Текст книги "Искатель, 1998 №1"

Автор книги: Павел Молитвин

Соавторы: Юрий Маслов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

– Понятно, – сказал Скоков. – Вы в курсе событий?

– Со слов Маши.

– И что вы по этому поводу думаете?

– Думаю, что это недоразумение. В момент убийства Гриша был у меня – это могут и девочки подтвердить, Маша – на работе. Она мне звонила.

– А покойного вы хорошо знали?

– Слышал много, но ни разу не видел.

– А с Машей давно знакомы?

– Давно.

– Расскажите, где, когда и при каких обстоятельствах вы с ней встретились.

– В Омске. На гастролях. Я тогда работал у Быка.

– У кого?!

– Извините. У Скалона. Бык – это кличка. Так мы его прозвали за характер: что задумает, расшибется, но сделает.

– Скалон играл в карты?

Не ожидавший подвоха Решетов ответил утвердительно. Затем подумал и, усмехнувшись, добавил:

– Но никогда не зарывался.

– По маленькой играл?

– Да, в свое удовольствие.

– Понятно, – сказал Скоков. – А теперь, Вадим, постарайся вспомнить фамилии людей, с которыми Скалон играл в карты.

– Меня к столу не приглашали – в людской обедал, на кухне. – Решетов нервно покрутил державшуюся на одной нитке пуговицу и, подумав, оторвал ее и спрятал в карман. – А вот как помочь вам – знаю.

– Ты не мне поможешь – своим друзьям.

– Но у меня условие, – сказал Решетов, не обратив на реплику Скокова абсолютно никакого внимания.

– Выкладывай.

– Я назову вам фамилию человека, который довольно часто играл с Быком и который прекрасно знает круг его знакомых, если вы дадите мне слово…

– Даю, – прервал его Скоков, мгновенно сообразивший, чего желает Решетов. – Я тебя не видел и ничего не слышал.

– Я верю вам, – сказал Решетов и, помолчав, коротко выбросил: – Илья Григорьевич Блонский.

– Это… отец Гриши?!

– Да.

– Ну и семейка! – Скоков достал сигарету и долго мял ее, не скрывая, что услышанное явилось для него полной неожиданностью – выстрелом над ухом, который моментально вызвал массу вопросов, требующих незамедлительных ответов.

Решетов угадал его состояние и, явно любуясь произведенным эффектом, спросил:

– Удивлены?

– Есть немного. – Скоков выбросил измочаленную сигарету, достал новую и, прикурив, сказал: – Вадим, одну карту я уже знаю – тройка, но чтобы выиграть – помочь твоим друзьям, я должен знать и остальные…

Решетов расхохотался.

– Семерка, туз… Об этом еще Александр Сергеевич на весь мир растрезвонил!

– Германн схватил даму и проиграл. Я проиграть не имею права. Не имею! – повторил Скоков. – В моей игре ставка – жизнь!

– Вас интересует старик Блонский?

– Да.

– История эта длинная, так что пройдемте в дом. – Решетов поднялся на крыльцо и распахнул дверь. – Прошу!

Скоков двинулся было вслед за хозяином, но вдруг, словно что-то вспомнив, остановился и задумчиво посмотрел в сторону баньки, контуры которой едва пробивались сквозь зелень листвы.

– Ты его предупредил о моем приезде?

– Конечно.

– И несмотря на это он продолжает пить… Почему?

– Час назад этот же вопрос задал ему я…

– И что он тебе ответил?

– При общении с ментами надо быть естественным, как животное, иначе они тебя заподозрят в том, что ты и сроду не вытворял.

«Фраза, – подумал Скоков. – Красивая фраза. А что за ней? Наверное, этот сукин сын сотворил такое, что ему и трезветь не хочется».

Журналисты частенько пишут: потомственный сталевар, потомственный рыбак, хирург… отдавая таким образом дань уважения человеку, который, с детства впитав и постигнув все премудрости отцовской науки, достойно и профессионально занимается своим делом, но они сразу же начинают чесать затылок, когда речь заходит о сыне… допустим, артиста. Здесь им на ум приходит только одно: по блату устроили. Ну, а уж если услышат: потомственный игрок… В этом случае они издают звук, похожий на мычание, или вообще немеют, не зная, каким образом прокомментировать данное словосочетание.

