Текст книги "Скала"

Автор книги: Питер Мэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)

В тот вечер темная громада замка нависала над деревьями на вершине холма. Свет горел только в нескольких окнах. Мы с Калумом миновали главный вход огромный сводчатый портик с двойными дверями. Наш путь лежал к задней части здания. Там стояла одноэтажная пристройка-бойлерная, возле которой Ангел обещал встретить Калума. И точно: как только мы вошли в узкий длинный проход между бойлерной и прачечной, в тенях кто-то зашевелился и помахал нам рукой:

– Скорее!

Я поразился, увидев, что это Артэр. Он тоже не думал увидеть меня.

– Что ты здесь делаешь? – прошипел он мне на ухо.

– Решил присмотреть за Калумом.

Мой друг покачал головой:

– Вот идиот!

Мои дурные предчувствия усилились.

Артэр открыл красную дверь, ведущую в короткий темный коридор. Там пахло старой капустой, и я вскоре понял почему: мой друг прижал к губам палец и в полутьме провел нас через кухни. Оттуда мы вышли в так называемый Длинный зал. Он тянулся почти во всю длину передней части замка, вдоль стен тускло светились лампы дежурного освещения. Когда-то здесь была библиотека, потом – бальная зала. Я понял, что если нас сегодня поймают, это, скорее всего, случится здесь. В пустом помещении длиной почти двести футов негде спрятаться, а каждая из дверей в его стенах может открыться в любую секунду. Так что все вздохнули с облегчением, когда мы добрались до лестницы в конце зала. На второй этаж мы неслись, перескакивая через две ступеньки. На третий этаж вела узкая винтовая лестница, за ней снова начались темные залы. Наконец мы попали в коридор в северном крыле, который кончался высоким окном. Там, в темноте, нас с нетерпением ждали парни – больше шести человек. На нас посветили фонариками, и я смог кое-кого разглядеть. Среди ожидавших были Рыжий Мердо и Ангел, были и незнакомые лица.

– Ты что тут делаешь, сиротка? – сдавленно прорычал Ангел. Забавно: он точно повторил вопрос Артэра.

– Слежу, чтобы Калум не влип в неприятности.

– С чего бы?

– Это ты мне расскажи.

– Слушай, ты, умник! – Ангел схватил меня за лацканы. – Эта девка полезет в ванну через пять минут. У вас мало времени.

Я вырвался из его рук.

– Я не пойду с ним на крышу.

– Пойдешь-пойдешь, – выдохнул мне в лицо Мердо. – Иначе сторож узнает, что в замок забрался посторонний. Ты меня понял?

– Ну, позови сторожа. Тогда, что бы вы там ни задумали, у вас ничего не выйдет.

Мердо злобно посмотрел на меня, но не нашелся с ответом. Ангел открыл окно и встал на пожарную лестницу.

– Давай, Калум! Иди сюда.

– Не надо, Калум, – сказал я. – Они тебя подставят.

– Иди к черту, сиротка! – в глазах Ангела я прочел свой приговор. Затем он улыбнулся и взглянул на Калума, который явно колебался. – Идем! Мы тебя не подставляем. Наоборот, хотим тебе помочь! Скорее, иначе все пропустишь.

Калум повернулся ко мне спиной и вылез на пожарную лестницу. Когда я полез за ним, лестница заскрипела. У меня еще оставался шанс его уговорить.

С площадки третьего этажа пожарная лестница спускалась на промежуточную площадку, затем шла на второй этаж. Оттуда лестницы вели на крышу портика и в других направлениях – вниз, а также вокруг стен, к передней части замка. За нашим окном к стене крепилась выдвижная лестница. Ангел выдвинул ее вверх, почти на всю длину, закрепил и снова прислонил к стене – так, чтобы удобнее было взбираться.

– Вот так.

Калум взглянул наверх, и я увидел в его глазах панику. Лестница тянулась до уступа, находившегося в трех футах под зубцами крыши.

– Я не смогу!

– Все ты сможешь! – голос Ангела звучал успокаивающе. Калум бросил на меня взгляд испуганного кролика:

– Пойдем со мной, Фин! Я боюсь высоты.

– Надо было раньше об этом думать, – прошипел Мердо через окно.

– Ты не обязан это делать, Калум, – сказал я. – Давай пойдем домой.

