Текст книги "Скала"

Автор книги: Питер Мэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

Они дошли до конца пляжа и стояли почти в тени того самого эллинга, где был убит Ангел Макритчи.

– Так что в одиннадцать лет люди ничего не знают о жизни. Всего через пять лет мы с твоей мамой безумно любили друг друга и собирались быть вместе всю жизнь.

– И что у вас случилось в тот раз?

Фин улыбнулся и покачал головой:

– Хватит. Оставь нам несколько секретов.

– Да ладно! Ты не можешь ничего мне не сказать!

– Могу, – он повернулся и направился по песку в обратную сторону, к скалам. Фионлах поспешил за ним, догнал, пошел рядом. Они возвращались по собственным следам.

– А какие у тебя планы, Фионлах? Ты окончил школу?

Тот хмуро кивнул, поддел носком кроссовки ракушку.

– Отец пытается устроить меня работать на верфь.

– Ты говоришь так, будто тебе это не нравится.

– Мне и правда не нравится.

– А чем ты хочешь заниматься?

– Хочу убраться с этого чертова острова.

– Ну так уезжай!

– А куда мне поехать? И чем заняться? Я никого не знаю на материке.

– Ты знаешь меня.

– Ну да! Мы знакомы пять минут.

– Послушай, Фионлах. Сейчас ты вряд ли согласишься, но наш остров – на самом деле волшебное место. – Парень посмотрел на него недоверчиво, и Фин продолжал: – Просто это сложно понять, пока ты не уехал. – Он и сам-то начал понимать это только сейчас. – Но если ты останешься тут на всю жизнь, твой взгляд на мир может стать узким. Такое здесь со многими случается.

– И с моим отцом тоже?

Фин взглянул на подростка, но тот упорно смотрел перед собой.

– У некоторых людей не получается уехать. Или они не используют свой шанс.

– Ты вот уехал.

– Я с трудом дождался дня отъезда, – признался Фин и хмыкнул. – Не стану отрицать, отсюда здорово уезжать. И возвращаться тоже здорово.

Фионлах посмотрел ему в лицо:

– Значит, ты решил вернуться?

Фин улыбнулся и покачал головой:

– Возможно, нет. Но это не значит, что я не хотел бы.

– Если я поеду на материк, что я буду делать?

– Можешь поступить в колледж. А если будешь получать хорошие оценки, то в университет.

– А может, в полицию?

Фин задумался:

– Это хорошая работа, Фионлах. Но она не для всякого. Приходится видеть такое, на что даже смотреть не хочется – худшие стороны человеческой натуры. И то, к чему они приводят. Этого никак не изменить, и все равно приходится иметь с этим дело.

– Это рекомендация?

Фин рассмеялся:

– Может, и нет. Но кто-то же должен это делать! И потом, в полиции есть хорошие люди.

– И поэтому ты решил уйти?

– Почему ты так думаешь?

– Ты сказал, что изучаешь компьютеры в Открытом университете.

– А ты все подмечаешь, да? – Фин задумчиво улыбнулся. – Скажем так, я решил рассмотреть разные варианты.

Они почти вернулись к скалам. Фионлах спросил:

– Ты женат? – Фин кивнул. – А дети?

Он долго не отвечал, даже слишком долго. Но отрицание не слетало с языка так же гладко, как в разговоре с Артэром. Наконец он все же сказал:

– Нет.

Фионлах вскарабкался на скалы и протянул спутнику руку. Фин принял помощь и встал рядом с подростком.

– Почему ты не сказал мне правду? – спросил тот.

Фина снова поставила в тупик его прямота черта, которую он унаследовал от матери.

– Думаешь, я тебе соврал?

– А что, нет?

– Бывают вещи, о которых не хочется говорить.

– Почему?

– Потому что тогда ты начинаешь о них думать, а это больно, – Фин понял, что говорит с надрывом, и наконец сдался: – У меня был сын, ему было восемь лет. Он умер.

– Что произошло?