Гриша Блонский был потомственный игрок – шесть поколений играли до деда, играл дед, отец. Играли азартно, презрев царские запретные указы, невзирая на чины и занимаемые должности. По воспоминаниям, дед Ильи Григорьевича Блонского помог Коле Некрасову (да-да, уважаемый читатель, тому самому, который писал: «Вчера, в воскресный день, зашел я на Сенную, там били женщину кнутом, крестьянку молодую…») проиграть в карты «Современник», и последний пустился в бега – смотался за границу, долго бедствовал (на стихи и поэмы не проживешь), но к сорока годам отыгрался и стал одним из богатейших людей России – купил имение с померанцевыми рощами, выписал из Англии собак и ружья, увел чужую красавицу-жену, посадил «на вексель» самого министра финансов господина Абаза.

Григорий Ильич Блонский проиграл родовое поместье в Саратовской области и конюшню с дюжиной знаменитых орловских рысаков.

Дед Григория, полковник Добровольческой армии Деникина, при бегстве из Новороссийска проиграл свое место на покидающем порт пароходе и остался в России, о чем впоследствии, правда, никогда не жалел.

Отец, кандидат физико-математических наук, дружил с Игорем Кио, Александровым, Ворониным, Николаем Гутаровым по кличке Бабай, Мариком Рабиновичем и другими известными российскими каталами. По вечерам, после трудов праведных, они собирались у кого-нибудь на квартире и предавались любимому занятию – играли. До рассвета. Однажды Воронин раздел Кио, а потом прошел слух, что сам просадил миллион (зарплата в те времена колебалась от ста двадцати до ста восьмидесяти рублей в месяц) Александрову. Через неделю Блонский по кличке Горе (проигрывая, он всегда причитал: «О горе мне!») обул Александрова и попал под Марика Рабиновича. Последний взял солидный куш, купил машину и поехал кутить в Сочи. По дороге разбился. Поговаривали, что его догнал кто-то из проигравших…

Продолжил славные традиции своего рода и Гриша – не подвел, так сказать, поддержал честь фамилии. Причем слово «не подвел» в данном случае можно с полным на то основанием взять в кавычки, ибо Гриша всегда помнил: главное в жизни – образование и работа, поэтому он пошел по стопам отца – с отличием окончил Автомеханический институт, аспирантуру, а вот применить на практике свои познания, к сожалению, не успел: началась перестройка, и жизнь потекла по совершенно другому руслу. Примерно треть друзей Гриши Блонского умотала за границу – в Германию, Штаты, продав мозги тем, кто знал их истинную стоимость, вторая треть, попав под колеса рыночной экономики, занялась бизнесом и вскоре прогорела, остальные… Остальные просто остались не у дел, ибо делать деньги из тех же денег было тошно и противно.

Остался у разбитого корыта и Гриша – ни друзей, ни работы и ни малейшей перспективы получить в ближайшем будущем какую-либо работу. В груди, как заноза, сидела боль за похороненную государством фундаментальную науку, щеки горели от стыда за правительство, которое с ловкостью шулера сдало карты таким образом, что весь народ, поверив в приватизацию, остался в дураках, а в голове скворчонком стучала единственная мысль: как в таком положении выжить? Стучалась, стучалась и достучалась: «А не сыграть ли в подкидного?» Зря что ли папочка обучил его всевозможным фокусам? Он ведь умеет метить колоду и на свист, и на щуп, и на глаз, умеет заряжать, трещать, передергивать – любая карта ляжет в нужный момент в прикуп. Да и голова у него варит: считает варианты не хуже бездушного компьютера. А обыгрывать есть кого! Нынче скороспелых миллионеров развелось больше, чем поганок в лесу в грибной год. «Так что, дайте в руки мне гармонь…»

– И он взял? – спросил Скоков.

– Взял, – ответил Решетов.

– Чем вы сейчас занимаетесь?

– Лично я веду переговоры с клиентами – умасливаю: ведь если концерт не состоится по нашей вине, то мы обязаны будем выплатить неустойку. А это довольно кругленькая сумма.

– Услугами какого банка пользуетесь?

– «Лира».

– Бухгалтер?

– Маковеева Нина Ивановна.

