Текст книги "Искатель, 1998 №1"

Автор книги: Павел Молитвин

Соавторы: Юрий Маслов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

– Маслом вниз?

– Правильно, – кивнул Климов, повел взглядом – нет ли кого поблизости, и тихо проговорил: – Дело, которое раскручивает Скоков, связано с именем Скал она, причем, связующая ниточка очень крепка, а ты… с его бабой кувыркаешься!

– Он на серьезном засыпался?

– Шоу-бизнес. Взятки, вымогательство.

– И что ты мне посоветуешь?

– Баба с возу – кобыле легче. Это не я так думаю – народ.

Тойота поморщился.

– Народ – быдло! Хитрое, ленивое, жестокое. И любить русский народ – любить сказку о нем. А его фольклор, который ты сейчас помянул и использовал, – примитивен, как топор.

– Насчет народа – согласен, а фольклор… Даже ленивый иногда мудро мыслит, – сказал Климов, вспомнив Яшу Колберта и его любимую поговорку. – Пока умный раздевался, дурак реку переплыл.

– И кто ж из нас дурак? – помолчав, серьезно спросил Тойота.

– Время покажет. – Климов залпом опустошил полбутылки пива и, отдышавшись, спросил: – Расскажи все-таки, как ты впервые влип?

– Ладно, слушай, – устав сопротивляться, сказал Тойота. – Фамилия человека, характер которого я недостаточно хорошо изучил, – Клыков, он заведовал столовой и буфетом Цэка. Усек?

– Усек.

– А я учился и дружил с его сыном Колькой. Коля увлекался лошадками – любил в манеже поскакать. А манеж посещали иностранцы: для них верховая езда, что для нас по утрам гимнастика – хороший тренинг. Дальше события развивались так… Колька влюбился в сотрудницу посольства ФРГ Барбару Крегер. Серьезно влюбился – в жизни с мужчинами такое бывает. И решил жениться. Как хороший сын, поставил об этом в известность папочку. А папочка вместо благословения отнял у сына шмотки и посадил под домашний арест. Сказал: «Выпущу, когда одумаешься». Но Коля характером пошел в отца. Заявил: «Я уеду в Берлин даже голым». При слове «Берлин» папу чуть инфаркт не хватил: «Как тебе не стыдно, у тебя дед под Сталинградом погиб!»

«И у нее под Сталинградом, – парировал Коля. – Но дело не в этом… Меня оклад учителя истории не устраивает: на сто двадцать рублей в месяц я жену не прокормлю». «Чужую – нет, свою прокормишь». «А чем наши от немок отличаются? У них что, рот шире?» «Но я-то вас кормлю, – затопал ногами папочка. – Четверых, на сто восемьдесят!» «Ты воруешь», – ответил Коля, получил по шее и уже из-за двери услышал: «Я буду жить на даче, а ты… В общем, вспомнишь, где твоя родина – выпущу, нет – сгною». – И ушел, закрыв сына на три замка.

Вечером Колька позвонил мне в общежитие, сказал, что арестован, и изложил план, который освобождал его из плена. Самая незавидная роль в этом плане, роль шантажиста, отводилась мне. Я должен был встретиться с его отцом, предъявить ему бумаги, из которых явствовало, сколько он наворовал, используя свое служебное положение, и сказать: «Дорогой Игорь Вячеславович, или вы отпускаете своего сына на свободу и подписываете документы, разрешающие ему выехать в Германию, или эти бумаги лягут на стол прокурора». Я так и сделал. Но… Игорь Вячеславович оказался честным коммунистом…

– Ты хочешь сказать, что он не воровал? – спросил Климов.

– Его использовали втемную – «замазали». А если человек замазан, то ему уже деваться некуда. Он должен поддерживать власть, его породившую, или… его отправят на кладбище. Старик, царство ему небесное, выбрал кладбище. Всех его клиентов из Цэка отмазали – кому охота мусор из избы выносить? Колька женился и уехал на Запад, а я, студент пятого курса исторического факультета МГУ, оказался на Лубянке, в лапах современных опричников, и на собственной шкуре испытал то, что хотел понять умом – по учебникам и художественной литературе…

– Клыков, Клыков… Фамилия знакомая, на слуху, как говорится, а вспомнить не могу, – сказал Климов, выслушав исповедь Тойоты.