Ангел припечатал меня к стене с неожиданной жестокостью:

– Поднимайся с ним, сиротка! И смотри, чтоб он ни во что не влип, – Макритчи брызгал мне в лицо слюной. – Ты же за этим пришел, верно?

– Я не полезу на крышу!

Ангел наклонился ко мне и зашептал:

– Или ты поднимешься, сиротка, или спустишься. Вниз головой.

– Пожалуйста, Фин! Я боюсь. Ну пойдем со мной!

Я понял, что у меня нет выбора. Стряхнул с себя руки Ангела.

– Хорошо.

Я смотрел на крышу и раскаивался, что вообще решил сюда прийти. Впрочем, особенно сложной наша задача не казалась. Нужно было только взобраться по лестнице, а потом пролезть на крышу между зубцами. Сама крыша опасности не представляла: она была плоская, а зубцы создавали вокруг нее защитный барьер.

– У нас мало времени, – заметил Ангел. – Чем дольше мы тут торчим, тем больше шансов, что нас поймают.

– Вперед, Калум. Давай покончим с этим.

– Ты идешь со мной?

– Ну да, конечно.

Я взглянул на Артэра, который остался по ту сторону окна. Тот пожал плечами, как будто говорил: то, что я решил пойти с Калумом, – не его вина.

– Подниметесь – увидите наклонную крышу чердака, – поучал нас Ангел. – Там потолочное окно в ванную. Зажжется свет – увидите, где оно.

Все это время я пытался понять, что же они задумали. Что ждет нас наверху? Но отступать было поздно. По крайней мере, дождь перестал, и луна освещала нам путь. Калум двинулся вверх по лестнице, и она затряслась под ним; пожарная лестница тоже загромыхала.

– Потише, бога ради! – воззвал ему вслед Ангел громким шепотом. Он придержал лестницу, чтобы та меньше гремела, и повернулся ко мне:

– Ну, полезай, сиротка! – Он усмехнулся, и я понял, что все это закончится плохо.

Как я и думал, попасть на крышу с лестницы оказалось нетрудно даже Калуму. Я влез за ним, и мы сели на корточки на покрытой гудроном крыше. Между ее зубцов открывался вид на гавань. Траулеры у причала выглядели ненастоящими, похожими на игрушечные лодочки. Внизу раскинулся город, пересекающиеся ожерелья света обозначали улицы. В проливе Минч мы увидели огни танкера, который направлялся на север по сильным волнам. В лунном свете была отлично видна скошенная крыша чердака. В ней было несколько окон, но все – темные.

– И что теперь? – прошептал Калум.

– Посидим, посмотрим, где свет зажжется.

Мы сели спиной к зубцам крыши, подтянули колени к подбородку и стали ждать. Я посмотрел на часы: было пять минут одиннадцатого. Пожарная лестница затряслась, оттуда донеслось хихиканье. Мне захотелось немедленно все бросить и спуститься. И только мысль о том, что там нас встретит Ангел, заставила меня повременить.

Вдруг ближнее из потолочных окон освети лось, на крышу лег желтый прямоугольник. Глаза Калума засверкали от нетерпения:

– Наверное, это она! – Он внезапно осмелел. – Идем!

И мой приятель заспешил к окну. Я решил, что тоже посмотрю, раз уж я здесь. Мы с Калумом при сели ниже уровня окна, набираясь храбрости поднять головы и заглянуть туда. Слышно было, как те чет вода и кто-то ходит под окном.

– Ты первый, – сказал я. – Давай быстрее! А то окно запотеет, и мы ничего не увидим.

Калум нахмурился:

– Об этом я не подумал!

Он начал выпрямляться. Вот он уже стоит на носках, дотянувшись до окна, и заглядывает в него. Внезапно Калум зашипел и снова сел рядом со мной. Таким сердитым я его еще никогда не видел.

– Ублюдки гребаные! – И никогда не слышал, чтобы он так ругался.

– Что там?

– Сам посмотри, – он возмущенно втянул воздух. – Ублюдки!

