Текст книги "Искатель, 1998 №1"

Автор книги: Павел Молитвин

Соавторы: Юрий Маслов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

– Что-то я вас не пойму, Семен Тимофеевич. – Климов осторожно присел на краешек стула. – Я где-нибудь наследил?

– Пока нет. Пока, как ни странно, тебя спасает «душа нараспашку», которая на этажах, где сидят начальники, называется несколько иначе – «что с дурака взять»? Но когда начальники сообразят, что ты – угорь, что ты – скользкий, то в тот же день тебе голову и оторвут. Все понял?

– Ни хрена не понял, – честно признался Климов. – Но очень хочу.

– Тогда слушай. – Скоков прижал руку к сердцу. – Костя, ты мне в МУРе нужен. Если тебя выпрут, конец и нам. И нам, и всей нашей деятельности.

– Незаменимых людей нет.

– Это ты из скромности?

– Да.

– Тогда перейдем от теории к практике… Информация о твоем «броске на юг» ушла из кабинета Можейко.

– Денисов?

– Денисов лицо заинтересованное и продавать тебя не стал бы.

Климов посмотрел в окно и надолго задумался.

– О моем путешествии знали только двое – Денисов и Смородкин.

– И Татьяна Васильевна Благонравова.

– Она со мной ездила, – возмутился Климов.

– Я этого не отрицаю.

– Нет, я не могу в это поверить, – покачал головой Климов. – Дура она – это верно, но чтобы… Нет, не могу…

– Костя, тебе за что сегодня утром Панкратов шею намылил?

– За то, что личность Слепнева не установлена.

– Так вот, этого и Денисов не знал. А за Смородкина я ручаюсь.

– Значит, все-таки…

– Не знаю, Костя, – отмахнулся Скоков. – Я тебя сейчас осторожности минера учил, осмотрительности, науке войти незамеченным в ресторан, а думать… Думать ты уже сам научился. Так что флаг тебе в руки, барабан на шею и – вперед!

Климов вышел от Скокова злым и раздраженным, сгоряча подумал: «Пуганая ворона куста боится». Но пока добирался до управления, поостыл, взял себя в руки и стал спокойно, размеренно, шаг за шагом прокручивать в голове разговор с Татьяной «в саду у тети Клавы» Он вспомнил, что сперва Татьяна долго сетовала на судьбу, рассказывала, как торговала пирожками, как встретилась с Можейко и как обрадовалась, когда он пригласил ее на работу. Затем – как ревностно набросилась на эту работу и как охладела, узнав и осознав, что ни один закон, принятый Госдумой не действует. И почувствовала себя… ну, даже не винтиком в механизме, а бабочкой, попавшей в ураган. Говорила: «Я допросила только Машу Ракитину. Она созналась, что была любовницей Слепнева, сказала, что он живет где-то за городом, а где – не помнит, так как ехала к нему ночью… На этом их отношения прекратились, ибо Ракитина пригрозила голодовкой». Далее. Татьяна чуть не расплакалась, и он, Климов, стал ее успокаивать. Сказал: «Да плюнь ты на этого Слепнева, мы сегодня ответ на запрос получили, из Харькова, и выяснилось…» Да, выходит, он проболтался, и девочка этим воспользовалась… Климов выругался, затем обложил матом Скокова: за то, что всегда прав, придвинул к себе телефонный аппарат, позвонил в соответствующую службу и распорядился, чтобы телефон Благонравовой поставили на прослушивание.

Тойота ждал этого звонка, поэтому, когда его сотовый разразился заливистой трелью соловья и Лев Борисович в своей обычной еврейской манере сообщил, что имеет к нему разговор, то он уже был готов к этому разговору – быстренько собрался и прибыл в адвокатскую контору Спицына «Горное эхо» в точно назначенное время, как и подобает мужику, когда его кличет барин.

– Здравствуйте, Лев Борисович! – сказал он с порога, подобострастно улыбаясь. – Как ваш драгоценный голос?

Скалон посчитал вопрос дерзким, поэтому и ответил дерзко:

– Есть голос – поешь, нет – подпеваешь.

– Вы заговорили афоризмами, – усмехнулся Тойота, усаживаясь в кресло напротив хозяина. – Видно, хорошо продумали предстоящий разговор.

– У кого мозги есть, у того они есть.

– Это верно. Курить можно?

