньше.

– Из какого министерства?

– Сельского хозяйства. Они приезжают считать овец, чтобы определить размер субсидии. Вчера они были у Койньяха Йена, и я не успел перевезти его овец к себе, – мужчина мотнул головой в сторону небольшого фермерского дома на другом берегу. На холме был размечен участок земли, а среди вереска белели овцы.

– Но там уже есть овцы, – нахмурился Фин.

– Ну да. Это мои.

– А зачем вам везти сюда овец Койньяха Йена?

– Чтобы чиновник министерства решил, что у меня вдвое больше овец, чем на самом деле, и увеличил субсидию.

– То есть одних и тех же овец считают дважды?

– Ну да, – мужчину явно удивляла несообразительность Фина.

– Вы точно хотите, чтобы мы об этом знали?

– Да это не секрет, – снисходительно ответил хозяин сторожки, – даже чиновник министерства знает. Если овцы будут здесь, когда он приедет, он их посчитает. Только так мы можем свести концы с концами. Поэтому мне пришлось взяться за эту работу.

– А кем вы работаете? – спросил Ганн.

– Смотрителем. Приглядываю за усадьбой, пока сэр Джон в отъезде.

– Сэр Джон? А фамилия?

– Вулридж, – смотритель хмыкнул. – Он говорит, чтобы я звал его «Джонни», но мне это не нравится. Он все-таки сэр. – Мужчина протянул большую руку: – Кстати, я Кенни. Тоже Койньях, так что все зовут меня Кенни. Большой Кенни.

Фин вытащил помятую ладонь из железной хватки Кенни и принялся ее разминать.

– Что ж, Большой Кенни… А Джонни здесь?

– Нет. Сэр Джон не бывает здесь летом. Он привозит сюда людей в сентябре. Осень – лучшее время для охоты.

Ганн достал из кармана лист бумаги, развернул его.

– А как насчет Джеймса Минто?

Кенни помрачнел, вены вокруг его носа побагровели.

– Ах, этот… Да, он здесь. Он всегда здесь.

– И похоже, вы этим недовольны, – заметил Фин.

– Я сам против него ничего не имею, сэр. Но его тут никто не любит. Конечно, кто-то должен бороться с браконьерами, и это у него получается хорошо. Но ведь можно одно и то же делать по-разному, если вы меня понимаете.

– И вам не нравится то, как это делает он, – сказал Ганн.

– Да, сэр. Не нравится.

– А где нам его найти? – спросил Фин.

– Он в старом доме на южном конце пляжа, среди дюн, – Кенни вдруг замолчал, как будто вспомнил, с кем говорит. – А что он сделал? Убил кого-то?

– Вы бы удивились, если бы он это сделал?

– Нет, сэр. Я бы не удивился.

Дом Минто располагался в дюнах, у конца прибрежной дороги. Раньше его, видимо, сдавали отдыхающим. Из дома открывался вид на весь огромный пляж, от далекого океана на западе до Уиг-Лодж на востоке. Красивый охотничий домик стоял в надменном одиночестве на утесе над песками. Позади поднимались горы, многослойные, бледно-пурпурные и синие. Напротив, на дальней стороне пляжа, виднелись белые строения Балле-на-Силле, родины шотландского пророка Кеннета Маккензи.

– Конечно, – говорил когда-то отец Фину, – мы помним его гэльское имя, Койньях Одар, а мир знает его как Брэхенского Провидца. – Фин ясно помнил, как сидит на краю махера, а отец собирает воздушного змея и рассказывает. Он узнал тогда, как призрак, возвращавшийся к своей могиле в Балле-на-Силле, велел старой матери Койньяха искать в близлежащем озере маленький круглый синий камень.

– Он сказал, что мать должна отдать камень сыну, и он сможет видеть будущее, если поднесет камень к глазу.

– И она дала ему камень? – спросил Фин, который слушал отца с широко открытыми глазами.

– Да, сынок, дала.

– И он правда видел будущее?

– Он предсказал много вещей, Фионлах, и они исполнились.

Отец зачитал ему целый список рифмованных пророчеств, которые для маленького Фина ничего не значили. Но сейчас он, уже взрослый, глядел на могильные камни на махере и вспоминал пророчество, исполнения которого его отец уже не увидел. Брэхенский Провидец написал: «Когда люди в безлошадных экипажах поедут под морем во Францию, Шотландия вновь воспрянет, свободная от угнетения». Когда они с отцом пускали воздушных змеев на пляже, Маргарет Тэтчер только начинала задумываться о тоннеле под Ла-Маншем. Тогда даже самые ярые националисты не могли предположить, что еще до конца века в Эдинбурге будет заседать шотландский Парламент. А Койньяха Одара сожгли за колдовство за три века до этого.

– Это волшебное место, – заметил Джордж Ганн. Ему пришлось повысить голос: ветер громко свистел в высокой траве.

– Да, верно.

И Фин вспомнил, как в XIX веке фермер обнаружил в песках Уига Шахматы острова Льюис. Их изготовили из моржового клыка норвежские резчики в XII столетии. Стоя здесь, легко было понять этого фермера, который принял фигурки за эльфов и гномов – волшебных существ из кельтского фольклора. Рассказывают, что фермер, увидев их, тут же пустился наутек.