Я тоже начал тянуться вверх, пока мое лицо не оказалось напротив окна. И в это же время его открыли с другой стороны. Я оказался лицом к лицу с крепкой, полной белолицей женщиной, в розовой шапочке для душа и абсолютно голой. Она смотрела на меня так же удивленно, как и я на нее. Не знаю, чей крик я услышал – свой или ее, но мы оба закричали, это точно. Женщина сделала несколько нетвердых шагов назад и упала в ванну. Горы подрагивающей белой плоти вытеснили на пол несколько галлонов горячей воды. Зрелище толстой голой женщины, барахтающейся в ванне, на некоторое время парализовало меня. Ей было не меньше шестидесяти. Наверняка она отлично видела мое лицо в потолочном окне, потому что смотрела на меня не отрываясь. Ноги ее болтались в воздухе, и я вовсе не хотел смотреть на то, что находилось между ними. Но мой взгляд буквально притягивало туда. Женщина втянула воздух, и ее огромные розовые груди заколыхались… И тут она истошно закричала. Казалось, у меня лопнули барабанные перепонки. Я наконец оторвался от окна и едва не упал на Калума. Его глаза были огромными, как фары.

– Что случилось?

Я потряс головой:

– Не важно. Надо убираться отсюда!

Женщина в ванной кричала:

– Помогите! Насилуют!

Я подумал, что она выдает желаемое за действительное. Вокруг начали зажигаться окна. Я побежал к тому месту, где мы забирались на крышу с лестницы; Калум топал у меня за спиной. Я протиснулся между зубцами, повернулся, опустил ногу, ставя ее на первую перекладину… И понял, что лестницы нет.

– Черт!

– Что такое? – Калум был в ужасе.

– Эти сволочи убрали лестницу!

Так вот что задумали парни постарше – оставить нас на крыше! Они знали, что Анна сегодня не будет принимать ванну. Горничная вообще могла быть с ними заодно. Но никто и подумать не мог, что толстая дама нас увидит. А теперь лестницу убрали, мы застряли на крыше, и весь замок был растревожен. Нас скоро найдут, и тогда на нас обрушится ад. Я вернулся на крышу; гнев во мне боролся с ужасом от грядущего унижения.

– Мы не можем тут сидеть! – Калум впал в панику. – Нас найдут!

– У нас нет выбора. Вниз не спуститься, разве что ты крылья отрастил.

– Нельзя, чтобы нас поймали! Нельзя! – Паника переросла в истерику. – Что скажет мама?

– Это не самая большая наша проблема, Калум.

– О боже, боже, боже! – повторял он. – Надо что-то делать.

Калум полез между зубцами крыши. Я схватил его.

– Что ты делаешь?

– Если встанем на выступ, сможем спрыгнуть на пожарную лестницу. Это всего десять футов.

И это говорил парень, который всего десять минут назад хныкал, что боится высоты!

– Калум, ты с ума сошел?! Это опасно!

– Мы сможем! Правда!

– Господи, Калум, нет!..

Но я не мог его остановить. Он схватился за зубцы и встал на выступ. В северной башне замка зажигались огни. Женщина все еще кричала, но ее голос удалялся. Я представил, как она голышом бежит по коридору, и содрогнулся.

Калум взглянул вниз, а когда посмотрел на меня, лицо его было белее простыни. Глаза его стали странными, и я понял: сейчас случится что-то плохое.

– Фин, я ошибся. Я не смогу, – его напряженный голос дрожал.

– Давай руку.

– Я не могу двинуться. Не могу, Фин!

– Можешь! Давай руку, я вытяну тебя на крышу.

Но он затряс головой.

– Я не могу. Не могу! Не могу!..

И я, не веря сам себе, увидел, как он разжимает руки и соскальзывает вниз. Я окаменел. Несколько мгновений тишины – и загремела пожарная лестница. Калум не издал ни звука. Только через минуту я набрался храбрости посмотреть вниз.

Он промахнулся мимо площадки пожарной лестницы третьего этажа. Пролетев еще этаж, он ударился спиной о перила и соскользнул на металлическую решетку. Его тело изгибалось под неестественным углом, и он не двигался. Мне казалось, что настал худший день в моей жизни. Я закрыл глаза и начал горячо молиться. Как мне хотелось, чтобы это был сон!

– Маклауд!

Меня позвали снизу. Я услышал грохот пожарной лестницы и открыл глаза. Ангел стоял на площадке и возился с выдвижной лестницей. Вскоре ее верх царапнул стену под зубцами крыши.

– Маклауд, мать твою! Спускайся!

Я ощущал себя камнем, частью гранитных стен. Казалось, я могу простоять тут вечно. Невозможно было оторвать взгляд от изломанного тела Калума в тридцати футах подо мной.

– Маклауд!.. – прорычал Ангел.