– Депутат Госдумы, работает в комиссии по правам человека.

«Ну и дела! Мы в МУРе, можно сказать, мозги свихнули, гадая, каким образом наш друг Тойота на свободу раньше срока вылетел, а ларчик… Действительно, не имей сто рублей, а имей сто друзей…»

– Вы с ним до сих пор дружите?

– Переписываемся.

– И все?!

– А разве этого мало? – усмехнулся Тойота. – В письмах человек, как на ладони: признается в любви, проклинает, объясняет свои поступки… Ты когда последний раз писал? И кому?

– Начальству! Объяснительные записки! – чертыхнулся Климов. – На письма времени нет.

– А у меня его было предостаточно…

– В этом и беда. Тебе в первый раз сколько влупили?

– Дело не в том, сколько мне влупили, – отмахнулся Тойота. – Дело в том, что я преступил грань дозволенного, а однажды преступивший уже не вернется в лоно Богово – запретный плод сладок.

– И ты решил этот плод сорвать?

– Хороший ты мужик, Константин Иванович, но мыслишь, извини меня, как совдеповский чиновник – ты решил, ты выбрал, ты не понял… Все я понял! А решать… На зоне не вы решаете, как человеку дальше жить, а воры. Шестерить я по своей натуре не мог, поэтому из мужиков стал выбиваться в люди. И выбился. Теперь я командую!

– Тщеславен ты, однако.

– Тщеславен ваш Президент, – зло проговорил Тойота. – Уцепился за власть, как мартышка за банан… Знаешь, как их ловят?

– Кого?

– Обезьян.

Климов развел руками.

– Обезьян мне ловить еще не приходилось.

– Придется, когда из МУРа выгонят, так что слушай, наматывай на ус… В землю вбивают бамбуковые палки, расстояние между ними – два пальца, ладонь проходит свободно, кулак – увы, а в пространство, которое окольцовывают палки, закидывают бананы. Мартышка тут как тут, хвать банан и… попалась. Верещит, как подстреленный заяц – кулак не вытащит, а пальцы разжать не догадается. Так и ваш Президент… Как ты думаешь, он честный человек?

– В каком смысле?

– Ну, ты – честный мент. А он?

– Он – политик.

– Так отвечают, когда не знают, что сказать, – вздохнул Тойота. – Пропадешь ты, Константин Иванович.

– Разговор у нас с тобой получился хороший, а вывод ты сделал более чем странный.

– Понимаешь, есть каторжный труд, а есть бессмысленный, так вот, бессмысленный во сто крат страшнее каторжного, – проговорил Тойота после длительного молчания. – Мой дядя, брат отца, во время войны был в гетто. Так он рассказывал, что когда немцам требовалось кого-то убрать, то они этого кого-то посылали на спецработы. А спецработы заключались в следующем: подыми вдвоем бревно… – Он показал руками какой толщины, – и оттащи его на станцию, метров за пятьсот, а потом обратно. И так – целый день… Больше трех дней никто не выдерживал – вешались. Вешались не потому, что тяжело, а потому, что бессмысленно. Примерно, такую же работу делаете и вы, муровцы.

– Мы честно делаем свою работу, – сжал зубы Климов.

– Ты – да, согласен. И что ты за это имеешь? Кукиш с постным маслом! За чей счет ты сюда прилетел? Уверен, что за свой. Разве это не издевательство со стороны твоего начальства?

– Прекрати, Вячеслав Иванович, не то я утоплюсь! – Климов натянул рубашку и, заметив приближающийся катер, помахал Тане рукой. Катер сбавил ход, Таня отпустила ручку соединительного троса и в двух метрах от берега «затонула».

– Помогите, – сказала она, пряча в уголках рта счастливую улыбку. – Меня ноги уже не держат – устала.

– Одну секундочку! – Тойота остановил проходившего мимо фотографа. – Дорогой, зафиксируй наше счастье.

– С удовольствием. С кого начнем?

– С русалки. – Тойота указал на Таню. – А затем… – Он обнял Климова за плечи, подмигнул. – Улыбнись, ты же не виноват, что тебя используют, как презерватив.

Когда фотограф отщелкался, Климов взял одну из фотографий, перевернул и попросил Тойоту расписаться.