– Моим сотрудникам, возможно, захочется с ней поговорить, так что предупредите ее…

– Документация у нас в полном порядке. – Решетов пожал плечами. – Но если вы желаете…

– Желаю. – Скоков еще раз внимательно осмотрел «горницу», в которой они сидели, – стены, обитые вагонкой, отливают мягким желтоватым цветом, батареи, работающие от газового отопителя, забраны деревянной решеткой, пол застелен теплым линолеумом «под паркет», окна большие, светлые, а за ними – яблоневый сад… – и подумал, что именно в таком, деревенском доме на свежем воздухе, ему хотелось бы дожить свой век. – А сейчас я хочу побеседовать с Гришей. Проводите меня к нему.

Картинка, которую увидел Скоков, войдя в предбанник, могла бы, пожалуй, поразить воображение любого советского человека: вдребезги пьяный ковбой играет в карты с красивой полуголой девицей – рыжие волосы, зеленые глаза, римский носик, усыпанный замечательными веснушками и большие, налившиеся золотистой спелостью дыни груди. Поразился и Скоков. Но не потому, что никогда ничего подобного не видел, а потому, что его приход проигнорировали – ковбой и полуголая девица, лишь на миг вскинувшая свои зеленые глаза, продолжали самозабвенно резаться в карты.

– Здравствуйте! – сказал Скоков, кашлянув в кулак.

Ковбой – он был в одних джинсах, державшихся на подтяжках, и черной фетровой шляпе – вскинул голову, на удивление легко поднялся и по-гусарски щелкнул босыми пятками.

– Григорий Блонский. А вы, если не ошибаюсь, Семен Тимофеевич Скоков. Верно?

– Верно.

– Присаживайтесь, Семен Тимофеевич. Вот самовар, вот чай… Через пару минут я к вашим услугам.

Скоков отпустил Решетова, прошел к столу и сел на табуретку.

Осторожно сел, ибо всего в каких-нибудь двадцати-тридцати сантиметрах от него пружинисто покачивались груди-дыни.

Девица резким движением головы откинула свалившиеся на лоб волосы, посмотрела на Скокова. Заинтересованно посмотрела, изучающе, как доктор на впервые появившегося в его кабинете пациента.

– Екатерина Матвеевна.

– Бывшая учительница литературы, а ныне – девушка по вызову, – бесстрастно добавил Гриша.

– Почему бывшая? – возразила Екатерина Матвеевна. – Я и сегодня преподаю.

– Простите, что?

– Сексологию.

– А с литературой завязали?

– Маленькая забастовочка: зарплату четвертый месяц не выдают.

– Пика, – сказал Гриша. Они играли в преферанс с болваном.

– Трефа.

– Здесь.

– Бубна.

– Знаете, на что мы играем? – спросил Гриша Скокова.

– Понятия не имею.

– Я хочу, чтобы она преподавала не сексологию, а литературу.

– Врет он все, – улыбнулась Екатерина Матвеевна. – Просто ему понравилось спать со мной. Семь пик!

– Здесь.

– Играй.

Гриша открыл прикуп… Семерка и туз. Масть – пиковая.

– Девять пик.

– Деньги к деньгам идут, – вздохнула Екатерина Матвеевна. – Закрылся?

– И тебя, дочка, закрыл. – Гриша взял ручку, быстро произвел подсчет и торжественно объявил: – Катенька, ты проиграла мне тысячу и одну ночь! А тысяча и одна ночь – это почти три года. Так что, три года ты не имеешь права мне изменять.

– В таком случае все эти три года ты должен меня содержать.

– Кто ж откажется содержать учительницу литературы! – Гриша хлопнул себя ладонью по широкой груди. – А пока… как договорились: раздевайся и – в парилку. Чтобы была чистой, как девственница!

– За это надо выпить!

– Выпьем. – Гриша разлил по стаканам коньяк. – За литературу, подруга!

– За любовь! – Екатерина Матвеевна лукаво подмигнула Скокову, медленными глоточками осушила свой стаканчик, затихла и… Сидела она в джинсах, а встала – голая, прошлась вдоль стола, слегка покачивая бедрами и, распахнув дверь в парную, скрылась, растаяла. Звенел где-то под потолком лишь ее бархатный голосочек:

– Девки, любите меня! Все! Хором!