Кровь в моем замороженном теле пришла в движение, и меня затрясло. Зато теперь я мог двигаться. На ватных ногах я, как автомат, пролез между зубцами, встал на лестницу и начал спускаться с опасной скоростью. Холодный металл перил жег руки. Я едва успел спуститься, как Ангел схватил меня за куртку. Его лицо было совсем рядом с моим, я чувствовал запах табака в его дыхании; второй раз за вечер он обрызгал меня слюной.

– Ты никому ничего не скажешь. Ни слова! Тебя здесь не было, понял? – Я ничего не ответил, и он придвинулся еще ближе. – Понял? – Я кивнул. – Ладно. Иди! Вниз по пожарной лестнице. И не оглядывайся!

Он отпустил меня и залез обратно в окно, оставив выдвижную лестницу на месте. В темноте снаружи виднелись бледные, испуганные лица. Я не двигался. Ангел злобно глянул на меня, и впервые в жизни я увидел на его лице страх. Настоящий страх.

– Иди! – и он закрыл окно.

Я повернулся и сбежал по гремящей пожарной лестнице на площадку второго этажа. Там я остановился. Чтобы попасть на следующий пролет, мне придется переступить через Калума. Я видел его лицо, бледное, спокойное, как будто он спал. Потом я заметил, что из-под его головы на металл площадки вытекает кровь, темная и густая, как патока. Откуда-то снизу раздавались голоса, у парадной двери зажегся свет. Я опустился на колени и коснулся лица Калума. Оно было еще теплым, и грудь его подымалась и опускалась – он дышал. Но я ничем мог ему помочь. Его найдут через несколько минут, и меня тоже, если я не скроюсь.

Я аккуратно переступил через Калума, сбежал по последнему пролету, прыгая через ступени, и кинулся под защиту деревьев. Кто-то закричал, по гравию зашумели шаги, но я не оглянулся. Я бежал без передышки до моста у культурного центра. Вдалеке послышалась сирена, синие огни скорой помощи промелькнули между деревьями, двигаясь к замку. Я перегнулся через перила, ухватившись за них руками, потому что ноги подгибались, и меня стошнило в реку Бейхед. Дул холодный февральский ветер, и по моему лицу текли слезы. Я перешел главную дорогу и бегом пустился в долгий путь по улице Маккензи до Матесон-роуд. Почти во всех окнах погасли огни, и мне казалось, что я остался один во всем Сторновэе. Когда я добрался до Рипли-Плейс, «скорая» с сиреной уже ехала из замка в больницу. Если бы я верил в чудеса, я попросил бы Бога о чуде. Возможно, стоило это сделать.

Тогда я видел Калума в последний раз и с тех пор жил с этой картиной перед глазами. Россыпь веснушек на белом как мел лице. Мелкие завитки рыжих волос. Ручеек крови на металле. Изломанный силуэт в лунном свете.

Калума отправили в специализированную клинику в Глазго. До нас дошли слухи, что он сломал позвоночник и не сможет ходить. Несколько месяцев он провел на материке, в отделении интенсивной терапии, и в школу так и не вернулся.

Удивительно, как быстро время лечит раны. Как только стало понятно, что истинные события той ночи так и останутся тайной, старые болезненные воспоминания начали вытесняться новыми. История с Калумом постепенно забылась. Как старая рана, которая болит, только когда о ней думаешь.

Глава четырнадцатая

I

Он постучал в дверь, но клацанье ткацкого станка не прекратилось. Фин глубоко вдохнул и стал дожидаться, когда придет пора менять челнок. Тогда он снова постучал, и после небольшой паузы ему разрешили войти.

В сарае валялся самый разнообразный хлам: старый велосипед, газонокосилка, садовые инструменты, рыболовная сеть, электрический кабель… Ткацкий станок стоял в углу. На стенах за ним крепились полки, на них лежали разные принадлежности и мотки разноцветной пряжи, причем так, чтобы ткачу было легко до них дотянуться. Между дверью и станком среди хлама была расчищена дорожка для инвалидной коляски. За ткацким станком сидел Калум, под его руками блестели металлические ручки механизма.

Фин был потрясен: Калум очень сильно располнел. Когда-то стройный, он теперь оплыл и ссутулился. Его подбородок покоился на жировом валике, а рыжие волосы почти все вылезли. То, что осталось, было коротко подстрижено. Бледная до синевы кожа человека, который не бывает на солнце. Даже веснушки, когда-то огненные, теперь потускнели. Калум прищурился, глядя на Фина против света. Его зеленые глаза подозрительно щурились.

