Текст книги "Искатель, 1998 №1"

Автор книги: Павел Молитвин

Соавторы: Юрий Маслов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

– Я уже послал к нему на квартиру человека. Думаю, что пару писем раздобудем. – Климов поморщился. – И что дальше?

Вопрос прозвучал издевательски, и его тайный смысл поняли все. Климов спрашивал: «Господа, не пора ли открыто признаться, что мы зашли в тупик? Или топчемся на месте? Что в принципе одно и то же. Мы должны были уничтожить группировку Тойоты, а его самого упрятать за решетку. Это, так сказать, программа максимум. Мы ее выполнили? Шиш! Мы выявили предателя Рогова, взяли киллера, который неизвестно на кого работал, да узнали, что существует воровской общак. А вот взять этот общак, доказать, что его хозяин вор и бандюга, жила тонка! Нет у нас против него улик и фактов! И, по всей вероятности, не будет! А мы улыбаемся, произносим тосты и без зазрения совести врем друг другу, нагло врем, как коммунисты в свое время: «Не падайте духом, товарищи! Вперед! За следующим поворотом – коммунизм!»

– Костя, я понимаю твое нетерпение, – осторожно возразил Скоков. – Но ты пойми… Мы всю жизнь ловили грабителей и убийц, а сейчас, когда правила игры изменились, мы вынуждены ловить тех, кто стоит за их спиной. Это гораздо труднее. Работа усложнилась. Чтобы вычислить заказчика, необходимо время…

– Заказчика мы вычислили – Тойота! – остановил его Климов. – Я спрашиваю: что дальше?

– Ждать, – раздражаясь, проговорил Скоков.

– Чего? У моря погоды?

– Один японец несколько веков назад наблюдал, как сломалась ветка яблони под шапкой снега. А ивовые ветви, упруго прогнувшись, сбросили снег и остались невредимы. Японец поразмышлял над увиденным и создал «джиу-джитсу», позднее ставшую «дзюдо». И сформулировал принцип: «Поддайся, чтобы победить!»

– Ваш японец создал честный вид спорта, а мы сели за стол с шулерами, – возразил Климов.

– Значит, надо поймать их за руку, – сказал Скоков. – И мы это сделаем, как только они допустят ошибку.

– Опять ждать. – Климов скроил ядовитую усмешечку. – Сколько можно?

– Мы ждем, – сказал Яша, подразумевая себя и Татьяну. Климов его понял и от злости пошел красными пятнами.

– Вы у меня дождетесь, – прошипел он. – Оба дождетесь!

Фраза предназначалась Яшке, но Скоков, который не был посвящен в суть вопроса, принял ее на свой счет. Он мгновенно выбросил руку на стол, сжал пальцы в кулак и голосом тихим, но достаточно твердым произнес:

– Константин Иванович, таким тоном не разговаривают даже с подчиненными!

Родин, видя, что Климов вот-вот взорвется и наговорит лишнего, о чем впоследствии, конечно, будет сожалеть и ходить сам не свой, решил предотвратить назревающий скандал.

– Господа, в древнекитайских шахматах…

– Простите, Александр Григорьевич, а разве шахматы изобрели в Китае? – спросил Яша.

– Именно в Китае, – кивнул Родин. – А не в Индии, как многие считают. Так вот, древние шахматы, кроме известных нам фигур, имели еще одну фигуру – «мину», которая подкладывалась на любое поле, и как только фигура соперника попадала на это поле, она считалась уничтоженной.

– Поле минировалось заранее?

– Естественно.

– И что вы предлагаете?

– Сыграть с Тойотой в китайские шахматы. – И Родин выдал на-гора идею Димы Перцова.

Скоков, который был уже в курсе событий, налил себе крепкого чаю и сделал вид, что задумался. Впрочем, он мог этого и не делать, ибо до сих пор продолжал ломать голову над предложением Перцова – принять, взвалив на себя бремя моральной ответственности, или отвергнуть, похоронив тем самым живого человека. Что Перцов, работая в одиночку, погибнет, он не сомневался.