Желание молчать о своей жизни разбилось вдребезги под натиском вопросов Фионлаха. Фин присел на корточки у крохотного озерца в скалах, опустил руку в теплую соленую воду и пошевелил пальцами. На утесах заплясали отблески солнца.

– Его сбила машина. Моя жена и Робби переходили дорогу на пустой улице. Водитель выскочил из-за угла и сбил их. Жену подбросило в воздух, она упала на капот машины. Наверное, это ее и спасло. А Робби оказался под колесами. Водитель остановился всего на секунду. Очевидно, он был пьян, потому что мгновенно уехал с места происшествия. Свидетелей не было, номер никто не запомнил. Его так и не нашли.

– О господи, – тихо сказал Фионлах. – Когда это случилось?

– Месяц назад.

Подросток присел рядом:

– Фин, прости, пожалуйста. Прости, что заставил тебя снова это пережить.

Фин отмахнулся:

– Да брось, сынок. Ты же не знал.

Говоря «сынок», он ощутил замирание сердца. Взглянул на Фионлаха, но тот глубоко задумался. Фин снова посмотрел на отражение неба в воде и заметил в глубине какое-то движение.

– Там краб. Мы с твоим отцом выловили тут кучу крабов.

– Он часто приводил меня сюда в детстве, – Фионлах закатал рукава, чтобы сунуть руки в воду и поймать краба. У Фина перехватило дыхание: он увидел, что на руках у него ужасные желто-фиолетовые синяки. Полицейский схватил подростка за запястье:

– Господи, откуда у тебя это?

Фионлах сморщился, вырвал у него руку и опустил рукава.

– Больно! – Он встал.

– Прости. Выглядит просто ужасно. Что случилось?

– Ничего такого, – подросток пожал плечами. – Повредил руки, когда ставил в «мини» новый мотор. Не стоило делать это в одиночку.

– Конечно, – Фин тоже встал. – Для этого нужны оборудование и помощник.

– Теперь-то я это знаю! – Фионлах легко проскакал по скалам и двинулся вверх по оврагу. Фин шел за ним, думая о том, что каким-то образом испортил их отношения. Но когда они оказались наверху, подросток уже вел себя так, будто ничего не произошло.

– Это миссис Макелви! – он указал на дорогу, по которой полз серебристый «рено». – Она подвезла маму до магазина. Похоже, они и вернулись вместе. Давай наперегонки!

Фин засмеялся:

– Что? Да я вдвое старше тебя!

– Я дам тебе фору в минуту.

Секунду Фин думал, затем усмехнулся:

– Давай!

И он пробежал по скалам, затем повернул вверх по холму, в сторону дома. Ему быстро стало тяжело, ноги словно налились свинцом, легкие хрипели в попытке втянуть побольше воздуха. Он уже видел штабель торфа и слышал, как бормочет двигатель «рено» на холостом ходу. Он почти успел! По дорожке шла Маршели с пакетами в обеих руках, машина уже двинулась прочь. Женщина увидела Фина и остановилась в изумлении. Он ухмыльнулся. Он обгонит мальчишку, он первым прибежит к дому! И тут Фионлах пролетел мимо него, смеясь. Он даже не запыхался, а вот Фину пришлось постоять, уперев руки в бедра, чтобы отдышаться.

– Что тебя задержало, старичок? – спросил подросток.

Фин недовольно уставился на него… И увидел, как Маршели улыбается.

– Да. Что тебя задержало?

– Восемнадцать лет, – он тяжело дышал.

В доме зазвонил телефон. Маршели бросила тревожный взгляд на кухонную дверь.

– Я возьму, – вызвался Фионлах. Он в два шага преодолел лестницу и исчез в доме. Через секунду телефон прекратил звонить.

Фин обернулся и увидел, что Маршели смотрит на него:

– Что ты тут делаешь?

Он пожал плечами, все еще пытаясь отдышаться.

– Просто зашел. Я был у Калума.

Маршели кивнула, как будто это все объясняло.

– Ну, заходи.