– Начальству покажу, может, и впрямь командировку оплатят.

– Я твой должник, – сказал Тойота, поставил число и с хрустом расписался.

Вечером следующего дня Ягунин подъехал к отелю, загнал машину на стоянку и по сотовому телефону позвонил Климову в номер.

– Я на месте, – сказал он коротко, отключил связь и, закурив, принялся наблюдать за фланирующими перед входом в отель залетными проститутками, которые пытались проникнуть в бар с помощью старых гостевых карточек. Но швейцар не дремал – находился на содержании своих, так сказать, официальных проституток, поэтому приказ: «Гнать чужих в три шеи!» – выполнял строго и неукоснительно.

Климов и Таня появились минут через десять. Ягунин быстренько загрузил их сумки в багажник, и они помчались в аэропорт.

– Извини, Глеб Иванович, – сказал Климов. – Тойота задержал.

– Вы поладили?

– Они поладили, – ответила Таня. – Они вчера вечером так напились, что господин Климов еле до номера добрался.

– Ничего не поделаешь – служба! – Ягунин подмигнул сидевшему рядом с ним Климову. – Хочешь похмелиться?

– Неплохо бы.

– В бардачке.

Климов достал плоскую бутылочку коньяка, сделал два глотка, задумался.

– Можешь с собой взять, – сказал Ягунин. – И кассеты забери.

– Спасибо, – поблагодарил Климов. – Насчет убиенного ничего не выяснил?

– Выяснил. Слепнев настолько всем осточертел, что братва решила убрать его с пробега.

– За что?

– Он в течение года регулярно их в картишки наказывал. Крупно.

«Сами они на убийство не пошли – себе дороже, – подумал Климов. – Поэтому сделали заказ, и если заказ попал к Тойоте… Тогда все сходится».

– Стоящая информация? – спросил Ягунин.

– Мне кажется, что твой информатор чего-то недоговаривает, – помолчав, сказал Климов. – Ты его хорошо знаешь?

– Я завербовал его здесь, в Сочи, лет десять назад, потом он перебрался в Москву, и наша с ним связь прервалась, но мы иногда встречаемся…

– Что его на сей раз привело в Сочи?

– Он всегда в это время отдыхает.

Ответ прозвучал неубедительно, и Климов понял, что Ягунин не желает продолжать разговор при свидетелях, поэтому, сделав еще один глоток коньяка, откинулся на спинку сиденья и задремал.

Аэропорт напоминал потревоженный муравейник. Улетали и прилетали самолеты, суетились пассажиры, взад-вперед сновали носильщики. Климов попросил Таню зарегистрировать билеты и, когда она отошла, тихо сказал:

– Я слушаю, Глеб Иванович.

– Неделю назад мой информатор и еще двое гонщиков взяли во Внукове лоха: он был с воздухом, и они решили его обуть. Но все вышло наоборот: лох их обул.

– Крепко?

– На сорок шесть лимонов.

– Прилично! А лох свалил?

– Ребята хотели его придержать, но тот сунул им под ребра ствол и смылся.

– Найти пытались?

– До сих пор ищут. – Ягунин вытащил из кармана сложенный вчетверо лист бумаги, развернул и протянул Климову. – Взгляни.

Портрет был выполнен в карандаше и на первый взгляд впечатления не производил: простое, открытое лицо молодого парня с едва уловимой надменной усмешечкой в слегка раскосых монгольских глазах. Но чем дольше Климов всматривался в эти раскосые глаза, тем больше они его притягивали. Это был взгляд человека, пораженного каким-то странным недугом…

– Это и есть лох? – спросил Климов, не скрывая своей заинтересованности.

– Собственной персоной.

– А кто его срисовал?

– Информатор. Он художественное училище закончил… имени девятьсот пятого года. Так что за точность воспроизведения не волнуйся – один к одному.

– Мне почему-то кажется, что я его где-то видел…

– И мне так показалось, – кивнул Ягунин. – А знаешь, почему? Он похож на Слепнева.

– Верно! – Климов удивленно вскинул брови. – Мистика какая-то! Чертовщина!

– Ты в этой чертовщине обязан разобраться.

– Каким образом?

– Тебе виднее.

– Я подумаю, – сказал Климов, пряча рисунок во внутренний карман пиджака. – Торг уместен?