Вопрос был архисложный, и, чтобы его решить, Скоков решил посоветоваться со своим старым другом Виктором Афанасьевичем Егоровым, который когда-то возглавлял контрразведку в Первом управлении КГБ, а ныне в том же ведомстве, правда, переименованном в ФСБ, руководил отделом по борьбе с организованной преступностью. «Семенова я знал, – подтвердил Егоров. – Знал его и Родин, а что касается контактов с Перцовым… Не скрою, мне такие люди нужны, но взять его в данный момент в штат я не могу – засвечу парня, начну утрясать этот вопрос с начальством и… кто-нибудь, где-нибудь, когда-нибудь его продаст. Да и денег у меня нет, сами с хлеба на квас перебиваемся». «А мне-то что делать?» – спросил Скоков, не скрывая разочарования. «Бабки есть, бери! Такие агенты на дороге не валяются, – сказал Егоров. – А я потом, когда небо прояснится, у тебя его перекуплю. Но, я думаю, ты мне его уже не отдашь».

Как и ожидал Родин, идея Перцова пришлась его коллегам по вкусу. Особенно Климову.

– Гениально! – воскликнул он, вскакивая и возбужденно расхаживая по кабинету. – До того просто, что я не могу поверить… Признайся, ты сам додумался?

– Народ подсказал, – усмехнулся Родин. – А точнее, вкладчики банка «Лира». Они уже организовали инициативную группу, и эта группа, собрав подписи, решила обратиться за помощью в Центробанк!

– А их не пошлют к едрене фене? – спросил Волынский.

– Может, и пошлют, – сказал Климов. – Но задумаются. Верно, Виктор Андреевич?

Губы Красина тронула мудрая, таинственная улыбка будды.

– Костя, толпой надо управлять. Умно. Толково. Грамотно. Как Тойота.

– Тойота уже выпустил вожжи из рук, а мы должны их подхватить – усадить на козлы своего кучера… – Климов, забыв, что минуту назад чуть не послал своего бывшего начальника к чертовой матери, перевел на него взгляд и, примирительно улыбнувшись, прижал ладонь к сердцу. – Семен Тимофеевич, воздействуйте на Скалона, сочините для него такие слова, чтобы душа дрогнула, чтобы он не выдержал и запел…

– Поговорю, – сдался Скоков. – Но не ради тебя, ради Отечества. Спецназовцы еще в твоем подчинении?

– Могу затребовать в любую минуту.

– Борис, – обратился Скоков к Волынскому, – ты ребят в деле проверил… Они сумеют отстоять банк, если на них навалится сотня отпетых головорезов?

– Мы им всыпем по первое число, – ответил за Волынского Яша. – Кишки на турецкий барабан намотаем! Намотаем, Борис Николаевич? – спросил он, сообразив, что зарвался.

– Намотаем, – расхохотался Волынский. Он хотел еще что-то добавить, но его прервал телефонный звонок.

– Слушаю вас, – снял трубку Скоков.

Климов, воспользовавшись паузой, кивнул Колбергу, – следуй, мол, за мной, – и вышел во внутренний дворик.

– Яша, – сказал он, присев на скамейку в беседке, – ты оказал мне медвежью услугу.

– Вы о Татьяне?

– Да. Ты же подставил ее. Можешь себе представить, что с ней будет, если Можейко докопается до истины?

– Истина в том, что она вляпалась в эту историю по собственной инициативе. Я ее с Можейко не знакомил и на аркане к нему не квартиру не тащил – сама пришла. – Яша задрал голову и посмотрел на облака. – А я этой ситуацией воспользовался. Это, во-первых. Во-вторых… Если бы ваша подруга работала в одиночку, то ей бы точно пришел конец. А сейчас она – под охраной.

– Твоей?

– Моей, – кивнул Яша. – Я снял комнату этажом выше. Так что, можете не волноваться: когда она там, я – рядом. Телохранителем, так сказать, работаю.

Климов поморщился.

– Слушай, телохранитель, во-первых, Татьяна не моя подруга, она – следователь. Молодая, еще неопытная, поэтому ее нужно беречь. А во-вторых… В квартире есть телефон?

– Имеется.

– Что ж ты молчал! Я бы его «на кнопку поставил».

– Я его сам слушаю. И все разговоры Можейко записываю. И встречи фиксирую. Пока – ничего интересного. Одни бабы. Косяком плывут.

– Значит, Татьяна у него не единственная?

– Яша, – прервал разговор вышедший на крыльцо Скоков, – у тебя костюм есть?

– Джинсовый.