Он прошел за ней по тропинке, затем – по лестнице и на кухню. Хозяйка поставила сумки на кухонный стол. Из гостиной раздавался голос Фионлаха – он все еще говорил по телефону. Маршели налила воды в чайник.

– Чай будешь?

– С удовольствием.

Фин неловко стоял, глядя, как она ставит чайник кипятиться и достает из стенного шкафчика две кружки. Его дыхание постепенно восстанавливалось.

– У меня только чайные пакетики.

– Ничего страшного.

Маршели положила в каждую чашку пакетик и снова повернулась к гостю, опираясь спиной о рабочий стол. Было слышно, как Фионлах положил телефонную трубку и поднялся к себе в комнату. Синие глаза женщины все смотрели на Фина, как будто что-то искали в его душе. Чайник зашумел, нагревая воду. Кухонная дверь была неплотно прикрыта, и Фин слышал свист ветра.

– Почему ты не сказала мне, что беременна? – спросил он.

Она закрыла глаза, и Фин перестал чувствовать себя, как под прицелом.

– Артэр говорил, что сказал тебе. Он не имел права.

– Я имел право знать.

– У тебя ни на что не было прав. После того, что… – Маршели помолчала, восстанавливая спокойствие, заворачиваясь в него, как в плащ. – Тебя здесь не было, а Артэр был, – она снова посмотрела на Фина, и он почувствовал себя под этим взглядом голым и беззащитным. – Я любила тебя, Фин Маклауд. Любила с первого школьного дня, когда ты сел рядом со мной. Любила тебя все те годы, что ты был наглым засранцем. Я любила тебя все время, пока тебя не было здесь, и буду любить, когда ты снова уедешь.

Он покачал головой, не зная, что сказать, и наконец спросил:

– Тогда что же случилось?

– Ты не любил меня достаточно сильно. Я вообще не уверена, что ты меня любил.

– А Артэр любил?

Ее глаза наполнились слезами.

– Не надо, Фин. Даже не начинай.

Он в три шага пересек кухню и положил ей руки на плечи. Она отвернулась.

– Маршели…

– Пожалуйста, нет. Я не хочу этого слышать, – она как будто знала, что он собрался ей сказать. – Сейчас, Фин, после всех этих потерянных лет… – Она взглянула ему в глаза. Их лица разделяло несколько дюймов. – Я просто не выдержу.

Они поцеловались раньше, чем кто-то из них успел понять, что происходит. Это было рефлекторное действие, а не сознательное решение. Их губы встретились, снова разделились; они вздохнули и перешли к глубокому поцелую. Чайник начал трястись и булькать – вода в нем закипела.

Шаги Фионлаха на лестнице заставили взрослых отшатнуться друг от друга; оба вздрогнули, как от удара током. Маршели, покраснев, схватила чайник и налила в их кружки кипяток. Фин засунул руки в карманы и уставился в окно невидящим взглядом. Фионлах вошел в кухню из гостиной, неся большой вещмешок. Он надел толстый шерстяной свитер, а поверх него – непромокаемую куртку. Фин и Маршели могли не бояться, что подросток заметит что-то странное в их поведении: он был в мрачном настроении, взбудоражен и погружен в свои мысли.

– Мы отплываем сегодня.

– На Скалу? – спросил Фин. Фионлах кивнул.

– Почему так рано? – смущение Маршели мгновенно сменилось искренней материнской заботой.

– Гигс говорит, что идет плохая погода. Если не выйдем сегодня, застрянем тут на неделю. Астерикс подберет меня в конце дороги. Мы едем в Сторновэй грузить корабль и отплывем оттуда.

Он открыл дверь. Маршели быстро подошла к нему, взяла за рукав:

– Фионлах, ты можешь не ехать. Ты же знаешь.

Значение его ответного взгляда могла истолковать только она.

– Я должен.

Подросток освободил руку и вышел, даже не попрощавшись. Фин видел из окна, как он вскидывает на плечо вещмешок и быстро идет прочь по дорожке. Полицейский повернулся к Маршели. Она застыла у двери и подняла глаза, только когда почувствовала его взгляд.