– Кто там?

Полицейский отошел от двери, чтобы солнце не светило ему в спину.

– Привет, Калум.

Узнавание появилось в его глазах не сразу. Вместе с ним возникло удивление, и тут же после этого глаза снова стали бесцветными.

– Привет, Фин. Я ждал тебя двадцать лет. Ты не спешил.

Фин знал, что оправдания у него нет.

– Прости.

– За что? Это не твоя вина. Я сам был виноват. Как видишь, у меня нет крыльев.

Полицейский кивнул.

– Как твои дела? – спросил он и сразу понял, что ничего глупее и придумать было нельзя. Слова вырвались у него от безысходности – он просто не знал, что еще сказать.

– А как они могут быть?

– Понятия не имею.

– Конечно. Ведь это все случилось не с тобой. Откуда тебе знать, каково это – не контролировать кишечник и мочевой пузырь? Мне меняют подгузники, как младенцу. Ты себе не представляешь, какие болячки появляются на заднице, когда весь день сидишь на собственном дерьме! А секс?.. – Калум коротко, невесело рассмеялся: – Конечно, я до сих пор девственник! Даже дрочить не могу. И член не смогу найти, даже если захочу! А самое смешное, что все это случилось из-за секса. – Он помолчал, погрузившись в воспоминания. – Она умерла, ты знаешь?

Фин нахмурился:

– Кто?

– Горничная Анна. Разбилась на мотоцикле много лет назад. А я живехонек, правда, разжирел и прикован к креслу. Что-то здесь не так, правда? – Калум отвел взгляд, заправил в челнок новую нить и вернул его в барабан. – Зачем ты приехал, Фин?

– Я полицейский, Калум.

– Я слышал.

– Я расследую смерть Ангела Макритчи.

– Значит, ты зашел не просто повидаться со мной?

– Я приехал на остров расследовать убийство. А к тебе пришел потому, что должен был прийти уже давно.

– Решил успокоить больную совесть?

– Возможно.

Калум откинулся в кресле и посмотрел Фину прямо в глаза:

– А знаешь, что самое смешное? Единственный настоящий друг, который у меня был за все эти годы, это Ангел Макритчи. Вот какие коленца выкидывает жизнь!

– Твоя мать сказала, что он построил сарай для ткацкого станка.

– И не только сарай! Он переделал весь дом так, чтобы везде можно было проехать на кресле. Разбил у дома садик и выложил дорожку, чтобы я мог посидеть там, если захочу, – он пожал плечами. – Я, правда, никогда не хотел. – Калум взялся за ручки по обе стороны от себя. – Он переделал станок так, чтобы я мог работать руками, без ножных педалей. Вот это была идея!

Он начал двигать рычаги взад-вперед, и зубчатые колеса закрутились, а челноки стали летать по переплетению нитей. Калум повысил голос, чтобы шум станка его не заглушал:

– Он был умен. Гораздо умнее, чем мы о нем думали, – он отпустил рычаги, и станок остановился. – Я не так много зарабатываю ткачеством. Конечно, мать получает пенсию, и у нас еще осталось немного от компенсации. Но сводить концы с концами нелегко, Фин. А Ангел следил, чтобы мы ни в чем не нуждались. Он никогда не приходил с пустыми руками: лосось, крольчатина, оленина… И конечно, каждый год он привозил нам полдюжины гуг. И сам их готовил, – Калум взял еще один челнок из деревянного короба, что висел на ручке кресла, и принялся задумчиво играть с ним. – Когда он только начал приходить, я думаю, причиной было его чувство вины. Он ждал, что я буду во всем винить его.

– А ты не стал?

Калум покачал головой:

– А с чего бы? Он же не заставлял меня подниматься на крышу. Он хотел посмеяться надо мной, но я-то сам свалял дурака. Да, Ангел убрал лестницу, но с крыши он меня не сталкивал. Я сглупил и запаниковал. Я сам во всем виноват, – костяшки его пальцев побелели, так сильно он сжал челнок, прежде чем вернуть его на место. – Когда Макритчи понял, что я на него не в обиде, он мог бы решить, что его совесть чиста, и перестать приходить. Но он не перестал. Если бы ты мне сказал тогда, что я стану дружить с Ангелом, я бы решил, что ты рехнулся, – Калум покачал головой, как будто сам себе не верил. – Но мы и правда подружились. Он приходил каждую неделю поработать в саду, мы с ним сидели и часами говорили обо всем на свете.