– Босяк, – сделал вывод Скоков. – Маша Ракитина приглашает нас в концертный зал «Россия»… Забронировала ложу… Среди почетных гостей – Скалон…

– Семен Тимофеевич, не волнуйтесь! – Климов подхватил Яшу под руку. – Через час он будет во фраке и новых штиблетах.

Из газет, радио и телевидения Скоков знал, что театр и кино пришли в полнейший упадок, и это явление ему было совершенно непонятно. «Как так, – думал он, – в застойные годы, когда режиссер был скован цензурой, как раб цепями на галерах, «Мосфильм» выпускал больше ста картин в год, а сейчас, при полной свободе – одну-две, в театрах – затишье, на концертных площадках – безвкусица, мещанство, полублатные песни, которые исполняют безголосые девицы под грохот ударных инструментов. Успехом, как правило, пользуются те, кто выше задерет юбку. Этот вопрос Скоков и задал Скалону, когда окончилось первое отделение концерта, и они остались в ложе одни – Яша и жена Скал она Марина, которая была в новом, от Кардена, платье, ушли в буфет.

– Переходный период, – усмехнулся Скалон. – А в переходный период, когда общество еще не разделилось на классы, царствует толпа. А у толпы один лозунг: «Хлеба и зрелищ!» Хлеб, как вы знаете, един, а что касается зрелищ… Здесь проще: нет гладиаторов, подавай хоть голых девок, лишь бы визжали погромче. Вас устраивает такой ответ?

– Слишком упрощенный.

– Полезем в дебри. В застойные времена была в моде частушка: «Шумит, гремит эфир московский, с голосом и без, там, где с голосом – Козловский, а там, где без – Бернес». Помните?

– Прекрасно.

– Так вот, голос – это еще не все, нужна душа, нежная, тонкая, ранимая. Как у Маяковского. Она невидимыми ниточками связывает певца со зрителями, залом, народом. Отсюда и звание – Народный артист. Народного публика любит, боготворит, идет на него… Я был в Америке. На Брайтон-Бич есть ресторан «Одесса». Он принадлежит Саше Школьнику по кличке Капуста. Так вот, местная публика, отправляясь в этот ресторанчик, идет не к Саше Школьнику, а к Вилли Токареву, который там поет. Они так и говорят: «Сегодня собираемся у Вилли Токарева». Вот это настоящая слава! Народная! А Токарев – народный артист. Хотя и без звания. Вы уловили мою мысль?

– Прекрасно, – кивнул Скоков. – А почему бы вам такой ресторанчик не открыть? Совмещали бы полезное с приятным.

– Петь в собственном ресторане? – фыркнул Скалон. – Не солидно!

– А Ракитина, я думаю, не отказалась бы, – сказал Скоков. – Вы бы ее там обкатали, поставили голос, научили работать с публикой – зажигать ее, петь на заказ, а затем… Концертный зал «Россия» – это не для начинающих, провалишься – ставь крест на своей карьере! А провалиться здесь, по-моему, пара пустяков: сюда приходят не певицу послушать – себя показать. – Он повел взглядом по полупустым креслам. – Это, как вы говорите, толпа. Тусовка!

– Вы рассуждаете, как профессионал. – Скалон задумался. – Я могу сделать такой ресторан. И, пожалуй, сделаю. Я буду открывать звезд, и в гости ко мне покатят со всей России!

«Клиент созрел, – подумал Скоков. – Пора его брать. Живьем!»

– За идею платят.

Скалон мгновенно собрался.

– Вы хотите наличными?

– Не жадничайте, Лев Борисович, – рассмеялся Скоков. – Я вам, можно сказать, дарю вечность, а вы мне – деньги! Несерьезно.

– Ничего другого я вам, к сожалению, предложить не могу.

– А я ничего и не требую. Я просто рассуждаю… Деньги – это пыль, доброе имя – вечность! Что вы предпочитаете?

– Доброе имя.

«Ему нужен покой и гарантия безопасности. Ни того, ни другого я ему обещать не могу, – рассуждал Скоков. – Но если ничего не даешь, ничего и не получаешь. А без его помощи мне не обойтись. Он – единственное слабое звено у Тойоты. Вербовать можно только его, я обязан подобрать к нему ключ».

– Так сохраните его.

«Он протягивает мне руку помощи. Взять?»

– Каким образом?