– Что было на Скале в тот год, когда там были вы с Артэром?

Фин нахмурился. Сегодня его спрашивали об этом уже второй раз.

– Ты знаешь, что там было, Маршели.

Она едва заметно качнула головой:

– Я знаю только то, что вы все рассказали. Но там наверняка случилось что-то еще. Вы оба изменились – ты и Артэр. С тех пор все пошло не так.

Фин резко вздохнул:

– Маршели, больше ничего не было! Господи, разве тебе мало? Отец Артэра погиб. Я тоже чуть не умер.

Она посмотрела на него, склонив голову. В ее глазах было осуждение – как если бы она знала, что он говорит не всю правду.

– Умер не только отец Артэра. Умерла наша любовь. И твоя с Артэром дружба. Все, чем мы были, умерло тем летом.

– Ты думаешь, я тебе лгу?

Она прикрыла глаза:

– Я не знаю! Правда, не знаю.

– А что говорит Артэр?

Она открыла глаза и ответила уже тише:

– Артэр ничего не говорит. Он ничего не говорит уже много лет.

Внезапно из глубины дома раздался голос – слабый, но все еще властный:

– Маршели! Маршели! – Это была мать Артэра. Маршели подняла глаза к потолку и издала длинный, тоскливый вздох.

– Я сейчас! – крикнула она.

– Я лучше пойду, – Фин двинулся к двери.

– А как же твой чай?

Он повернулся, их глаза снова встретились, и ему захотелось погладить ее по щеке.

– В другой раз.

Он спустился по ступенькам и направился туда, где оставил машину Ганна.

III

«Мы так глупо потратили свою жизнь! Упустили все шансы просто по глупости!..» Эти мысли давили на Фина, погружая его в уныние. Тяжелые тучи над Минчем и дыхание Арктики в крепчающем ветре только ухудшали его настроение. Он свернул и поехал вверх по холму, прочь из Кробоста, к повороту в сторону гавани. Полицейский остановил машину у дома, где почти десять лет прожил со своей теткой. Он вышел из машины и глубоко вздохнул, встав лицом к ветру, слушая, как прибой накатывает на гальку внизу.

Дом тетки был закрыт и заброшен. Она завещала его благотворительной организации, которая заботилась о кошках, а та не смогла его продать и вскоре забыла о нем. Фину казалось, он должен испытывать хоть какие-то чувства к месту, где прожил так долго. Но он оставался холоден. Ни единого воспоминания. Тетка не обращалась с ним плохо, и все же ее дом будил в нем уныние и отчаяние, причину которых он сам не мог объяснить. Дом этот выходил на бухту, куда лодки рыбаков когда-то привозили улов. Потом рыбу засаливали в солильнях, стоявших на холме над побережьем. Сейчас только остатки каменного фундамента говорили о том, что они когда-то существовали. На мысу стояли три высокие каменные пирамиды. В детстве они завораживали Фина; он часто приходил к ним, клал на место камни, которые уносили особенно жестокие шторма. Тетка говорила, что пирамиды выложили три солдата, вернувшиеся со Второй мировой войны. Никто не знал, почему они это сделали, а сами солдаты давно умерли. Фин задумался, восстанавливает ли кто-нибудь эти пирамиды сейчас.

Он спустился к маленькой бухте, где они с Артэром так часто сидели и бросали камни в глубокую, спокойную воду. От лебедки, стоявшей над бухтой, тянулся по спуску толстый стальной кабель с большим крюком на конце. Сама лебедка стояла в квадратном здании с двумя просветами спереди и дверью в боковой стене. Фин открыл дверь и увидел выкрашенный зеленой краской дизель. За свою жизнь он вытащил из воды и опустил туда не одну тысячу лодок. В замке зажигания торчал ключ, и Фин, подчиняясь внезапному импульсу, повернул его. Мотор закашлял, но не завелся. Фин поправил дроссель и попробовал снова. На этот раз мотор начал трещать и все-таки заработал; в темном замкнутом помещении звук его работы был подобен грому. Кто-то содержал двигатель в рабочем состоянии. Когда Фин его выключил, тишина показалась оглушительной.