Гриша хотел было подняться, но Скоков удержал его.

– Не надо. Она специально тебя заводит.

– Вы что, думаете, она мне нравится? – опешил Гриша.

– Думаю, что да.

– Ошибаетесь. Я таким образом искореняю проституцию.

– Блажен, кто верует, – усмехнулся Скоков.

– Я верю.

– А как быть с теми проститутками, которые в шахматы играют?

– Ими пусть Каспаров занимается.

Скоков улыбнулся. Ему нравился этот занозистый парень, и он не скрывал этого.

– Гриша, у тебя, наверное, было очень трудное детство?

– Очень! Я с утра пел: «Взвейтесь кострами синие ночи, мы, пионеры, дети рабочих…» А я – дворянин!

– Несмотря на это я задам тебе несколько вопросов… Слепнев… Что он из себя представляет?

– Я его биографию не изучал.

– Гриша, я повторю то, что уже говорил твоей жене и твоему другу Решетову: если я это дело не раскручу, то на Петровке подставят вас – тебя или твою жену. Устраивает такой вариант?

– Нет.

– Тогда давай без выкрутасов.

– Хорошо. Только я не так уж много знаю, как вы думаете.

– Что я думаю, я скажу тебе в конце разговора.

Гриша скептически хмыкнул и уставился в пол.

– Слепнев – профессиональный катала. Появился он на горизонте около года назад и начал стабильно и планомерно обувать всех подряд – кто под руку попадется. Дошла очередь и до меня. Мы столкнулись с ним в одном грязном катране, куда авторитеты обычно не заглядывают. Меня это насторожило. Впрочем, не только меня – многих, ведь у нас как, авторитеты катают с авторитетами, гусары – гонщики, майданщики работают в ресторанах, поездах дальнего следования, на вокзалах, скверах… А этот – с кем попало и где попало.

Ну ладно, сели мы с ним за стол. Сперва тянули поровну, но потом он стал постепенно перетягивать. В чем дело, думаю, ведь играем-то честно…

– Извини, – перебил Скоков. – Честно… Это как?

Гриша взял колоду, перетасовал, сделал трещотку.

– В очко играете?

– Умею.

Скоков набрал двадцать и остановился. Сказал:

– Хватит.

Гриша добрал две карты, вскрыл их, и Скоков увидел то, что и ожидал увидеть – дама, семерка, туз.

– Очко, – сказал Гриша. – И так будет всегда, если я играю с дилетантом.

– То есть со мной, – озадаченно проговорил Скоков.

Гриша кивнул и вытащил из ящика, который стоял под лавкой, бутылку коньяка.

– Если я играю с дилетантом, то да, я – мошенник. Это даже не игра – честный отъем денег у населения, как говорил небезызвестный вам Остап Бендер. А вот когда за стол садятся два профессионала… Здесь уже ловкость рук и всякие там примочки не помогут. В ход идут другие козыри – умная голова, память, выдержка. – Гриша разлил по стаканам коньяк и задумчиво произнес: – Вот этой самой выдержки мне иногда очень и очень не хватает. – Он сделал глоток, закурил и продолжал: – Так вот, я решил Слепня проверить… Взрезал новую колоду и уже на второй сдаче сделал заклад – положил ему в прикуп семерку и туза. С этими картами он выигрывал, с любыми другими – летел. Он взял прикуп, и я понял, что у него феноменальная память: все пятьдесят четыре рубашки он запоминал с первой раздачи.

Здесь бы мне дураку и остановиться, сказать: «Стоп, Гриша, приехали», но я уже завелся, и он обобрал меня до нитки… Тошно, конечно, но что поделаешь, такова спортивная жизнь: сегодня – пусто, завтра – густо. Собрался я было домой, но… Подкатывает ко мне Машка и спрашивает: «Отыграться хочешь?» «Естественно». «Тогда на меня поставь». Можете такое представить?

– Нет.

– И я не смог. Что к чему я сообразил ровно через неделю, когда она домой притопала… Оказывается, ей этот фрайер очень понравился!

Гриша выпил, закусил колбасой, и Скоков поразился произошедшей в нем перемене: только что еле на ногах держался и вдруг – трезв, как стеклышко. Лишь наркотически блестят глаза да мелко подрагивают кончики длинных, музыкальных пальцев.