– Чтобы это объяснить, я обязан раскрыть карты.

– Ну что ж, давайте вистовать вместе. Делайте ваш ход.

Скоков коротко изложил ситуацию, в которую попал Скалон по милости Воловика и Макашевича, как воспользовался этой ситуацией Тойота и не пожалел красок, чтобы нарисовать общую картину краха банка «Лира», непредсказуемых деяний обманутых вкладчиков и как результат – смерти самого Скалона. Это в лучшем случае. В худшем – навеки опозоренное, смешанное с грязью имя.

Скалон слушал Скокова сосредоточенно, хмуро сдвинув к переносице широкие густые брови. Ему явно было не по себе. Все, что говорил сыщик, являлось подтверждением его же собственных ночных раздумий, которые в последнее время стали одолевать его и днем – за завтраком, обедом, ужином, то есть в часы, когда он отвлекался от работы. Сегодня они набросились на него, словно свора голодных псов, в машине, по дороге в театр, и он ощутил вдруг острую потребность поделиться с кем-то своими сомнениями, высказаться, излить душу, как изливают ее иногда первому встречному в вагоне скорого поезда. И вот сбылось. Только говорит не он, а заклятый враг. Но слова его, Скалона, и он, слушая их, испытывал странное облегчение. Такое облегчение испытывает обычно пьющий человек, приняв с тяжелого похмелья стакан водки – прижилась!

И все-таки Скалон сдался не сразу. Его поразило не то, что Скоков говорил так, словно присутствовал при его разговоре с Тойотой, а то, что его, Скалона, в этой игре с самого начала использовали как пешку. В это он поверить не смог и потребовал доказательств.

– Пожалуйста, – сказал Скоков, вытаскивая из кармана предсмертное письмо Карнаухова. – Это копия. Оригинал – в прокуратуре, у следователя Благонравовой.

– «Я не верю никому, я верю только в то, что все люди – мерзавцы!» Знаете кто это сказал? – спросил Скалон, возвращая Скокову письмо. – Царь Александр Первый.

– Наверное, у него были на то основания.

– Теперь они есть и у меня. Что вы хотите?

– Чтобы вы сделали ответный ход – сыграли ва-банк.

– А это не равносильно выражению «сыграть в ящик»?

В ложу вошли чем-то возмущенная Марина и Яша.

– Нет, это безобразие! – с ходу выпалила Марина. – Вы даже не представляете, что творят в буфете эти новые русские… Они хлопают шампанским, как мелкие шулера, они курят, они не выбирают выражений! Один так вообще обнаглел, спрашивает: «Мадам, вы не будете возражать, если я выпью за ваше здоровье?» Спасибо Яше! Яша ему ответил, чтобы он пил за свое, которое у него уже кончилось!

– Где ты, там и приключения, – вздохнул Скалон.

– Можно подумать, что ты их избегаешь. Яша, открывай шампанское!

Скалон бросил на жену укоризненный взгляд.

– Я хочу, чтобы ты проснулся, – отрезала Марина. – Семен Тимофеевич, я его не узнаю, последнее время он похож на рыбу, которая уже немножко… пахнет! Вы слышали этот анекдот?

– Марина! – воскликнул Скалон.

– Ты сам мне его рассказывал, – отмахнулась Марина. – Слушайте… Один биндюжник продает на Привозе рыбу: «Живая рыба! Покупайте живую рыбу!» Подходит господин в шляпе. Присматривается: «Послушай, у нее же глаза закрыты». «Она дремлет». Господин принюхивается: «Послушай, она же пахнет». «Поц, а ты за себя ручаешься, когда спишь?»

Яша от смеха расплескал шампанское. Марина легким наклоном головы простила его.

– Господа, сделайте так, чтобы мой муж проснулся.

– Скаковую лошадь может разбудить только удар колокола, – сказал Скоков.

– Я его уже слышу. – Скалон принял из рук Яши пластмассовый стаканчик с шампанским, выпил и сжал пальцы в кулак – стаканчик превратился в бесформенную массу.

Для проникновения в банду Тойоты Перцов решил использовать картежного шулера Ефима Кирилловича Гурина по кличке Валет…

До революции игроки международного класса именовались «червонными валетами» и так же, как и международные карманные воры – марвихеры, были хорошо известны за рубежом. Молодое советское государство закрыло границу на замок, и карточный бизнес в России на долгие семьдесят лет заглох, увял, как цветок, оставшийся без ухода. Но после перестройки, когда дунуло свежим ветром, снова распустился и обрел международные связи.