Снаружи с полдюжины небольших лодок, вытянутых из воды, стояли одна за другой, прислоненные к нижней части скалы. Фин узнал поблекший голубой корпус «Мэйфлауэра». Удивительно: прошло столько лет, а он все еще на ходу! За домиком с лебедкой килем вверх лежал остов давным-давно заброшенной лодки. На нем виднелись остатки фиолетовой краски. Фин наклонился, стер ил с досок на ее носу и прочел имя своей матери «Эйлэй». Его отец тщательно выписал это имя белой краской за день до того, как спустить лодку на воду. Все горести Фина поднялись в его душе, как вода во время прилива; он упал на колени рядом с лодкой и заплакал.

Кладбище Кробоста находилось на западном берегу, за школой. Деревня хоронила здесь своих мертвецов несколько сотен лет. Тысячи надгробий торчали на вершине холма, как иголки на спине ежа. Многие поколения жителей Несса ложились в землю с видом на море, которое и давало им жизнь, и отнимало ее. Фин пробирался между камней с именами, а внизу, на берегу, волны разбивались в белую пену. Вокруг лежали Маклауды и Маккензи, Макдональды и Мюрреи; Дональды и Мораги, Кеннеты и Маргареты. Кладбище было открыто атлантическим ветрам, и мало-помалу море размывало махер. В конце концов жителям деревни пришлось строить ограждения, чтобы кости их предков не уносило вместе с землей.

Фин наконец нашел могилы родителей. Джон Ангус Маклауд, тридцати восьми лет, любящий муж Эйлэй, тридцати пяти лет. Два плоских камня бок о бок лежали в траве. Фин не был здесь с тех пор, как его мать и отца положили в землю, а он стоял и смотрел, как первые горсти земли падают на крышки гробов. И вот сейчас он снова стоял, повернувшись лицом к ветру, и думал о том, какая это была потеря. Их смерти коснулись очень многих людей и навсегда изменили их жизнь.

Глава пятнадцатая

Обычно я спал как убитый, но в ту ночь никак не мог уснуть. Вряд ли можно сказать, что у меня было какое-то предчувствие, скорее, дело было в кровати. Мне пришлось лечь на свою старую кровать, где я спал первые три года жизни, пока отец не сделал комнаты на чердаке. Стояла она в стенной нише кухни – помещения, где мы проводили большую часть жизни. Кровать эта представляла собой деревянный настил с ящиком внизу, где хранилось белье; от кухни ее отгораживала занавеска.

Мне всегда было там тепло и уютно. Засыпая, я слышал голоса родителей за занавеской, а просыпался под бурление каши на плите, от запаха горящего торфа и тостов. Мне пришлось долго привыкать к прохладному одиночеству новой комнаты на чердаке. Но, привыкнув, я понял, что спать на старой кровати мне трудно. И все же той ночью я лег на кухне. Со мной оставалась тетка, а она не хотела весь вечер бегать вверх-вниз по лестнице.

Наверное, я засыпал и снова просыпался, потому что мое первое отчетливое воспоминание – голоса в холле и ледяной сквозняк, который попал в дом через открытую дверь и пробрался ко мне за занавеску. Я выбрался из постели – босиком, в одной пижаме. Кухню освещали тлеющие угли в очаге и странные вспышки синего света. Я не сразу понял, что они проникают в дом снаружи. Занавески были раздвинуты, так что я прошлепал босыми ногами к окну и выглянул. Видно было плохо из-за потеков дождя на стекле, но я разглядел на подъездной дороге полицейскую машину. Мигающий синий свет у нее на крыше гипнотизировал. Я увидел на дорожке людей, и тут раздался отчаянный женский вопль. Я не мог понять, что происходит. Вдруг на кухне зажегся свет, чуть не ослепив меня. Вошла тетка, бледная, как призрак, а следом за ней в дверь ворвался холодный воздух и облепил меня, как мокрое одеяло. Затем я увидел офицера полиции, а за ним – женщину в форме. Тетка опустилась на колени, прижала меня к себе; я утонул в ее мягкой груди, а она всхлипывала и все повторяла: «Бедный малыш! Бедный, бедный малыш!»