Лев Борисович толчком отправил гостю массивную бронзовую пепельницу.

– Чай? Кофе?

– Чай.

– Правильно. – Лев Борисович включил в сеть электрический самовар, скрестил на груди руки и без всяких предисловий кратко, но с юмором рассказал Вячеславу Ивановичу историю, рассказывать которую ему было стыдно и больно, ибо мало того, что эта история привела его к финансовым затруднениям, но он еще и выглядел в ней последним идиотом – влип, как старый Мендель, который, женившись на молоденькой девчонке, в первую же брачную ночь узнал, что она – далеко не девственница.

– Да, это большой обман, – посочувствовал Тойота. – Но это не трагедия. – Он опустил в стакан пакетик с чаем «Липтон», залил кипятком. – Салтыкова помните? Михаила Евграфовича?.. «Злодейства крупные и серьезные нередко именуются блестящими и в качестве таковых заносятся на скрижали Истории. Злодейства же малые и шуточные именуются срамными и не только Историю в заблуждение не вводят, но и от современников не получают похвалы». Хорошо сказано. В масть! Вы не находите?

Лев Борисович пошел красными пятнами, но сдержал себя, ответил шутливо:

– «Любите ль вы сыр? – спросили раз ханжу. – Люблю, ответил он, я вкус в нем нахожу». Это для рифмы. А по существу… Я нахожу, что тюрьма пошла вам на пользу: вы читали книги и тренировали память, вы научились мыслить… А если человек мыслит, то он существует. Я рад за вас.

– Жить и существовать – суть две большие разницы, Лев Борисович, и, чтобы это понять, надо, как минимум, отсидеть пару лет в камере-одиночке.

– Вы хотите сказать, что я существую?

– Я хочу сказать, что вы сморозили большую глупость, дав братьям-евреям обвести себя вокруг пальца. А за глупость, дорогой мой, надо платить…

Лев Борисович глянул в окно, за которым в солнечных лучах пылали золотые кресты далекой церкви, мелко перекрестился и выдохнул:

– Сорок процентов.

Тойоту сумма устраивала, но для проформы он решил поторговаться.

– Лев Борисович, в наше время с соседа долг не выбьешь, а здесь – через океан, мотайся туда-сюда…

– Я потому и предлагаю сорок, а не двадцать, – твердо проговорил Скалон. – Срок исполнения – две недели.

– Нереально. Они, небось, бабки в недвижимость вложили, в квартиры, в земельные участки, так что хлопот будет полон рот.

– А вы построже с ними.

– Можно, конечно, и припугнуть, – согласился Тойота. – Да толку что? Думаете, они от страха долларами срать начнут? Ошибаетесь. – Он сделал глоток чая, неторопливо закурил. – У вас на них компры нет?

– Не знаю, можно ли ей воспользоваться… – Скалон задумчиво прошелся по кабинету. – Они вызывали из России одного-двух своих старых приятелей, открывали им личный банковский счет, такой счет иностранцу в Штатах можно открыть по предъявлению действительного паспорта и формы 1-94, подтверждающей законность его пребывания, а затем отправляли в магазин за покупками.

– Имена ребят знаете?

– Вы собираетесь с ними говорить?

– Слушайте, у кого голова болит? – обозлился Тойота. – У меня или у вас?

– Борис Кудрин и Сергей Солодовников. Им принадлежит магазинчик радиотоваров на улице Заморенова, дом два, – сдался Лев Борисович. – Так вот, Боря и Сережа приобретали внушительное количество дорогостоящих товаров – компьютеров, лазерных принтеров, факс-машин и прочей электроники, предъявляли хозяину магазина свои персональные чеки, если последний сомневался, они просили позвонить в банк и убедиться в их кредитоспособности, а после звонка, который убеждал продавца, что все в полном порядке, хлопали друг друга по плечам и смывались.

После десятка таких операций, Боря и Сережа получали свою долю и улетали в Россию. А Воловик и Макашевич осторожно и неторопливо сбывали купленное.

– А счет?

– А счет вечером того же дня ликвидировался. Поэтому чек, который приходил в банк через несколько дней, оплачивать уже было некому. Просто?

– Проще пареной репы.

– Американцев от этой репы до сих пор тошнит! – хлопнул себя по ляжкам Скалон. – Сгодится вам такая информация?