Ефим Кириллович Гурин, как и многие другие гонщики экстра-класса, всячески укреплял эти связи, за что вскоре и заработал кличку Валет. Одевался он не броско, но со вкусом, соответственно своему положению – светло– или темно-серый (в зависимости от сезона) костюм, защитного цвета рубашка, дорогие запонки. В общем, если учесть вечно улыбчивое выражение его скульптурного лица, впечатление он производил самое что ни на есть благоприятное.

Выбор Перцова был далеко не случаен. Во-первых, Ефим Кириллович одно время работал вместе с его братом (в поездах дальнего следования гонщики, чтобы быстро и качественно обобрать клиента, объединяются, как правило, в бригады), они, правда, не поладили, но повод для знакомства – лучше не придумаешь, а во-вторых, Ефим Кириллович хорошо знал людей, работающих на Тойоту, что довольно существенно, если желаешь выйти на самого Тойоту.

Как и ожидал Перцов, Ефим Кириллович звонку не удивился, даже больше – обрадовался и, не откладывая дела в долгий ящик, предложил встретиться в ресторане «Семь сорок», где за ним на три года вперед был забронирован столик, который он выиграл в карты у хозяина ресторана Михаила Викторовича Магнера, и где он всегда себя чувствовал свободно, раскованно и в полнейшей безопасности.

Ефим Кириллович занял угловой стол, откуда хорошо просматривался весь зал, приветливо улыбнулся подошедшему официанту.

– Федор, у меня встреча, так что, если будут спрашивать, проводи к моему столику.

– Значит, накрывать на двоих?

– Да.

– Спиртное?

– Ты же знаешь – я не пью.

– А гость?

– Я и забыл… Водки. Только…

– Я понял. Из личных запасов. – Щедрость и услужливость Федора объяснялись просто: Ефим Кириллович хоть и не платил за столик, но чаевые кидал щедрые – иногда превышающие заказ.

Перцов, рослый, крепкого телосложения мужчина лет тридцати пяти, появился минут через десять. Он был в белоснежном кителе офицера торгового флота, эффектно подчеркивающем загорелость его крупного мясистого лица, которое являлось точной копией физиономии Слепнева.

– Теперь я верю, что вы братья, – сказал Ефим Кириллович, пожимая Перцову руку. – Водочки выпьете?

– Если играть не будем, выпью.

Ефим Кириллович озадачился: не хотелось признаваться, что только исключительно по этой причине он и согласился на встречу.

– А у вас есть желание?

– Выпить?

– Сыграть.

– Возникло, – сказал Перцов и с разрешения хозяина принялся уничтожать закуску – огурчики, помидорчики, осетрину холодного копчения.

– По телефону вы мне сообщили, что имеете пару вопросов, – проговорил Ефим Кириллович. – Но прежде, чем вы их зададите, я хотел бы сам спросить…

– Я понял вас, – сказал Перцов. – Володя влез в карты под чужой фамилией…

– Чтобы свою не позорить?

– Именно.

Ефим Кириллович выпил стакан боржоми.

– Можешь задавать свои вопросы, – сказал он, переходя на «ты».

Перцов отложил в сторону вилку.

– Вам известно, кто убил моего брата?

– Хочешь отомстить?

– Второй вопрос: за что?

Ефим Кириллович сделал паузу, во время которой тщательно изучил татуировку на тыльной стороне ладони Перцова.

– В лагере кололся?

– В Доме.

– Статья?

– Непреднамеренное убийство, – усмехнулся Перцов. – У меня автомат случайно выстрелил.

– Тогда поймешь… Его на сходняке приговорили.

– За что? Он же с вами работал.

– А в перерывах своих трахал! У него крыша от жадности поехала, – зло проговорил Ефим Кириллович. – Вы что, в детстве плохо жили?

– Какое это имеет значение? – удивился Перцов.

– Прямое. Иногда у ребят из бедных семей вырабатывается на этой почве комплекс, и они, достигнув зрелого возраста, начинают заглатывать все, чего им не хватало в детстве. Для них деньги – все! Мать родную продадут!