«Переживает», – подумал Скоков и, чтобы вернуть разговор в прежнее русло, спросил:

– Она поняла, что ты ее раскусил?

– Не знаю. Скорее всего нет: я дураком притворился.

– Ты ее любишь?

– Она меня устраивает. И я ее. – Гриша махнул рукой. – В общем, с тех пор мы стали друзьями, решив, что глупо разбегаться, когда вопрос стоит о выживании. Вдвоем выжить легче.

– Это верно, – вздохнул Скоков и подумал, что разобраться в чужих семейных отношениях гораздо труднее, чем переплыть в половодье речку – захлебнешься. – В этот раз ситуация повторилась?

– Да. С той лишь разницей, что мы играли у меня дома.

– А где ты его встретил?

– В казино «Максим». Встретил и пригласил домой, надеясь отыграться.

– На что ты рассчитывал? На фарт?

– Фарт – это для идиотов. Просто желание вспыхнуло, азарт захлестнул. – Гриша задумался. – Я недавно перечитывал письма Достоевского, в одном из них автор «Игрока» признался, что он, спустив все до копейки, «буквально испытывал острое чувство оргазма». Наверное, и я был близок к этому…

– Проиграв, ты уехал на дачу к Решетову?

– Да.

– Что дальше?

– Вечером следующего дня меня разыскал Спицын и сообщил, что приключилось у меня дома…

Скоков подлил себе из самовара чайку, задумчиво потер ладонью щеку.

– Почему киллер решил убрать Слепнева именно в твоей квартире? Он что, лучше места не нашел?

– Я сам ломаю голову над этим вопросом – засыпаю и просыпаюсь с ним, а ответить не могу.

– Может, ты насолил кому и тебя решили подставить?

– Нет, я – чистый. Не дрался, не ссорился, даже никого по матушке не посылал.

Скоков качнулся вперед и доверительно прошептал:

– Гриша, ты ведь немножко актер, немножко психолог, поэтому должен знать, что неприязнь бывает и скрытая, тайная, например… как у тебя к Быку.

– А я не общаюсь с ним, и потом моя неприязнь к нему сложилась из-за его отношения к Машке.

– А какие между ними отношения? Расскажи…

Гриша вдруг грязно выругался, хлопнул ладонью по столешнице.

– Так вы думаете, что подставили не меня, а Машку? И что это работа Быка?

– Я просто высказал вслух одну из своих рабочих версий, – пожал плечами Скоков. – А вот насколько она обоснована… это, пожалуй, тебе лучше знать.

– Обоснована, – помолчав, сказал Гриша. – Не буду отрицать: Машка в долгу у Быка. Он помог ей перебраться в Москву: помог с концертами, телевидением, сделал рекламу, имя, но он сделал на ней и бабки. Хорошие бабки! И делает до сих пор.

– Маша платит ему?

– Двадцать процентов с каждого концерта. Он превратил ее в дойную корову!

– Маша не пыталась бунтовать?

– Однажды взбрыкнула, – я ее на это подбил, – но… Удар пришелся в пустоту. Она же не Алла Борисовна, которая может послать Быка за Можай и дальше, она – обыкновенная, а раз обыкновенная – плати! И платит. До сих пор платит!

– Вы документально это можете подтвердить?

Гриша показал кукиш.

– Платежка оформляется как услуги за… организацию концерта, переговоры с телевидением, аренду помещения для репетиций и так далее и тому подобное – не подкопаешься.

– А можно подкопаться?

– При желании все можно.

– Каким образом?

– Когда какая-нибудь певичка отправляется на гастроли…

– Почему «какая-нибудь»? – перебил Скоков.

– А вы думаете он одну Машку доит? У него таких телок – стадо? Он весь шоу-бизнес контролирует!

– Ты не преувеличиваешь?

– Я по математике в школе пятерку имел, – хмыкнул Гриша и, загибая пальцы, принялся перечислять фамилии эстрадных певиц, чье молоко Скалон пил уже многие годы. Закончив перечисление, он сжал пальцы правой руки в кулак и убежденно проговорил: – Эти телки принесли ему целое состояние. Зеленью!