– На черный день и сухарь пригодится. – Тойота допил чай, задумался, и Скалон, воспользовавшись паузой, спросил:

– На какое число вам заказать билет?

– Какой билет? Куда?

– В Америку.

– Зачем?

– Но вы ведь должны с ними поговорить!

– Я здесь с ними поговорю. – Тойота стукнул кулаком по столу. – В вашем кабинете!

– Если можете такое устроить, пожалуйста. Но каким образом? Вы что, умеете перемещать предметы, не прикасаясь к ним?

– Предметы – нет, людей – да.

– Кио! – восхищенно воскликнул Скалон. – Маг! Волшебник?

– Не иронизируйте, Лев Борисович, – охладил его пыл Тойота. – Деньги я вам верну, но…

– Я вас слушаю.

– Вы помните телефон Макашевича? Московский?

– Естественно. Я недавно говорил с его отцом.

– Вы хотели, чтобы он воздействовал на своего сына?

– Да. Но из этого, к сожалению, ничего не вышло. Старый хрен ответил мне, что дети в СССР за своих родителей не отвечают. И наоборот – папы умирают на родине, а дети бегут в Америку и живут своей, самостоятельной, жизнью. В общем, он посоветовал мне разобраться с Францем за круглым столом.

– Понятно, – сказал Тойота, подумал и кивнул на телефон. – Позвоните ему, я хочу слышать его голос.

– Пожалуйста. – Скалон набрал номер, и Тойота мгновенно зафиксировал его в своей памяти.

– Я вас слушаю, – раздался в трубке густой, бодрый бас.

– Здравствуйте, Густав Илларионович! Это я, Лева.

– Здравствуй, Левушка!

– Вы звонили Францу?

– Он сам вчера позвонил… Твои претензии я ему выложил, но он послал меня куда подальше.

– Это вас. А меня?

– Еще дальше. Так что, извини, не слушается он меня больше…

– А по какому поводу он звонил?

– Интересовался здоровьем сына.

– А разве Густав здесь?

– Приезжал на пару дней по делам, в первый же вечер, как водится, выпил с друзьями и попал в автомобильную катастрофу.

– Сильно разбился?

– Ногу сломал.

– Он в больнице?

– Дома лежит.

– Передайте ему привет и… скорейшего выздоровления.

– Спасибо, Левушка!

Скалон положил трубку, усмехнулся.

– Убедились, Вячеслав Иванович?

– Вы меня неправильно поняли, Лев Борисович, – поморщился Тойота. – Я вам сразу поверил, но…

– Наш договор в силе?

– Я вам дал слово, и я его выполню. Всего доброго!

– Желаю удачи!

– К черту! – Тойота махнул рукой и вышел.

Домой Лев Борисович вернулся в приподнятом настроении – большое дело провернул, – но оно у него моментально испортилось после звонка Спицына, который сообщил, что похороны Блонского в четыре и ему, Скалону, желательно было бы там появиться.

– Ты так считаешь? – помолчав, спросил Лев Борисович.

– Я так считаю, – раздраженно повторил Спицын. – Надумаешь поехать – позвони.

Лев Борисович чертыхнулся, принял сто грамм водочки и принялся размышлять: ехать ему на кладбище или воздержаться? Этот, казалось бы, простенький, не стоивший и выеденного яйца вопрос совершенно выбил его из колеи. С одной стороны, он просто обязан проводить своего старого друга, партнера по картам Илюшу Блонского в последний путь, бросить на гроб горсть земли, помянуть рюмкой водки, а с другой… Он ведь действительно пожелал приятелю смерти, когда узнал, что до него может добраться Скоков, но сделал это в сердцах, сгоряча, как частенько бывает с человеком в приступе гнева или бессильной ярости. И на тебе, пожелание сбылось, пригрела Илюшу мать сыра-земля! Ну разве это не чудо? Лев Борисович до того удивился, что почувствовал легкие укоры совести, которые чуть позже – и это второе чудо – переросли прямо-таки в убеждение: он вогнал приятеля в гроб, его заказ! А затем свершилось третье чудо: Льву Борисовичу стало казаться, что и другие так думают – родственники, соседи, знакомые… И он решил переждать этот момент, обойти стороной, в частности, не ездить на кладбище, ибо боялся, что в ответ на чей-нибудь укоризненный, подозрительный взгляд, вспылит, сорвется, наговорит лишнего – как смеете, мол, так думать? Да, он игрок, бизнесмен, банкир, да, он знает, кому и когда дать взятку, умеет привлекать к работе людей из правительственных кругов, да, у него криминальная крыша – Тойота! Ну и что? Тойота гарантирует ему безопасность, а менты… Эти сволочи свою жизнь не могут защитить, а уж чужую – тем более! И после этого вы, козлы драные, имеете право подозревать меня, заслуженного артиста СССР, в убийстве? Вот хрен вам с маслом! Лев Борисович хлопнул левой рукой по согнутой в локте правой и показал невидимым оппонентам, что за хрен он имеет в виду.