Та ночь до сих пор вспоминается мне в виде отдельных картинок. Я понял, что мои родители погибли, только на следующий день. Если, конечно, допустить, что ребенок в восемь лет может осознать, что такое смерть. Я знал, что родители поехали на танцы в Сторновэй, и понял, что они уже не вернутся. Детям обычно трудно с этим свыкнуться. Я очень злился на родителей. Почему они не вернутся? Они что, не знали, что я буду скучать? Или им все равно? Но я провел в церкви достаточно времени, чтобы получить представление о рае и аде. Люди попадают туда после смерти и остаются там навсегда. Тетка сказала, что мои родители в раю. Я примерно представлял, что это где-то над небом. Я только не мог понять, почему они там оказались.

Учитывая теткино отношение к религии, странно, что она говорила со мной о рае. Возможно, она решила таким образом помягче сообщить мне горькие вести. Но нет никакого способа мягко рассказать человеку о смерти родителей.

Я пребывал в состоянии шока. Весь день в доме было много людей: тетка, дальние родственники, соседи, друзья родителей… Надо мной все время мельтешили незнакомые лица. В тот день я единственный раз в жизни услышал о том, что же случилось с родителями. Тетка не говорила со мной об этом ни разу за все те годы, что я жил у нее. Кто-то в переполненной комнате сказал, что на дорогу из канавы выскочила овца, и отец попытался резко объехать ее. «Это случилось у хижины на болоте в Барвасе – ну, той, с зеленой крышей», – сказал гость. Все говорили тихо, и я едва сумел разобрать: «Машина перевернулась раз шесть, а потом загорелась». Кто-то сдавленно вздохнул и произнес: «О боже, какая ужасная смерть!»

Я проводил много времени у себя комнате и едва замечал, что к нам снова кто-то приезжал, ставил машину у дома, а потом уезжал. Меня все хвалили, говорили, какой я храбрый. Тетка рассказывала гостям, что я не пролил ни слезинки. Сейчас я знаю: если человек над чем-то плачет, значит, он с этим смирился. А я еще не был готов к этому.

Я сидел на краю кровати, не чувствуя холода из-за охватившего меня оцепенения. Мою комнату заполняли знакомые вещи: панда, с которой я ложился спать. Снежный шар с Санта-Клаусом и оленьей упряжкой, который я получил в подарок на прошлое Рождество. Большая коробка с игрушками, в которые я играл совсем маленьким: детали конструктора «Лего» и яркие пластмассовые формочки. Футболка сборной Шотландии с надписью «Кенни Далглиш» и цифрой «семь» на спине. Футбольный мяч, который отец как-то в субботу купил мне в спортивном магазине Сторновэя. Коробка с настольными играми. Две полки детских книг. У моих родителей было не так много денег, но они следили, чтобы я ни в чем не нуждался. Так было до сих пор. А теперь они не могли дать мне то, что было мне нужнее всего.

Пока я сидел, мне пришло в голову, что я тоже когда-нибудь умру. Раньше я никогда об этом не думал, и теперь эта мысль сражалась с горем за место в моей коллекции ужасов. Но скоро я изгнал ее, решив, что мне всего восемь, а значит, умру я очень нескоро. Так что буду думать об этом, когда настанет время.

И я все еще не мог плакать.

В день похорон погода как будто отражала гнев и отчаяние, с которыми я еще не мог совладать. Декабрьский ветер нес с моря дождь, смешанный с мокрым снегом, задувал нам под зонтики и в лица. Было очень холодно.