– Уместен.

– Пусть «птаха» мне позвонит. – Климов протянул Ягунину визитку. – После десяти вечера я, как правило, всегда дома.

– Он позвонит, – заверил Ягунин. – Я скажу, что это в его интересах.

– Тогда вспомни, как его зовут.

– Алексей Васильевич Тюбиков. Кличка – Таксист.

В это время щелкнул динамик, и приятный женский голос, – таким голосом обычно вещают об интимной стороне жизни великих мира сего, – известил пассажиров, что начинается посадка на рейс номер триста четыре, следующий по маршруту Адлер – Москва.

– Наговорились? – спросила подошедшая Таня.

– Даже успели по сто грамм выпить, – пошутил Ягунин. – Всех благ вам и… легкого воздуха!

– Спасибо. – Климов крепко пожал ему руку. – Будешь в Москве – заходи! – И зашагал к выходу на перрон, мгновенно переместившись в иное пространство – московское, думая о Смородкине – что он там без него натворил, и как начать завтрашний день – с визита к начальству или Скокову.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЛОХ

ГЛАВА I

Следствие – это локомотив, который стоит на запасных путях до тех пор, пока преступник в тени – затаился, просчитывает варианты, ждет благоприятного момента для решающего прыжка…

Скоков был опытным машинистом, со стажем, поэтому трогать локомотив на желтый свет воздержался. «Ситуация прояснилась, – думал он. – Тойота занял исходную для прыжка позицию. Цель – Скалон. Это ясно. Теперь надо определить его аппетит – проглотит ли он своего компаньона целиком, как удав кролика, или ограничится тем, что войдет с ним в дело на равных паях? Впрочем, на этот вопрос может ответить, пожалуй, только сам Скалон: оценит ситуацию правильно – выживет, зарвется, пожадничает – поминай как звали…»

– Так? – спросил Скоков, окинув взглядом свою команду, разбавленную сегодня прикатившим с юга Климовым и его заместителем Смородкиным. Оба муровца находились явно не в форме, ибо по случаю понедельника, а может быть, из-за собственной нерадивости получили с утра пораньше хорошенькую взбучку от начальства, которое вдруг прознало, что личность убитого в квартире Ракитиной до сих пор не установлена. А раз не установлена, то какого черта они вообще в МУРе делают?.. От такой постановки вопроса Климов и Смородкин впали в состояние оцепенелости, которое свойственно домашним животным, в частности, собакам, когда их ни за что ни про что лупят палкой по голове. Обоих в данный момент мучил до похмельной рвоты всего-навсего один вопрос: какая сука их заложила? Кто? Ведь докладная записка из Харькова, в которой сообщалось, что Слепнев погиб в автомобильной катастрофе, легла на стол Климову нераспечатанной и знали о ней лишь двое – хозяин кабинета и его заместитель. Не считая, конечно, людей Скокова, которым Смородкин об этой записке, естественно, доложил.

– Не слышу привычного оживления. – Скоков постучал карандашом по столешнице. – Что скажешь, Виктор Андреевич?

– А что здесь сказать, – пожал плечами Красин. – У меня ощущение, что мы попали в тупик. Более того, мне кажется, что в этот тупик нас кто-то загнал. Умно загнал. Судите сами… – Он загнул мизинец на левой руке. – Первое. У Слепнева имеется загородный дом. Ракитина жила в нем неделю. Но мы этот дом найти не можем. Два наших лучших сыщика… – Он взглянул на Родина и Колберта, сидевших в торце стола, и улыбнулся. – Надеюсь, вы добросовестно искали?

– Мы с Александром Григорьевичем, можно сказать, все Подмосковье прочесали, – вспыхнул Яша. – Рязанку, Ярославку, Каширку – бесполезно! Эта стерва даже район не может вспомнить, где ночевала. Говорит: «Меня ночью привезли и ночью отвезли, так что, извините… В темноте только кошки видят. А я – женщина, и причем, поющая!» – Он почесал затылок и, наконец, выразил то, что думал: – Я Скалона полностью поддерживаю: таких телок можно только доить!

– А не валяет ли она дурака? – спросил Волынский. Он сидел за отдельным, круглым, столиком, предназначенным для чаепития, курил и молча переваривал поступающую в мозг информацию.