Лев Борисович чуть не задохнулся от душившего его праведного гнева и принял – именно во гневе – положительное решение – ехать! Он мгновенно повеселел, позвонил Спицыну.

– Мы едем! – объявил торжественно. – Ты составишь мне компанию?

– Естественно.

– Жду. – Лев Борисович подошел к зеркалу, пригладил волосы и на всю квартиру разнеслось: «Умру ли я, но над могилою гори-сияй мо-оя звезда-а!»

ГЛАВА II

Поминки хороши тем, что снимают напряжение.

После второй рюмки гости заметно расслабились, стали перемещаться – рассаживаться по интересам, и за столом потекли неторопливые разговоры-воспоминания – каким прекрасным, добрым и отзывчивым человеком был Илья Григорьевич Блонский (дань традиции: о покойниках – только хорошо или ничего), как любил жизнь – природу, охоту, рыбалку, как любил шутить и разыгрывать знакомых.

– Вы знаете, он однажды пригласил меня в баньку, – рассказывал один толстячок, весело поигрывая огромными совиными глазами. – Я приезжаю, мы расцеловались, и он говорит: «Феденька, я гостей встречаю, так что, извини, раздевайся и ныряй, а я потом подгребу. Не возражаешь?» Какие могут быть возражения… Я хлопнул кружечку пивка, чтобы, значит, пропотеть получше, быстренько разделся, влетел в парную и… Мать моя родная! Застолье! Дамы – в вечерних платьях, мужчины – в смокингах! И все вопят: «Браво!» и аплодируют, как будто я на сцену вылетел. Вы представляете?

Скоков улыбнулся и пошел в баньку, вернее, в предбанник, где, если читатель помнит, места было достаточно и где Гриша Блонский накрыл второй стол для гостей, так сказать, рангом поменьше. По дороге кивнул Маше Ракитиной – следуй, мол, за мной, что последняя, к его удивлению, с большой охотой и сделала.

В предбаннике в гордом одиночестве пировали Вадим Решетов и Яша Колберг. Скоков предупредил их о своем возможном приходе, и они, прекрасно понимая его замысел, заранее выпроводили всех гостей в сад, в беседку – там, мол, и пьется лучше, и воздух чище.

Скоков сел в кресло хозяина, стоявшее в торце стола, жестом предложил Ракитиной занять место рядом и, раскрыв дипломат, вытащил портрет Слепнева.

– Вам не знаком этот господин?

– Да, это он, – после продолжительного молчания сказала Ракитина. – А как вам удалось отыскать его дачу?

– Искали, – неопределенно ответил Скоков. – Кто ищет, тот всегда найдет. – Он улыбнулся. – Вы помирились с Гришей?

– Похороны нас примирили.

«Ну что за девка, врет на каждом слове!»

– В воскресенье он был дома?

– Маша, этому человеку врать нельзя.

Скоков обернулся, заметил в дверях Гришу, приветливо кивнул.

– Заходи, коль пришел, присаживайся.

– Спасибо. – Гриша сел напротив Скокова. – Очная ставка?

– Дружеская беседа.

– В таком случае я хотел бы поговорить с вами с глазу на глаз.

Колберг и Решетов мгновенно смылись. Ракитина налила себе рюмку водки.

– Мы будем беседовать втроем.

– Ты так решила? – спросил Гриша.

– Я так решила, потому что ты так любишь.

– Как?

– Втроем, – с вызовом ответила Ракитина. – Начинайте, Семен Тимофеевич.

– Только без сцен! – предупредил Скоков. – Гриша, зачем ты летал в Сочи?

Гриша стал похож на мальчика, из-под которого выбили стул.