Я помню только серое и черное. В церкви состоялась долгая служба; в моей памяти до сих пор звучат гэльские псалмы, которые поются без сопровождения. Они стали подлинным выражением моего горя. Потом гробы вынесли на дорогу у нашего дома и водрузили на поставленные там стулья. Больше ста человек пришло попрощаться с моими родителями под проливным дождем. Черные пальто, шляпы, галстуки, зонтики, которые ветер так и норовил вывернуть. Печальные, бледные лица.

Я был слишком мал, чтобы помогать нести гроб, так что занял место сразу за ним, в начале похоронной процессии. Рядом со мной шел Артэр. Я слышал, как хрипло он дышит, и понимал, что друг переживает за меня. Когда его маленькая холодная ладонь сжала мою, я был очень тронут. Всю дорогу до кладбища я крепко держал его за руку.

На острове Льюис мертвых к месту последнего упокоения провожают только мужчины. Женщины выстроились вдоль дороги и смотрели, как мы тронулись в путь. Я увидел маму Маршели, она выглядела очень несчастной. Я вдруг вспомнил, как она пахла розами, когда я ходил к ним на ферму. Маршели стояла рядом с мамой, вцепившись в ее пальто. В волосах у нее были черные ленты, и очков она в тот день не надела. Маршели смотрела на меня сквозь дождь своими синими глазами, и в них была такая боль, что мне пришлось отвести взгляд.

И только тогда, под дождем, появились слезы. Я первый раз оплакивал родителей; думаю, тогда я окончательно понял, что их больше нет.

Я не задавался вопросом о том, что будет после похорон. И это, пожалуй, было к лучшему: вряд ли я смог бы представить, насколько сильно изменится моя жизнь.

Едва последний гость покинул наш дом, тетка отвела меня наверх – уложить вещи. Всю мою одежду она бесцеремонно запихала в чемодан, а часть игрушек и книг позволила убрать в маленькую сумку. Тетка сказала, что потом мы вернемся за остальными вещами. Я все еще не понимал, что больше не буду жить в этом доме. Кстати, за вещами мы так и не вернулись. Я понятия не имею, что с ними стало.

Потом тетка отвела меня к своей машине. Она стояла на дороге; двигатель работал, дворники чистили ветровое стекло от дождя. Внутри было тепло, но сыро, и все окна запотели. Мне даже в голову не пришло обернуться, когда мы уезжали.

Я уже бывал в доме тетки и считал его холодным и унылым, несмотря на яркие горшки с пластиковыми цветами и разноцветные драпировки. У нее было сыро и промозгло, влажный холод пробирал до самых костей. В тот день огонь в камине не горел, так что дом встретил нас особенно неприветливо. Голая лампочка на стене заливала все жестким светом.

Мы взобрались по лестнице с чемоданом и сумкой, и тетка открыла дверь в комнату на чердаке.

– Ты будешь жить здесь, – сказала она.

Я оглядел наклонный потолок, обои в пятнах влаги, запотевшие окна в ржавых рамах. У стены стояла узкая кровать под розовым покрывалом. Платяной шкаф с открытыми дверцами, пустыми полками и вешалками ждал, пока его заполнят мои вещи. Тетка положила чемодан на кровать и открыла его.

– Можешь развесить и разложить все, как тебе нравится. Боюсь, на ужин у нас только копченая рыба.

Она уже выходила за дверь, но я спросил:

– А когда я вернусь домой?

Тетка остановилась, посмотрела на меня. В ее глазах я видел жалость, но теперь там появилось и нетерпение.

– Теперь это твой дом, Фин. Я позову тебя, когда чай будет готов.

Она закрыла за собой дверь. Я остался один в холодной, унылой комнате, которая теперь считалась моей. Меня переполняло чувство одиночества. В сумке с игрушками я нашел панду и сел на край кровати, прижимая ее к себе. Даже через брюки я чувствовал, что матрас пропитался влагой. В первый раз за этот длинный день я осознал, что моя жизнь неотвратимо изменилась.