– Допустим, – кивнул Скоков, и лицо его приняло равнодушное, почти скучное выражение – слышал, мол, я эти сказки.

– Вы мне не верите? – купился Гриша.

– Верю. Продолжай.

– Так вот, когда одна из этих телок отправляется на гастроли, то впереди нее летят два качка, которые от имени Быка сообщают директору… ну, допустим, Иркутского концертного объединения условия контракта с этой самой телкой. Условия чудовищны, но бедный директор, как правило, соглашается, ибо в противном случае останется вообще без копейки.

– Ловко! – щелкнул пальцами Скоков.

– А по-моему, примитивно. Это же обыкновенный рэкет.

– А зачем колесо изобретать, коли оно давным-давно существует?

– Это верно. – Гриша печально вздохнул и сделал совершенно неожиданный для Скокова вывод: – Ни хрена у вас не выйдет!

– Это почему же?

– Директор будет молчать – у самого рыло в пуху. А если заговорит, то его «снимут с пробега». Теперь я это понимаю.

– Ни хрена ты не понимаешь. – Скоков положил руки на колени и рывком встал. – Мой тебе наказ: до особого распоряжения на московской квартире не появляйся!

– Здесь сидеть?

– А чем плохо? Телефон есть, банька шикарная, учительница литературы – еще лучше!

– Но у меня дела…

– По делам смотайся. Разрешаю. Как только вернешься – позвони. Договорились?

– Договорились.

ГЛАВА III

Корпорация – это система, часовой механизм, выверенный до секунды, работающий круглосуточно и безостановочно, но он сразу же даст сбой, если одну из шестеренок заклинит. И тогда – головная боль, бессонница, кошмары…

В среду вечером Лев Борисович Скалон почувствовал легкое недомогание, связанное с каким-то совершенно непонятным внутренним беспокойством, а затем – острое покалывание в висках. «Может, простудился?» – подумал он и на всякий случай принял таблетку американского аспирина. Не помогло. Лев Борисович чертыхнулся, прошел на половину жены (по разрешению районного архитектора он объединил две смежные квартиры – двухкомнатную и трехкомнатную – в одну) и сообщил жене, что умирает, – артист, он и дома артист!

– И что тебе от меня надо? – спросила Марина, красивая сорокалетняя женщина, которую в Стамбуле могли запросто принять за турчанку, в Риме – за итальянку, а в Москве… По паспорту она считалась русской, отец – чистокровный русак, – но это ее почему-то не устраивало, и она всем говорила, что в ее жилах течет греческая кровь, хотя на самом деле вылетела вместе со своим местечковым акцентом из самого теплого еврейского гнезда – Бобруйска.

– Чаю. С малиной.

– Лева вчера перебрал? – спросила Марина, закончив примерку нового платья.

– Лева вчера думал.

– У кого есть мозги, у того они есть! – Марина приложила ладонь ко лбу мужа. – Температура нормальная. Я думаю, Лева хочет водочки.

– У тебя мозги есть, – мрачно проговорил Лев Борисович. Он выпил стакан «Смирновской», закусил маринованной селедочкой, хватанул чайку и удалился в свой кабинет – шевелить извилинами.

Заслуженный артист Советского Союза Лев Борисович Скалон был вовсе не тем, кем его знала публика. За его осанистой спиной маячили неясные тени – то ли бывших кэгэбистов, то ли воровских авторитетов, то ли проворовавшихся высших армейских чинов, то ли элитных катал, то ли их всех вместе, оптом и в розницу… Но сам он в этом ни за что бы не признался, ибо считал себя самым честнейшим и милейшим человеком на свете, человеком, который несет людям в своих песнях тепло и добро. Ну а что касается маленького бизнеса, который он делал в промежутках между концертами, то здесь жена права: у кого есть мозги, у того они есть!

Первым делом Лев Борисович проверил верхний этаж своего акционерного здания – банк, адвокатскую контору, сеть магазинов. И сразу же нарвался на неприятность. Генеральный директор банка Георгий Степанович Гаврилов, который достался ему в наследство от безвременно погибшего друга Жени Крайникова, крупного предпринимателя и финансиста, сообщил, что его американские партнеры, Воловик и Макашевич, исчезли с горизонта вместе с предоставленным кредитом.