– Я за ним этого не замечал, – сказал Перцов. – Но человек он был азартный, жадный до игры.

К столику тенью скользнул официант.

– Ефим Кириллович, вас к телефону.

– Спасибо. – Гурин извинился перед гостем, встал и вслед за Федором прошел в кабинет метрдотеля.

– Я вас слушаю.

– Здравствуй, Фимочка! – раздался веселый голос Михаила Викторовича Магнера. – Я нарисовал на тебя огромный зуб!

– Я тебя обидел?

– Очень. Зашел и даже не поздоровался.

– У меня деловое свидание.

– Фима, прости, что влезаю в твои дела, но… Тебе хоть известно, с кем ты за столом сидишь?

– С братом Слепня.

– Собираешься играть?

– Все зависит от настроения.

– Маленькая справочка: он Таксиста на сорок лимонов сделал.

– Молодец! – одобрил Ефим Кириллович. – Что еще?

– Можешь меня с ним познакомить?

– Зайди, когда мы будем играть. – Ефим Кириллович положил трубку и погрозил Федору кулаком.

– Твоя работа?

– Извините, Ефим Кириллович, но этого человечка хозяин третий день ищет.

– Зачем?

– Не ведаю.

– Не врешь?

– Клянусь! – Федор истово перекрестился. – Узнаю – доложу.

Ефим Кириллович протянул ему стотысячную бумажку и вернулся к столу.

– Горячее еще не подавали?

– Как видите… – Перцов развел руками и улыбнулся. Он чувствовал легкое, пьянящее возбуждение, которое испытывал всякий раз, когда отправлялся на заведомо опасное, рисковое дело. Пока все шло по строго намеченному плану. Ефим Кириллович им заинтересовался и притащил в ресторан. Здесь его быстренько вычислили и обложили. Ну, а раз обложили, значит, все в порядке, скоро начнут беседовать – прессовать! Кто? По всей вероятности, один из приближенных Тойоты.

Федор принес солянку из осетрины, кинул взгляд на нераспечатанную бутылку водки и, удивленно оттопырив нижнюю губу, спросил:

– Убрать?

– Спиртным командует гость, – ушел от прямого ответа Ефим Кириллович.

– Уберите, – сказал Перцов, принимаясь за солянку.

– И тащи второе, – добавил Ефим Кириллович. – Кофе не заказывай – в баре выпьем.

Федор с достоинством поклонился.

За два часа Перцов проиграл двенадцать минимальных зарплат российского гражданина, бросил карты на стол и скрестил перед собой руки. Ефим Кириллович жест понял – «Хватит», – удивленно вскинул брови и спросил:

– Отыграться не хочешь?

– Мне карта сегодня не идет, – отмахнулся Перцов. – А потом… Я думаю, вы удовлетворили свое любопытство.

– Удовлетворил. Не хочешь прокатиться по Европе?

– Я не профессионал, Ефим Кириллович. Любитель.

– Для любителя ты играешь слишком сильно – спокоен, выдержан, умеешь просчитывать варианты. А что проиграл… Так это, по-моему, входило в твой план. Чего ты хочешь?

– Я дал слово отомстить за брата, и я это сделаю.

– Не советую.

– Это угроза?

– Повторяю: дружеский совет. И даю я его тебе только потому, что ты мне симпатичен.

В дверь коротко постучали. Ефим Кириллович крикнул: «Войдите!» – и в номер с радостным возгласом вкатился Михаил Викторович Магнер.

– Фимочка, глазам не верю!

И начался спектакль.

Михаил Викторович крепко пожал Перцову руку и, узнав, что игра окончена, пригласил дорогих гостей к себе в кабинет.

– Это событие надо отметить, – сказал он, продолжая похлопывать приятеля по плечам. – Фимочка, ты не против?

– Против. Ты прекрасно знаешь, что у меня больная печень и алкоголь мне противопоказан.

– За компанию посидишь. За компанию, говорят, и жид удавился. Посидишь?

– В другой раз.

Они вышли в коридор, и Перцов сразу же увидел двух мордоворотов в спецназовской форме и направленные на него стволы. Но не удивился: что-то вроде этого на закуску и ожидал. Спросил шутливо:

– Охрана?

– Общественного порядка, – хихикнул Ефим Кириллович. Он приложил ладонь к сердцу и галантно поклонился. – Господа, желаю приятно повести время!