– Чтобы подтвердить свое участие в первенстве СНГ по картам.

– И когда начнется это первенство?

– Через две недели.

– Первенство командное или личное?

– По желанию.

– У меня вопросов больше нет, – сказал Скоков. – Если не трудно, пригласите ко мне Скалона.

– Нет проблем. – Гриша легко поднялся. – Как продвигаются ваши дела в отношении… Вы меня понимаете?

– Успешно, – кивнул Скоков.

– Когда будут результаты?

– Через две недели.

– О-очень интересно! – протянул Гриша, подтолкнув жену к выходу.

Лев Борисович вошел так, как выходил на сцену: с дружеской ослепительной улыбкой и вытянутыми вперед руками, готовыми обнять весь мир.

– Здравствуйте, Семен Тимофеевич! Вы, конечно, не поверите, но… Я был почему-то уверен, что встречу вас здесь.

– Присаживайтесь, Лев Борисович. Очень рад вас видеть!

– Взаимно! Чем могу быть полезен?

Скоков простодушно, бесхитростно улыбнулся.

– Хочу учинить вам маленький допрос. Вы не против?

– Смотря с чем ваш допрос связан.

– С Блонским. Вы давно с ним знакомы?

– Лет тридцать. Если не больше.

– Встречались часто?

– От случая к случаю.

– Когда виделись последний раз?

– В мае. Мы отмечали его день рожденья.

– Торжественно?

– Традиционно – расписали пульку.

– Кто вам составил компанию?

«Вляпался по собственной дурости, – расстроился Скалон. – А врать бессмысленно – проверит».

– Можейко и Красавин.

– Хорошая команда. – Скоков удовлетворенно кивнул и задумался. – Лев Борисович, Блонский не занимал у вас деньги?

– Вы думаете, что он крупно проигрался и кто-то свел с ним счеты? – спросил Скалон. – Это исключено. Илья был крайне осторожный человек. За свою жизнь он выиграл гораздо больше, чем проиграл. Это редкость. Это не каждому удается.

– А каков ваш баланс?

– Пока в минусах. – Скалон вздохнул и налил себе и Скокову водки. – Семен Тимофеевич, откровенность за откровенность… Почему вас это интересует?

– Потому что я занимаюсь этим делом.

– А наша доблестная милиция…

– Гриша в ней разочаровался и обратился за помощью ко мне.

– Значит, у вас теперь два дела – Ракитиной и…

– Дело Ракитиной, считайте, закрыто.

– Вы нашли…

– Я доказал, что ни Блонский, ни его жена к этому делу не причастны.

– А преступник?

– Преступник в скором времени будет арестован.

– У вас не хватает фактов?

– Лев Борисович, есть вопросы, которые задавать не следует. Не потому, что на них трудно ответить, а потому, что задавая их, вы ставите самого себя в неловкое положение. Например: не изменяет ли вам ваша жена?

– Это вы верно заметили, – согласился Скалон и подумал, что если Скоков действительно сыскал человека, виновного в смерти Слепнева и подозреваемого в убийстве Блонского, то он, Скалон, можно сказать, вышел из воды сухим и должен поставить Скокову памятник. При жизни. Ведь он сберег ему имя, оградил от неприятностей и… возможно, оградит в дальнейшем. Вот кого бы в союзники заиметь! За таким мужиком будешь чувствовать себя надежно и прочно, как за каменной стеной.

– За ваше здоровье, Семен Тимофеевич!

– Спасибо.

Они выпили. Скоков взглянул на часы.

– Я, пожалуй, по-английски удеру, не попрощавшись, так что, если хозяин будет спрашивать…

– Не беспокойтесь, я знаю, что сказать…

– Не сомневаюсь, – улыбнулся Скоков, тепло простился и очень довольный собой и проделанной работой зашагал к выходу.

Звонок раздался в десять часов вечера, когда Климов смотрел вечернюю программу новостей «Сегодня». Он с раздражением покосился на трещавший телефон, дождался второго звонка и снял трубку.

– Я вас слушаю.

– Константин Иваныч?

– Я вас слушаю, – повторил Климов.

– Алексей Васильевич Тюбиков беспокоит. Такси заказывали?

– Заказывал. Вы в каком районе?

– Таганка.