– Нет, она не врет, – сказал Родин. – Дело в том, что они выехали на кольцевую, а по кольцевой – хоть к черту на рога катись, а нужный поворот все равно не запомнишь.

– А кто был за рулем, Слепнев?

– Его приятель. Кто – мы так и не выяснили.

– Обслугу в казино пытали?

– Я охраннику у дверей десять долларов сунул, а узнал всего лишь, что тот парень – гусь залетный. И мои денежки плакали. – Яша выразительно посмотрел на Скокова, и тот, не выдержав его страдающего взгляда, пообещал в получку баксы вернуть.

– Что Ракитина в своих показаниях правдива, говорит и то, что она нам довольно обстоятельно и подробно описала убранство дачи Слепнева, – продолжал Родин. – Ее поразило количество фотографий, которые были развешаны на стенах во всех трех комнатах: на кухне, в гостиной, в спальне. На фотографиях, естественно, – хозяин. То в одежде арестанта, то в форме немецкого офицера, то в халате помещика и так далее и тому подобное. Исходя из этого, мы с Яшей решили, что Слепнев – актер.

– Ну и чего вы остановились на полпути? – спросил Красин. – Чего не проехались с Ракитиной по театрам?

– Витя, какое у нас было задание? Найти дачу. И мы два дня добросовестно ее искали. А спросить: «Маша, что вас больше всего поразило на даче?» – я догадался только вчера вечером, когда уже плюнуть хотел… и на Слепнева, и на эту дачу.

– Дело поправимое, – успокоил всех Скоков. – Завтра Яша заедет с утра за Ракитиной, и к вечеру мы узнаем, что на самом деле представлял из себя господин Слепнев.

– Ну, допустим, он петух голландский, – неожиданно подал голос до сих пор молчавший Климов. – Что мы с этого будем иметь? Ровным счетом – ничего. Поймите, нас интересует не сам Слепнев, а игра, которая развернулась вокруг него. И игра очень интересная. Смотрите… Слепнева приговорили к смерти на сходняке, и я думаю, решающим словом было слово Тойоты. Далее. Тойота знал о ссоре между Скал оном и Ракитиной, знал и о связи Ракитиной со Слепневым и обставил дело так, что убитого повесили на Скалона – его, мол, заказ. Убедившись, что мы в эту версию поверили, Тойота решил добить нас – доказать самому себе, что мы – полные идиоты. И подбрасывает нам труп старика Блонского – опять, мол, работа Скалона. И мы снова купились… Я правильно рассуждаю, Семен Тимофеевич?

Скоков поежился под пристальным взглядом своего ученика, но, как это ни горько ему было, пилюлю проглотил. Сказал:

– Грешен, ребята, я действительно подозревал Скалона – думал, свидетелей убирает.

– Мы все так думали, – мрачно процедил Смородкин. – А виноват в этом Гришка Блонский. Это он заявил: «Я и без вас Быку яйца вырежу!»

– Я его, между прочим, в Дагомысе встретил, – сказал Климов.

– Он тебя не узнал? – спросил Скоков.

– Как он меня мог узнать, если мы с ним не знакомы? А вот я его, по фотографиям из дела, моментально опознал. Нахальный парень!

– Чем он там занимался?

– Бизнесом. Интересовался в киосках Роспечати, не поступили ли в продажу игральные карты, которые он заказал специально для города Сочи.

– Странно. – Скоков придвинул к себе перекидной настольный календарь, перевернул несколько листков, и лицо его приняло крайне озадаченное выражение. – Ты не мог ошибиться? Это действительно был он?

– А почему вы сомневаетесь? – в свою очередь озадачился Климов.

– А потому, что сегодня похороны его отца, и по моим сведениям он… Он просто не мог там быть, Костя. Ты ошибся.

– Извините, Семен Тимофеевич, у меня есть доказательства… Мы встретились у киоска Роспечати, а рядом с киоском работал фотограф… «Я Татьяне возьми да в шутку скажи»: Сфотографируйся с этим парнем. А она… – Климов на секунду замялся. – В общем, у меня с ней произошел небольшой скандальчик, я ей сделал строгое внушение, и она после этого внушения восприняла мою просьбу, как правительственный приказ.

– А она-то его узнала?