Когда полицейские закрывали двери машины, из дома вышел человек. На нем были молескиновые брюки, заправленные в высокие черные ботинки, толстый шерстяной джемпер и куртка с кожаными заплатками на плечах и локтях. На руке у мужчины висел дробовик, на плече – брезентовая сумка. Черные волосы коротко подстрижены, лицо худое, глаза редкого бледно-зеленого оттенка. Несмотря на темный летний загар, на лице были видны желтые следы синяков, а на рассеченной губе – заживающие шрамы. Фин решил, что мужчина примерно одного с ним возраста. Тот остановился, затем закрыл дверь и направился к полицейским, едва заметно прихрамывая.

– Чем могу помочь, джентльмены?

Говорил он негромко, мягкие интонации кокни были едва слышны в шуме ветра. Однако в его глазах необычного цвета читалась настороженность, а в позе – напряжение. Было в нем что-то от кошки, готовой в любой момент броситься на добычу.

– Джеймс Минто? – спросил Фин.

– А кто спрашивает?

– Сержант Финлей Маклауд, – полицейский кивнул в сторону помощника, – и констебль Джордж Ганн.

– Документы? – Минто все еще смотрел на них с подозрением. Оба показали ему удостоверения, он изучил их и кивнул: – Ладно, вы меня нашли. Что вам нужно?

Фин наклоном головы указал на дробовик:

– у вас есть на него лицензия?

– А вы как думаете? – настороженность Минто переросла во враждебность.

– Я думаю, что задал вопрос, на который вы не ответили.

– Да, у меня есть лицензия.

– Кого собрались стрелять?

– Кроликов, если вам так уж надо знать, сержант, – Минто вел себя, как отличный солдат, который решил продемонстрировать презрение к старшему по званию.

– А не браконьеров?

– Я не стреляю в браконьеров. Я ловлю их и передаю вам.

– Где вы были вечером в субботу с восьми до полуночи?

Впервые самоуверенный Минто заколебался:

– А что?

– Вопросы задаю я.

– А я не буду отвечать, пока не узнаю зачем.

– Тогда я надену на вас наручники, посажу в эту машину и отвезу в Сторновэй. Там вам предъявят обвинение в том, что вы препятствуете полицейскому расследованию.

– Только попробуйте. Тогда я сломаю вам обе руки.

Фин читал распечатку Ганна: Минто служил в спецназе – в Персидском заливе, потом в Афганистане. Что-то в его тоне говорило: он действительно сделает то, о чем говорил. Фин постарался сохранить спокойствие:

– Угрожать полицейскому – тоже правонарушение, мистер Минто.

– Так наденьте на меня наручники и посадите в машину.

Ганн заговорил, и Фин удивился, услышав тихую угрозу в его голосе:

– Лучше отвечайте на вопросы мистера Маклауда, мистер Минто. Иначе это у вас будут сломанные руки. А сломаю их я, пока буду надевать вам наручники.

Минто взглянул на него с интересом. До сих пор он не обращал на Ганна внимания, решив, что младший офицер его не стоит. Теперь он явно изменил мнение.

– В субботу вечером я был дома, смотрел телевизор. Правда, показывает он неважно, – он наконец перевел взгляд на Фина.

– Кто-нибудь может это подтвердить?

– Ну да, у меня масса приятелей в Уиге. Они часто заходят выпить пива, поболтать…

– Значит, вы были один?

– Для полицейского вы не глупы.

– А что вы смотрели? – спросил Ганн. Судя по его уверенному виду, он сам смотрел телевизор в субботу вечером. Минто снова взглянул на него с опаской.

– Откуда мне знать? По телику каждый вечер одно и то же. Черт! – Он перевел взгляд с одного полицейского на другого: – Чем скорее вы скажете мне, что вы хотите узнать, тем скорее я вам отвечу. И мы сможем покончить с этой игрой!

– Может, нам лучше зайти в дом? – спросил Фин. – И вы могли бы угостить нас чаем.

Очевидно, это был хороший путь к примирению. Минто немного подумал.

– Да, правда. Давайте зайдем.

Для человека, который живет один, у Минто был удивительный порядок. Крошечная гостиная блестела от чистоты, но обстановка в ней была спартанская: ни картин, ни безделушек, только на столике у окна – шахматная доска, а на ней – фигуры, застывшие в разгар конфликта. Фин заглянул на кухню, пока они ждали Минто с чаем. Там не было ни одной грязной тарелки, ножи и столовые приборы аккуратно висели на рейках, а полотенца, бережно свернутые, сушились над обогревателем. Минто внес поднос: чайник, три чашки с блюдцами, молочник и сахарница с кусковым сахаром. Фин ожидал, что чай будет в кружках. Было что-то слегка маниакальное в аккуратности и самодисциплине их хозяина; возможно, эти черты характера появились у него за годы службы в армии. Полицейский задумался, каким должен быть человек, который готов приехать и жить здесь один. Понятно, что с такой работой не наживешь много друзей. Однако Минто, казалось, из кожи вон лезет, чтобы приобрести врагов. Большой Кенни сказал, что его никто не любит, и теперь Фин понимал почему.

Минто налил всем чай, и Фин сказал.

– Трудно играть в шахматы с самим собой.

Хозяин взглянул на столик у окна:

– Я играю по телефону с бывшим командиром.

– Я вижу, у вас Шахматы острова Льюис.

Минто усмехнулся:

– Да. К сожалению, всего лишь копии. В Британский музей я пока не проник, – он помолчал. – Они красивые, правда?

Фин не ожидал услышать такого от бывшего спецназовца. По его мнению, если Минто и знал, что в жизни существует красота, он вряд ли был способен оценить ее. Однако за годы службы в полиции Фин уяснил: люди всегда найдут, чем тебя удивить, даже если ты уверен, что изучил их вдоль и поперек.