Климов продиктовал свой адрес и сказал:

– Переулок короткий, когда будешь номер дома искать, осматривайся. – Ему ответили саркастическим смешком.

– Не волнуйся, начальник. У меня даже теща на хвосте не сидела!

Тюбикову было за пятьдесят – голова засеребрилась, но выглядел он моложе: худое, резко очерченное лицо, шалые южные глаза, тонкие нервные губы…

– Садись, – сказал Климов, наливая гостю крепкий душистый чай. – Как ты влетел, я знаю… Расскажи, зачем на юг мотался и про разговор с Ягуниным – кто начал.

– На юг мотался – бабки занимать. В Москве поостерегся: глаз много, ушей много, и языки у всех длинные… Ягунина навестил по старой дружбе – чайку попили, за жизнь поговорили… Здесь он мне фотку и засветил…

– За что вы Слепнева приговорили?

– Он нахал, Константин Иванович. Крепкий нахал! Чужих раздевал – ладно, но он и своих не жалел, потрошил, как ку-рей! Ему шептали: остановись, братва осерчает – худо будет! А он свое: я их играть не заставляю, они сами в петлю лезут… В общем, блатные в конце концов не выдержали – снять с пробега! И баста.

– Ваши убили?

– Мы этим не занимаемся, Константин Иванович – за падло. Мы просто бабки отстегнули – и все, с концами.

– Ладно, замнем, – сказал Климов, прекрасно понимая, что лишнего Таксист не сболтнет. Будет говорить только то, что ему выгодно и что не противоречит кодексу чести, который он сам же для себя и выработал. Например, он мог сообщить о факте убийства, но назвать имя убийцы отказался бы наотрез – предательство! Ну где здесь логика?

Тюбиков допил чай, закурил с разрешения хозяина и неожиданно выпалил:

– Сегодня лох объявился, только в другом обличье – моряк торгового флота.

– Где он тебя сыскал?

– Опять во Внукове.

– Играли?

– Нет. Он мне сделку предложил… Я, значит, сдаю ментов, которых мы подкармливаем, а он возвращает мне бабки.

– И ты подписался?

Тюбиков вздохнул и посмотрел на Климова с такой тоской, что последнему все стало ясно – сдал.

– Кого из ментов ты назвал?

– Начальника Внуковского отделения милиции Щупакова.

В памяти Климова мгновенно всплыла крепенькая, ладно скроенная фигурка бывшего чемпиона Советского Союза по самбо в полусреднем весе Анатолия Щупакова. Звание Мастера спорта он получил еще в студенческие годы, поэтому топал по служебной лестнице со скоростью курьерского поезда: в тридцать лет – майор, в тридцать три – подполковник. Ему все прочили блестящее будущее, ибо работник он был неплохой – выдержанный, дисциплинированный, приятный в общении и в меру пьющий, но… Толя сам приостановил свою карьеру – отказался от перевода в главк, заявив, что он – опер и в кабинете ему сидеть тошно и противно. Начальство расценило его заявление как акт скромности и преданности делу, повысило в должности и оставило в покое. А Щупакову только того и надо было. Он давно спелся с внуковскими авторитетами, кормился из их общака, имел машину, квартиру, дачу и считал свое нынешнее положение гораздо более прочным и надежным, чем то, которое занимал бы, бегая в шестерках у министра.

– Деньги он тебе вернул? – спросил Климов.

– Вернул. Но выставил условие… Спросил, каким образом я передаю деньги Щупакову – лично или кладу на счет в банке. Я сказал, что кладу на счет. А он… – Тюбиков витиевато выругался, – значит, мне и говорит: «Ну, тогда рули в банк. Положим вместе. А то ты опять их по дороге проиграешь».

В глазах Климова вспыхнули недоверчивые огоньки.

– И вы поехали?

– Поехали, – кивнул Тюбиков. – И положили.

– На предъявителя?

– Да.

– В какой банк?

– «Лира».

«Что-то здесь не сходится, – подумал Климов. – Толя Щу-паков хоть и мудрый змей, но на сорок шесть лимонов не тянет. Красная цена ему в базарный день – три, ну от силы четыре лимона в месяц, значит, значит… Значит, Тюбиков проиграл общаковские бабки – был вор в законе, а теперь мудак в загоне!»

– Ну и чего ты от меня хочешь?

– Константин Иванович, я подумал, что лох – ваш человек. – Тюбиков тяжело вздохнул. – Ваш?