– В первый момент – нет: не привыкла еще рассматривать людей как объект для наблюдения, поэтому сыграла превосходно. Можно, говорит, с вами фото сделать? А он: «Зачем?» А чтобы, отвечает, мой дурак знал, что я не такая уж дура. А Гриша, значит, сразу клеиться начал: «А твой дурак мне рожу не набьет?» В общем, фото вышло на славу: петух да цесароч-ка – прекрасная парочка!

Климов, забыв про утренний нагоняй, рассказывал весело, в лицах, поэтому рассмешил всех до слез. Расхохотался даже Смородкин, решивший было после разговора с начальством окончательно и бесповоротно покинуть ряды доблестной милиции. Но все сразу притихли, когда Климов поставил дипломат на колени, раскрыл и выбросил на стол пачку фотографий – Татьяна под руку с Гришей Блонским и он, Климов, с Тойотой. Да в таких позах! И в обнимку, и пиво пьют, и закусывают, и друг друга по плечам хлопают, будто сто лет не виделись! А на последней фотографии еще и надпись, коротенькая, незатейливая, но если вдуматься… «Косте Климову на память о нашей встрече в Дагомысе. 2.9.1997 г.» И размашистая подпись – «Тойота».

– Костя, да ты ж, блядь, в люди выбился! – выкатив от восторга глаза, заорал Смородкин. – Да мы ж теперь им кузькину мать покажем!

– Кому «им»? – спросил Родин.

– Всем! – Смородкин вдруг посерьезнел. – Костя, я парочку возьму… Вот эту, где ты с ним пиво пьешь, и с надписью… Хорошо?

– А что ты с ними будешь делать?

– Вот эту, с надписью, я покажу старому пердуну генералу Панкратову, который нам сегодня лекцию читал о долге и бдительности, и при этом скажу так: «Дорогой Василий Федорович, мы фамилию Слепнева специально в конспирации держали и держим, а вы всю нашу с Климовым работу – псу под хвост! Да разве так можно? Кто на нас стукнул?» Вот здесь он, старая калоша, и расколется! – Смородкин, торжествуя скорую победу, огладил себя ладонью по груди. – А вот этот снимочек, где Костя, значит, пиво со своим другом пьет, я покажу Можейко, при этом выпью с ним грамм по сто пятьдесят и на всю прокуратуру начну рыдать: «Витенька, како-ого друга мы с тобой потеряли?.. Витенька, а нас не посадют, ведь мы с ним дружили?»

Здесь уже не выдержал и Скоков. Задыхаясь, прошамкал:

– Смородкин, прекрати! Меня сейчас инфаркт треснет!

– Сто грамм, и я молчу.

– Саша, налей ему, он все равно сегодня напьется.

Родин встал, но Смородкин жестом остановил его.

– Я сам знаю, где что лежит. – Он обогнул стол и направился в соседнюю комнату. Но вдруг притормозил и, указав пальцем на портрет лоха, который презентовал Климову Ягунин, резко спросил: – А это что за тип?

– А это тот самый лох, который обул трех гонщиков в аэропорту Внуково, – спокойно ответил Климов, пытаясь спрятать за этим спокойствием охватившее его волнение – найдут ли ребята сходство человека, изображенного на листе ватманской бумаги с убиенным Слепневым?

Зорче всех глаз оказался у Яши Колберга. Он молча взял из-под руки Скокова ключи, открыл сейф, вытащил дело Ракитиной и, найдя фотографию убитого Слепнева, поставил ее рядом с портретом лоха – решайте, мол, думайте.

– Два сапога – пара! – Смородкин медленно развернулся, и его ошалевший взгляд встретился со взглядом Красина. – Виктор Андреевич, а ты прав: кто-то очень умный решил познакомить нас с нечистой силой… Ведь что мы теперь имеем? Если у меня мозги еще на месте, а я думаю, что они у меня на месте, то мы имеем два покойника в одном лице… Один – неизвестный актер, а второй, значит, – лох. И кого мы будем ловить?

– Обоих, – улыбнулся Красин. – Костя, какого числа убили Слепнева?

– Девятого.

– А гонщиков когда обули? Во Внукове?

– Я понял. – Губы Климова расползлись в извинительной улыбке. – Запамятовал. А может, мне Ягунин об этом и не говорил.