– Спасибо, – сказал Михаил Викторович, поворачиваясь лицом к Перцову. – Пошли?

– Под конвоем я ходил только в лагере.

– Где?

– В исправительно-трудовой колонии номер сто сорок восемь дробь восемь, город Альметьевск, Татария.

– Молодой человек, не юродствуйте! Я пригласил вас в гости…

– Тогда и ведите себя достойно, как подобает хозяину солидного дома, – перебил Перцов. – А вы… Вы опустились до уровня районной ментовки!

– Ты мента из себя не строй, – процедил Михаил Викторович, от злости переходя на «ты». – Был бы ты мент, мы выпили бы с тобой бутылку коньяка и разошлись, как в море корабли – каждый своим курсом.

«Они меня за суку держат, – догадался Перцов. – И виноват в этом Таксист – подставил меня как ссучившегося вора».

Он тихо выругался и полез в карман за сигаретами.

– Закуришь у меня в кабинете, – остановил его Михаил Викторович. – Пошли.

– Я сказал: под конвоем не хожу.

– Это охрана.

– Для вас – охрана, для меня – конвой! – Перцов сжал губами сигарету, но охранник, сделав стремительный шаг навстречу, выбил ее.

– Тебя предупредили: курить нельзя.

– Извини. – Перцов сделал вид, что разворачивается лицом к Магнеру, и во время разворота коротко и сильно, без замаха ударил охранника ребром ладони по сонной артерии. Тот рухнул, будто ему подрубили ноги. Перцов подхватил автомат и направил его на второго охранника. – Не дергайся!

Охранник на мгновение замер, и Перцов, воспользовавшись этим мгновением, бросил ему автомат. Тот поймал его свободной левой рукой и оказался безоружным – в руках по автомату, а действовать ими можно только как дубинками.

– Вот теперь это охрана, – рассмеялся Перцов. – Теперь я согласен топать хоть на край света. Пошли?

Боевики Тойоты были прекрасно подготовлены, ибо занимался с ними бывший офицер КГБ, владеющий всеми видами стрелкового и холодного оружия, приемами рукопашного боя и силового задержания. Михаил Викторович не раз посещал эти занятия и кое-чему научился, поэтому, когда Перцов вырубил охранника, он мгновенно признал в нем профессионала. Подумал: «А может, действительно мент?»

Михаил Викторович наполнил рюмки и посмотрел на гостя, удобно расположившегося в кресле по другую сторону стола, но уже без всякой враждебности, скорее с любопытством, которое испытывает любой профессионал, столкнувшись с непонятным явлением.

– Твое здоровье… Дмитрий Васильевич!

– Спасибо.

Они выпили. Михаил Викторович прожевал дольку лимона и неожиданно спросил:

– Кто был смотрящим зоны?

– Вор в законе Дымов по кличке Дым.

– Почему ты откинулся раньше срока?

– Я не придерживаюсь воровских традиций. Сидеть от звонка до звонка – занятие малоприятное.

– Чем жил на воле?

– Наркоту возил.

– Куда и откуда?

– Из Средней Азии в Кемерово, Омск, Новосибирск.

– Кто дело вел?

– Мурат Хаджиев. Авторитетный мужик, но я с ним не поладил…

– Из-за чего базар вышел?

– Однажды нас кто-то подставил… Хаджиев решил, что виноваты «русаки» – братва из Омска, собрал сходняк, и ребят приговорили. Я попал в группу исполнителей, но мочить своих у меня желания не было, и я свалил. В Хабаровск. Там и обитал последнее время.

– У кого?

– Добровольского. Кличка – Туз.

– Он картежник?

– Мы с ним на пару и крутились.

– Дальше.

– Дальше – непонятка. У Туза замочили в Москве мать. Туз помчался в столицу, чтобы выяснить – кто? И выяснил – самого замочили. Затем убрали моего брата, который имел с ним какие-то дела…

– И тогда в столице объявился ты…

– Верно! – воскликнул Перцов. – Нашел Валета, реши встречу отметить, пришли в ресторан к его дружку по кличке Спрут, а Спрут, словно белены объелся, щупальцы выпустил! – Перцов плеснул себе в стакан коньяка. – Ваше здоровье, Михаил Викторович!