«Во где собака зарыта! От братвы Тюбиков отмазался – вернул деньги в общак, а вот как отмазаться от лоха, не знает, поэтому и приплелся ко мне. А у меня выбор небольшой… Если я скажу, что лох – наш человек, то эта гнида упадет на колени, признается во всех грехах смертных, но… общак не выдаст. Скажет: «Начальник, я такого слова даже не знаю». Значит, этот вариант исключается…»

– Ошибся ты, Алексей Васильевич. Мастера сыска у нас есть, а вот игроков, которые могли бы с внуковскими гонщиками поспорить, еще не водилось. И не водится.

– Значит, он залетный…

– Залетный, – подтвердил Климов. – А ты его на общак навел! У тебя голова на плечах или кочан капусты? Чем ты думал? Ведь ты же себе смертный приговор подписал!

– До приговора далеко, – зло выдохнул сигаретный дым Тюбиков. – Что у нас общак, знают все: и блатные, и менты, а вот взять его… – Он сложил пальцы в кулак и показал кукиш. – Никому не удастся!

– Зачем же тогда лох с тобой до банка мотался?

Тюбиков пожал плечами.

– Если он из другой группировки и если они что-то задумали, то это война – отстрел авторитетов начнется. И чем все это кончится, одному Богу известно.

Климов встал из-за стола, прошелся по комнате.

– Ты женат?

– Трое детей.

– А какого черта в эту свару полез? Ты же битый пес, а карты раскинул…

Тюбиков погасил сигарету, достал новую.

– Не за то отец сына бил, что в карты играл, а за то, что отыгрывался. Вот и отыгрался…

– А что он тебе напоследок сказал?

– Лох-то?

– Да.

– Пообещал геенну огненную, сказал: не можете жить по-человечески, будете в аду на сковородке жариться – голодные и раздетые.

– Так и сказал?

– Так и сказал.

«Непохоже, что этот парень человек Денисова, – подумал Климов. – Так менты не выражаются».

– Алексей Васильевич, ты же художник, можешь по жестам, говору определить профессию человека. Вспомни его еще разок – любимые словечки, манеру поведения…

– Я его уже и так крутил и эдак, только на попа не ставил, – признался Тюбиков. – На мента он не тянет – жаргон не тот, подход к человеку другой…

– Как это понять?

– Вы, менты, народ подозрительный, норовите сразу за хобот взять, за яблочко пощупать, а этот… Язычок у него бойкий, но к человеку подход имеет, с уважением относится… На интеллигента тоже не тянет – слишком манерный, фальшь проскальзывает… Игрок? Может быть. Но игрок-то ведь не профессия – хобби. – Тюбиков неожиданно улыбнулся. – Для себя я его, правда, определил – устрица! Но мы же ведь не французы, такую гадость не перевариваем.

– Не перевариваем, – согласился Климов. – И какой же выход?

– Выход один, – твердо проговорил Тюбиков. – Расколоть эту сволочь, иначе ни сна, ни покоя!

«Ишь ты какой бойкий!»

– Чтобы расколоть, надо найти. А найти его мы можем только через тебя. Верно?

– Верно.

– Тогда тебе и карты в руки. У тебя есть напарник с машиной?

– Найду.

– Так посади его на хвост этому лоху, пусть вызнает адресок.

– А вы думаете, он еще объявится?

– А куда ему деваться? Ты – его единственная зацепка, он к тебе еще не раз подкатит. – Климов придвинул к Тюбикову лист бумаги и ручку. – Черкани мне на всякий случай свой телефончик.

Тюбиков с удовольствием выполнил просьбу, ибо подумал, что заставят писать нечто более существенное – соглашение о сотрудничестве.

– Звоните рано утром или поздно вечером.

– Договорились.

Климов выпроводил гостя, погасил свет и подошел к окну. Осторожно распахнул одну из створок. Переулок был тих и безлюден. Но вот где-то хлопнула дверь, и со стороны двора в свете уличных фонарей мелькнула тень – вышел Тюбиков. Он привычно осмотрелся, пересек проезжую часть дороги и мышью юркнул в темно-коричневую «Волгу». Климов проводил ее взглядом, пытаясь рассмотреть номер, но, увы, безуспешно – он был заляпан грязью.