– Если лох раздел гонщиков до девятого, то можно предположить, что он и убитый в квартире Ракитиной – одно и то же лицо. За это говорит и мотив убийства, вернее, формулировка твоего информатора: парень в течение года обувал всех подряд, и его решили убрать с пробега. – Красин задумчиво пожевал губами. – Но если спектакль во Внукове свершился после девятого… тогда извините… гоголевщиной пахнет!

– Хватит гадать на кофейной гуще. – Скоков посмотрел на часы и, резко отодвинув кресло, встал, прошелся по кабинету. В его движениях появилась мягкая кошачья резкость. – Через час похороны Блонского-старшего. Там соберутся почти все интересующие нас лица – Гриша Блонский, его жена Маша Ракитина, заслуженный артист Советского Союза Скалон, адвокат Спицын и, может быть, сам Тойота… Я постараюсь там кое-что раскопать… – С этими словами он взял из рук Смород-кина портрет лоха и спрятал в свой дипломат. – Яша поедет со мной, отпевание, похороны и поминки в Пушкино, такова воля покойного, поэтому машину заправь под завязку.

– Есть! – Яша мгновенно вылетел из кабинета.

Скоков повернулся к Смородкину.

– Ты выпил?

– Забыл, Семен Тимофеевич. Лох карты спутал.

– Выпей и дуй к своему Панкратову. И сделай ему клизму из каустика. Когда он усрется, скажи, что вы с Климовым на днях будете брать очень крутого парня, киллера, который угрохал Слепнева и старика Блонского, и что тебе для этого дела нужны шесть толковых омоновцев. Понял?

– Семен Тимофеевич, ваша воля – Божья воля!

– Пей и сматывайся! – Скоков ткнул указательным пальцем в грудь Волынского. – Борис, езжай на стрельбище МВД, пали до одурения, но форму восстанови – тебе придется брать этого киллера… А так как он мне нужен живой, то стрелять придется по-македонски, качая маятник. Понял?

– Так точно!

– Свободен.

Проводив взглядом Волынского, Скоков присел рядом с Красиным, положил ему на плечо руку и с плотоядной улыбочкой проворковал:

– А тебе, Виктор Андреевич, придется еще раз встретиться с госпожой Басмановой. Не против?

– Что я должен выяснить?

– А вот что… Завтра или послезавтра в их банк должна поступить крупная сумма денег… Костя, какую цифру тебе назвал информатор? – Скоков повел взглядом и, не обнаружив в кабинете Климова, несказанно удивился. – Где этот паршивец? – спросил он Родина.

– По вашему распоряжению приканчивают на кухне со Смо-родкиным бутылку Смирновской.

– Сволочи! – выругался Скоков. – Климов!

– Я слышу, – ответил из-за перегородки Климов. – Сорок шесть лимонов.

– Деньги нужно пометить, а товарища, который их принесет, «сфотографировать». Я правильно вас понял? – спросил Красин.

– Ты умница, Виктор Андреевич!

– А мне что прикажете делать? – спросил Родин, когда за Красиным захлопнулась дверь.

– Тебе, друг мой, придется командовать парадом – сидеть в офисе, отвечать на звонки, кого надо привечать или… посылать к чертовой матери.

– Я к этому не привык.

– Привыкнешь. Обязан привыкнуть – ты мой первый заместитель. – Скоков тепло улыбнулся. – А сейчас выстави за дверь Смо-родкина. А Климова – ко мне. Разговор у меня к нему имеется.

Шесть лет прошло с тех пор, как Скоков покинул стены московского уголовного розыска. За это время некоторые из сослуживцев уже успели забыть сердитого, похожего на напыженного сибирского кота начальника отдела по раскрытию убийств, другие, помня его зловредный характер, просто вычеркнули из памяти, а третьи – новички – вообще не знали, что это за человек, но зато все как один до сих пор употребляли выражение «заскоки Скокова», которое пошло гулять по коридорам МУРа с легкой руки Смородкина и которое шло в ход, когда кто-то чего-то не поняв в действиях начальства, требовал разъяснений. Здесь бедняге и выдавалось: «У тебя что, заскоки Скокова? Приказ есть приказ. Выполняй!»