Он замолчал, и Фин долго не решался нарушить тишину. Вдруг Калум поднял глаза на школьного друга, и Фин увидел, что они мокрые от слез. Он был потрясен.

– Он был неплохой человек. Правда, Фин, – Калум попытался вытереть глаза, – ему нравилось, что его считают крутым, но он просто поступал с людьми так, как жизнь поступала с ним. Считал, что это справедливо. Я знал его с другой стороны. Таким его никто никогда не видел, даже его брат. Ангел и сам никому не показывал, что мог быть другим. Если бы жизнь сложилась иначе, он мог бы стать другим человеком. – Слезы дрожали на веках Калума, прежде чем скатиться по его щекам. Тихие, медленные слезы. – Я не знаю, что буду делать без него, – он проморгался, достал платок и вытер лицо. Попытался улыбнуться, но вышла болезненная гримаса: – Ну ладно… – В голос Калума вернулась горечь. – Спасибо, что зашел. Будешь пробегать мимо – заходи еще.

– Калум…

– Иди, Фин. Уходи. Пожалуйста.

Он неохотно пошел к двери, прикрыл ее за собой. Внутри заработал ткацкий станок. Клакети-клак, клакети-клак… Солнце ярко освещало болото за торфяным штабелем, но настроение Фина не становилось лучше. Он задумался, о чем же Ангел и Калум говорили все эти годы. Пока было понятно одно: кто бы ни убил Ангела Макритчи, это был не Калум. Несчастный калека-ткач, наверное, единственный искренне оплакивал Ангела.

II

Пока Фин ехал назад, в тучах, которые неслись со стороны Атлантики, появлялось все больше голубых прорех. Уходящая вдаль земля казалась лоскутным покрывалом из света и тени, на котором кто-то рассыпал игрушечные фермы, домики, заборы и овец. Океан оставался по правую руку, серо-стальной, как отражение неба.

Проезжая мимо бывшей фермы родителей, Фин испытал приступ острой грусти. Крыша провалилась, на ней еще держалось несколько поросших мхом черепичных плиток. Стены, когда-то белые, покрыты плесенью и водорослями. Окна выбиты, парадная дверь распахнута, а за ней – темный, пустой скелет дома. Даже половицы сорваны. Только на дверной ручке осталось немного облупившейся фиолетовой краски. Фин с трудом оторвался от этого грустного зрелища, уставился на дорогу перед собой и надавил на газ.

В саду за домом Артэра стоял старый «мини» с поднятым капотом. Фин остановил машину у подъездной дороги. Возившийся с «мини» человек в комбинезоне поднял голову, услышав, как шины скользят по гравию. На секунду полицейскому показалось, что это Маршели, но, увидев Фионлаха, он не огорчился. Он выключил зажигание и вышел из машины. Прошлым вечером было темно, и Фин не увидел, что в саду стоит штук пять поломанных машин. Утром гость и хозяева очень спешили, так что он просто ничего не заметил. Теперь стали видны и ржавые драндулеты, и снятые с них запчасти, которые усеивали траву, как кости давно умерших животных. Фионлах держал в руках гаечный ключ, на земле у его ног стоял ящик с инструментами. Руки парня были черные, на лице красовались грязные пятна.

– Привет, – поздоровался он.

Фин кивнул на «мини»:

– Ну как, починил?

Фионлах рассмеялся:

– Нет. Наверное, этот «мини» слишком давно умер. Вот, пытаюсь реанимировать.

– Значит, поедет он еще не скоро?

– Если поедет, это будет чудо.

– Сейчас «мини» снова в моде, – Фин внимательно присмотрелся к машине: – Это же «мини купер»?

– Самый настоящий. Купил за пятерку на автомобильной свалке в Сторновэе. Дороже было доставить его сюда. Мама обещала оплатить мне курсы вождения, если я починю машину.

Во время разговора Фин смог лучше рассмотреть подростка. Он был стройный, как мать, с такими же глубокими глазами… И такой же хитринкой в них.

– А ты поймал убийцу?

– Боюсь, что нет. Твоя мама дома?

– Она в магазине.

Фин кивнул. Повисло неловкое молчание.

– Ты уже был у врача, сдал образец ДНК?