«Похоже, парень правду говорит…»

– Спасибо. За каким чертом ты Таксисту на хвост сел?

– Так с чего-то надо было начинать.

– Надо, – согласился Михаил Викторович. – А зачем с ним в банк мотался?

– Вы в курсе, что он мне сорок лимонов засадил?

– Известно.

– Так вот, не понравилось мне его поведение – крутит, вертит, менжуется, на жалость бьет… Думаю, что-то здесь не сходится… Решил проверить… Точно! Бабки-то казенные, из общака, дурак бы только не смекнул. Я смекнул и начал торговаться. Забирай, говорю, свои бабки, а мне имечко шепни, исполнителя.

– Шепнул?

– На сходняке, сказал, порешили. А кто – молчит.

«Удачный расклад, – подумал Михаил Викторович. – Если я козырну, Таксист покойник! А этот паренек себя кровью повяжет. И тогда можно спать спокойно».

– И никогда не скажет.

– Почему?

– Потому что молчать выгодно. Сообразил?

– Ловко! – Перцов потянулся за стаканом. – Вы мне его отдадите?

– Отдам, – после продолжительного молчания проговорил Михаил Викторович. – Но прежде я должен тебя проверить. Имею право? Имею. А ты сейчас поедешь с моими ребятами на дачу…

– Извините, – перебил Перцов. – А что я там буду делать?

– Отдыхать. Если все сказанное тобой правда, мы продолжим разговор. Но… уже без Таксиста. Договорились?

– Дача с удобствами?

– Санаторий, – улыбнулся Михаил Викторович. – И обслуживающий персонал на уровне – блондинки с высшим образованием!

ГЛАВА VI

Виктор Панкратович Можейко в пятьдесят два года завел любовницу, молодую симпатичную девчонку с легкой танцующей походкой. Грех? За этот грех, пожалуй, даже соседи не осудят. Может, лишь какой-нибудь завистник сгоряча вслед бросит: «Седина в бороду, бес в ребро». На этом пересуды и кончатся: все ясно, как божий день. А вот как объяснить поступок Тани Благонравовой, которой исполнилось двадцать три года и которая вместо того, чтобы спать с любимым человеком, связалась с мразью, какой свет не видывал? Абсурд? Полный. Ни логики, ни смысла. То есть смысл был и расчет присутствовал, но этот расчет в результате обернулся фразой, которую произнес по случаю Николай Семенович Лесков: «Положение хуже губернаторского». А случай произошел такой… Однажды губернатор, будучи в гостях у знакомого помещика, крепко выпил и остался ночевать. Ночью захотелось в туалет. Встал, спьяну в анфиладе комнат заблудился и попал в детскую. Что делать? Терпеть больше сил нет. Он взял на руки ребенка, оттащил к себе в комнату, вернулся и написал ему в кровать. Когда возвратился, то к своему ужасу увидел, что ребенок в его постель накакал…

Люди нравственные, люди чести и долга, как правило, легко переносят физические страдания, но когда дело касается душевных мук – собственной измены или измены близкого им человека, – они порой не выдерживают и ставят точку – уходят из жизни, предпочитая смерть позору. Не выдержала, не рассчитала своих сил и Таня Благонравова. Решение покончить с собой пришло к ней ночью, когда она, мучаясь от бессонницы, поняла, что Климов никогда ее не простит – не сумеет, не сможет.

Утром Таня, проводив мать на работу, надела свое лучшее платье, позавтракала, достала из сумочки пистолет, который вручил ей Климов, узнав, в каких отношениях она с Можейко, положила его на стол и, глядя на него зачарованными глазами, принялась сочинять предсмертное письмо, адресованное, естественно, Климову. «Он поймет, – решила она. – Должен понять».

Через час письмо было написано. Таня внимательно перечитала его и осталась довольна: никаких упреков, ни малейших обид – голая констатация фактов и собственной глупости, за которую необходимо расплачиваться. Она сунула его в конверт, заклеила и положила на самое видное место – на середине стола. Затем взяла в руки пистолет, сняла с предохранителя и пошла в ванную, решив, что в комнате это делать не следует. Когда Таня была уже на пороге, зазвонил телефон. Она остановилась, тряхнула головой, словно выбираясь из гипнотического сна, повела взглядом и вернулась к столу.

– Я вас слушаю.

– Благонравову будьте любезны.