Климов и Смородкин прекрасно это выражение помнили, поэтому спросить открыто, из какой навозной кучи Скоков выкопал киллера, которого им предстояло брать, не осмелились. Но так как оба понимали, что знать, из какого все-таки яйца вылупился этот чертов маньяк-убийца, они просто обязаны – начальству ведь не скажешь, что он с неба свалился, – то стали мыслить вслух, проще – обмениваться мнениями. Они всегда так поступали, когда заходили в тупик.

– Своих источников у него не было, – убежденно проговорил Смородкин. – На чужом огороде копался.

– В саду у дяди Вани? – поддел Климов.

– Может быть.

– А где был дядя Ваня?

– В Сочи.

Климов задумался, не забыв при этом выпить полстакана водки.

– Я тебе крутил пленку с записью полового акта Марины Скалон?

– Я думаю, она стонала не от страсти.

– А говорила искренне.

– Кошка всегда поступает по-своему.

– Но это не значит, что у нее нет цели.

– Цель была, – согласился Смородкин, закусывая маринованным огурчиком. – Она наизусть выучила адрес Макашеви-ча и… Как там второго зовут?

– Воловик.

– Правильно. Разливай!

– Ты интересно мыслишь, Смородкин!

– Высшее образование. Из точки «А» в пункт «Б».

– Без пересадки?

– На станции «Марксистская» в медвытрезвитель попал. Будь здоров!

– Поехали, – сказал Климов. – Какая следующая остановка?

– Макашевич.

– А отправились с какой?

– Слепневка.

– Молодец! Завтра же доложу генералу, что твоя основная работа – кроссворды.

Смородкин на глаз прикинул, сколько осталось в бутылке и сказал:

– На закуску не наваливайся.

Климов не услышал – погрузился в размышления.

– Значит, начали мы со Слепнева, по дороге заехали к Блонскому, следующий – Воловик или Макашевич… Интересная поездка! Ты мужественный человек, Смородкин?

– Не знаю. Раньше мог литр выпить, а теперь вот с бутылки косею.

В дверях, как тень отца Гамлета, возник Родин. Торжественно объявил:

– В России пьют на троих. – Он вылил остатки водки в стакан Смородкина, выпил и указал ему на дверь: – Приказано выгнать!

Смородкин проглотил обиду добродушно. Он уступил место Родину и, когда тот сел, постучал костяшками пальцев по лбу.

– Костя, держу пари, что он не знает, до какой остановки мы доехали.

– Конечной! – Родин сунул в рот кусок колбасы и жестами объяснил Климову, что его вызывает Скоков и что ему будет, если он немедленно этот приказ не выполнит.

На столе Скокова лежала книга Вальтера Шелленберга «Лабиринт», в которой бывший шеф германской службы внешней разведки с неприкрытой гордостью и явным сладострастием поведал читателю о своей деятельности на поприще закулисных интриг фашистской Германии. Климов скользнул по ней рассеянным взглядом, взял в руки, полистал и сразу же наткнулся на место, где Шелленберг описывает свой кабинет: «Микрофоны были повсюду: в стенах, под столом, даже в одной из ламп, так что всякий разговор и всякий звук автомата – чески регистрировались… Мой стол являлся своего рода маленькой крепостью. В него были вделаны два пулемета, которые могли засыпать пулями весь кабинет. Все, что мне было нужно сделать в экстренном случае, – это нажать кнопку, и они тут же начинали стрелять. Одновременно я мог нажать другую кнопку, и вой сирены поднял бы на ноги охрану, чтобы окружить здание и блокировать все входы и выходы…»

Климов удовлетворенно хмыкнул и посмотрел на Скокова.

– Хотите свой офис превратить в нечто подобное?

– Я бы на твоем месте не иронизировал, – сухо ответил Скоков. – И вот почему… Мы, Костя, живем в такое гнилое время, что для того, чтобы выжить, нам, сыскарям, влезающим порой в тайное тайных и знающим иногда то, за что расстреливают на месте, требуется точно такая же осторожность, внимательность и осмотрительность, какой обладал этот парень. А мы по собственной дури до сих пор живем по-русски – душа нараспашку! Вот поэтому и летят наши головы одна за другой… Меня и Родина из МУРа выперли, Красина – из Прокуратуры, Волынского и Градова – из КГБ. – Он горько усмехнулся. – Так что возьми книжечку, почитай, подумай и сделай выводы.