На лице Фионлаха появилось кислое выражение.

– Ага. Увильнуть не вышло.

– А как компьютер?

Глаза парня загорелись от радости.

– Отлично! Спасибо, Фин. Я сам бы ни за что не сообразил про драйвера! Десятая версия операционки – это круто! Я полдня копировал все свои диски в библиотеку iTunes.

– Тебе бы пригодился iPod, чтобы их слушать.

Фионлах грустно улыбнулся:

– Ты знаешь, сколько он стоит?

– Конечно, – Фин рассмеялся, – но рано или поздно он подешевеет.

Парень кивнул, и снова воцарилась тишина.

– Как думаешь, твоя мама скоро придет?

– Не знаю. Может, через полчаса.

– Я ее подожду, – Фин помолчал. – Хочешь спуститься на пляж? Мне нужно постоять на ветру, чтобы он выдул из моей головы всякую ерунду.

– Конечно! Сегодня я ремонт явно не закончу. Дай мне две минуты, я переоденусь и умоюсь. И бабушке скажу, куда иду.

Фионлах собрал инструменты и понес их в дом. Фин смотрел ему вслед и размышлял: а стоит ли так себя мучить? Даже если он биологический отец парня, все равно его воспитал Артэр. Тот сказал сегодня утром: «Это никого не волновало семнадцать лет, так зачем поднимать эту тему сейчас?» И он был прав. Если так было всегда, разве что-то должно измениться теперь, когда он об этом знает. Фин поддел кусок торфа носком ботинка. Для него самого изменилось все.

Фионлах вышел из дома – в джинсах, кроссовках и чистой белой майке.

– Только давайте не очень долго! Бабушка не любит оставаться одна.

Фин кивнул, и они направились по холмам к оврагу, которым он и Артэр всегда спускались к морю. Фионлах шел легко, не вытаскивая рук из карманов, и так же легко спрыгнул на четыре фута вниз – на ровную, слегка наклонную гнейсовую плиту, где Фин и Маршели когда-то занимались любовью. Сам Фин понял, что ему спуск дается труднее, чем восемнадцать лет назад. Он приотстал, а его спутник уже легко скакал вниз по скользким черным камням. На песке он остановился и подождал полицейского.

– Мама сказала, что вы с ней когда-то встречались.

– Это было очень давно.

Они пошли вдоль кромки прибоя в сторону Порт-оф-Несса.

– А почему вы расстались?

Фин понял, что прямота подростка доставляет ему неудобство.

– С людьми такое бывает, – он засмеялся внезапному воспоминанию. – На самом деле мы расставались дважды. Первый раз нам было по восемь лет.

– Восемь? – Фионлах взглянул на него недоверчиво. – Вы встречались, когда вам было восемь?

– Вряд ли можно сказать, что мы встречались. Мы очень дружили – с того дня, как пошли в школу. Я провожал ее домой, на ферму. Ее семья и сейчас там живет?

– Ну да. Но мы с ними редко видимся.

Фин удивился. Он ждал, что подросток продолжит тему, но тот не стал, а вместо этого спросил:

– Так почему же вы расстались в восемь лет?

– Это была моя вина. Однажды твоя мама пришла в школу в очках. Они были в синей оправе, с большими дужками, а линзы были такие толстые, что глаза в них казались размером с мячик для гольфа.

Фионлах рассмеялся, представив себе эту картину:

– Она, наверное, стала чудо как хороша!

– Вот именно. Конечно, все ребята в классе начали ее дразнить. «Очкарик», «четыре глаза» и все в таком роде. Дети бывают такими безжалостными, – Фин перестал улыбаться, – и я был не лучше прочих. Я стал стыдиться ее общества – избегал ее на площадке, перестал провожать домой. Она так огорчалась, бедняжка! Твоя мама была очень милой девочкой. И очень уверенной в себе. Многие мальчики в классе мне завидовали, но все это прекратилось, когда она стала носить очки. – Бедная Маршели пережила настоящий ад. И Фин был так жесток с ней! – Дети даже не догадываются, сколько боли могут причинить.

– И все? Вы просто перестали дружить?