В конце переулка «Волга» свернула налево. Климов хотел уже было захлопнуть окно, как вдруг услышал шум заработавшего на малых оборотах двигателя и увидел лихо сорвавшийся с места «жигуленок». Он домчался до конца переулка и тоже свернул налево. «Его ведут. Свои». Климов метнулся к телефону, схватил трубку, подумал и с грохотом бросил на рычаги – понял, что время упущено и помочь Тюбикову в данной ситуации не сможет даже сам господь Бог. Он сел в кресло, закурил и постарался представить, где, когда и каким образом прокололся сексот Ягунина. «Скорее всего, дело происходило так… Кто-то из ментов, а именно тот, кто кормится из общака, допустим, Щупаков, не обнаружив на своем счету оговоренной суммы, связался с человеком, который его в свое время завербовал, допустим, с Тойотой, и последний принял меры: вызвал Тюбикова на ковер, выслушал, дал неделю на возвращение денег и на всякий случай пустил за ним «глаз» – не ссучился ли парень? Сегодня он получит этому подтверждение. Каким образом? Где я живу, Щупаков прекрасно знает, так что, если Тойота ему позвонит и спросит, кто из ментов проживает по данному адресу, то мышеловка захлопнется. И завтра же будет отдан приказ: Тюбикова ликвидировать! Нет, – подумав, опроверг сам же себя Климов. – Сначала они заставят его сыскать лоха – им очень любопытно, что это за птица, как, впрочем, и мне, и, когда он его найдет… Очень интересная ситуация!» – Климов хмыкнул и набрал номер телефона Скокова.

– Семен Тимофеевич, деньги вернули, – сказал он, когда тот снял трубку.

– Прекрасно.

– Ракитина опознала Слепнева? Якобы Слепнева?

– Признала.

– Его надо найти и взять под свое крыло. Иначе… В общем, за ним началась охота.

– Родин завтра этим займется. Людей мне выбил?

– Со скрипом. В десять утра к вам подъедут.

– Спокойной ночи!

– Спокойной ночи!

Климов уже заснул, вернее провалился в сон, не успев дочитать свежий номер газеты, как в дверь позвонили – и раз, и другой, и третий…

«Кажись, по мою душу, – остро кольнула мысль. – Не рано ли? Мне еще и сорока нет». Он мгновенно натянул спортивные штаны, вытащил из кобуры пистолет, прошел в коридор и, прижавшись спиной к стене, бодро спросил:

– Кто там?

– Климов, открой! – раздался истерический женский вопль.

Климов распахнул дверь и увидел перекошенное от боли, будто ее только что ударили, лицо Татьяны Благонравовой.

– Что с тобой?

– Климов!.. – не договорив, Татьяна бросилась ему на шею и разрыдалась. – Прости меня! Прости…

– За что?

– Я испугалась, думала: беда!

– С кем?

– С тобой!

– Успокойся. Живой я и невредимый, – сказал Климов, начиная догадываться, что произошло. Он захлопнул дверь, спрятал пистолет в тумбочку и помог Татьяне раздеться – снять плащ, и… замер, с изумлением взирая на представившуюся картину: девочка была, можно сказать, голая, в одной комбинации, сквозь которую явственно просвечивались женские прелести – крепкие упругие груди с коричневыми сосками и черный треугольник лобка.

– Ты что, с верхней полки свалилась? – Климов от удивления попятился. – Или тебя изнасиловали?

– Вроде того. – Татьяна с неменьшим удивлением посмотрела на себя в зеркало, ахнула и, прикрыв ладонями груди, скрылась в ванной.

Климов бросил на стул плащ и прошел на кухню. Когда появилась Татьяна, аккуратно причесанная, в его халате, который ей был немножечко велик, но все еще трогательно застенчивая и смущенная, он пил водку, закусывая маринованными огурцами.

– Садись, – сказал Климов, указывая на стул. – Выпей и расскажи, что с тобой приключилось.

– Хорошо, – кивнула Татьяна. – Только ты постарайся меня понять.

– Постараюсь.

Татьяна маленькими глоточками выпила полстакана водки, – рюмок в доме не было, – сделала себе бутерброд с колбасой и, прикончив его, сказала:

– Климов, иногда, чтобы понять, что ты вляпалась в дерьмо, нужно сперва на это дерьмо наступить.

– А обойти его нельзя?