– Ну, в общем, да. Твоя мама какое-то время ходила за мной, но если я видел ее на площадке, я сразу заговаривал с кем-нибудь или шел играть в футбол. Из ворот школы я выходил раньше нее, чтобы не пришлось вместе идти по дороге. Иногда на уроке я поворачивался и видел, как она сидит и смотрит на меня большими жалобными глазами, положив очки на парту. Но я делал вид, что я этого не замечаю… О боже! – он вдруг вспомнил то, о чем не думал почти тридцать лет. – Был еще тот случай в церкви…

Вернувшиеся воспоминания оказались очень живыми.

– Да? – Фионлах был заинтригован. – Что за случай в церкви?

– Боже мой… – Фин покачал головой и виновато улыбнулся. – Правда, Бог вряд ли имел к этому отношение.

Начался прилив, и им пришлось отойти в глубь пляжа, чтобы не замочить ноги.

– Тогда мои родители еще были живы, и каждое воскресенье я ходил в церковь. Дважды. Я всегда брал с собой пачку конфет – «Поло Фрутс» или еще каких-нибудь. Это была игра, спасение от скуки – смогу ли я вытащить конфету из пачки и положить в рот так, чтобы никто не заметил? А съесть ее смогу? Наверное, если я съедал целую пачку так, чтобы никто меня на этом не поймал, это была моя маленькая тайная победа над религиозным гнетом. Хотя, конечно, в те времена я так об этом не думал.

Фионлах ухмыльнулся:

– Вряд ли это было хорошо для зубов.

– Конечно, не было, – Фин провел языком по пломбам. – Я уверен, священник знал, что я хулиганю, просто не мог меня поймать. Иногда он пригвождал меня к месту суровым взглядом, и я едва не давился слюной, которая собиралась во рту, а сглотнуть ее решался, только когда он отводил глаза. И вот в одно такое воскресенье я пытался сунуть в рот конфету за молитвой. Ее обычно читают старейшины, хором. И я уронил всю пачку на пол. А он был деревянный! Пачка с громким стуком выкатилась в проход. Конечно, это услышали все, в том числе те, кто сидел наверху в галерее, а в те времена народу там было полно. И все открыли глаза. Вся церковь, включая старейшин и священника, видела, что на полу лежит пачка «Поло Фрутс». Молитву прервали на полуслове, в воздухе как будто повис огромный вопросительный знак. Такой длинной паузы я в жизни не помню! Я понял, что не смогу вернуть себе конфеты, не признавшись в том, что это я их уронил. И тут со скамьи на другой стороне прохода вскочила маленькая девочка и схватила пачку.

– Это была моя мама?

– Да. Малышка Маршели подняла конфеты под взглядами всего прихода, чтобы уберечь меня от наказания. Она понимала, что нагоняя ей не избежать. Минут через десять я поймал ее взгляд. Ее огромные глаза смотрели на меня через эти ужасные линзы – искали благодарности, признательности за то, что она для меня сделала. Но я был страшно рад, что спасся от головомойки, и быстро отвел взгляд. Не хотел, чтобы нас хоть что-то связывало.

– Каков наглец! – Фионлах смотрел на Фина, не зная, смеяться или негодовать. Тот ответил серьезно:

– Ну да, я был наглецом. Сейчас мне стыдно, но отрицать это бесполезно. Я не могу вернуться в прошлое и что-то изменить. Все было так, как было.

Внезапно, к своему великому стыду, Фин почувствовал, что мир перед глазами расплывается. Он быстро отвернулся и уставился на бухту, яростно смаргивая непрошеные слезы. Вскоре он смог продолжить:

– Следующие четыре года я в основном не замечал твою маму, – он как будто вернулся в детство, которое почти забыл: – Я даже и не помнил, что между нами что-то было. А потом, в конце последнего класса начальной школы, устроили бал. Я пригласил на него девочку по имени Айрин Дэвис, она жила в доме у маяка. В том возрасте я не слишком интересовался девочками, но пригласить кого-то было надо, и я пригласил Айрин. Мне даже в голову не приходило позвать твою маму, пока я не получил от нее письмо. Оно пришло по почте за несколько дней до бала, – Фин хорошо помнил большие и какие-то грустные буквы, темно-синие чернила на голубой бумаге. – Она не могла понять, почему я пригласил Айрин вместо нее. Говорила, что еще не поздно передумать и пойти на бал с ней, и предлагала, чтобы Айрин пригласил твой отец. Она подписала письмо: «Девочка с фермы». Но естественно, было уже поздно. Я не мог отказать Айрин, даже если бы хотел. В конце концов на бал с твоей мамой пошел твой отец.