– Ты звонил им? – спросил Лев Борисович.

– В контору. Секретарша ответила, что вернувшись из отпуска, они в тот же день отбыли по делам в Париж. Я в это не верю.

– Почему?

– Лев Борисович, я предупреждал вас: большие деньги через вторые руки крутить опасно.

– Советчиков у меня много…

– Я – генеральный директор! – взорвался Гаврилов. – И мне отвечать, если…

– Успокойся, – резко прервал его Лев Борисович. – Это дело я возьму на личный контроль.

«Пришла беда – отворяй ворота». Лев Борисович набрал номер адвокатской конторы. Спицын, узнав его голос, многозначительно кашлянул и сообщил, что все идет по заранее разработанному плану: очередная партия товара из Парижа благополучно миновала таможню и поступила в магазины.

– Так что, любимый город может спать спокойно, – бодрым голосом закончил он свой доклад, пожелал хозяину спокойной ночи, но трубку не положил – ждал, по-видимому, вопроса и недоумевал, почему этот вопрос ему не задают.

– Ну что у тебя еще? – не выдержал Лев Борисович. – Мерзость какую-нибудь приготовил?

– В квартире Маши Ракитиной произошло убийство.

Наступила пауза. Спицын ждал реакции хозяина: взорвется – стрела попала в цель, нет – ушла в молоко.

– Стас, – помолчав, сказал Лев Борисович, – стрелок из тебя, как из меня балерина, – хреновый? Я к этому делу отношения не имею. Кого шлепнули?

– Володю Слепнева.

– Что за личность?

– Предположительно – карточный игрок.

– Когда это случилось?

– Девятого. Около шести часов вечера.

– Девятого вечером у меня был концерт…

– Я знаю.

– Тогда какого черта ты мне мозги пудришь?

– Лева, ментов интересует не исполнитель – заказчик…

И только тут до Льва Борисовича дошло, что вся эта история – чемодан с двойным дном: кто-то очень умный, узнав о его ссоре с Ракитиной, решил проявить благородство и отомстить за него – знай, мол, сука, свое место!

– Ты думаешь, меня подставили?

– И очень грамотно.

– А сперва, значит, подумал, что это дельце я провернул, так?

Спицын предпочел не отвечать – умел сукин сын держать паузу. Но и Лев Борисович был не лыком шит – умел молчать, думать… вспоминать, пока другие думают…

Они познакомились лет пятнадцать назад, когда Скалон влип с левыми концертами. Порекомендовал Спицына кто-то из знакомых, сказал: «Лева, позвони вечерком этому парню, пригласи в Дом композиторов и… ты забудешь о своих проблемах». Лев Борисович так и сделал, но когда они встретились и он увидел перед собой средних лет мужчину с простецким лицом и бравыми – а-ля Чапаев – усами, то искренне пожалел о содеянном, подумал: «С таким дураком быстрее сядешь, чем выйдешь». Незнакомец, словно угадав его мысли, безмятежно улыбнулся.

– Не волнуйтесь, мил-человек, адвокат – это актер, но работает он не на публику, а на власть. Вы меня поняли?

– Понял, – озадачился Лев Борисович.

– Прекрасно. А теперь поведайте мне, каким образом вы зарабатываете деньги. Только искренне, ничего не утаивая. Таким образом мне будет легче посадить в калошу тех, кто желает посадить вас. – И рассмеялся: ему, видно, понравился собственный каламбур.

Через два дня Льва Борисовича вызвали на Петровку, и он, сработав под Иванушку-дурачка, поведал следователю о своих злоключениях: «Да, выступал, ибо без общения с людьми, без песен жить не могу. Деньги? Иногда платили, но чаще всего пел за «спасибо». Вот вчера, например, был День учителя, я выступал в родной школе… вечер кончился застольной песней – «Подмосковные вечера»… Нет, петь для народа и от имени народа – это большое счастье!»

До суда дело не дошло. Лев Борисович пригласил Спицына на очередной – внеплановый – концерт и после его окончания, когда они возвращались на машине домой, передал ему конверт.

– Это мой гонорар за этот вечер, – сказал он, улыбаясь своей доброй, широкой улыбкой.

– Хороший гонорар! – Спицын спрятал деньги в карман, глубоко вздохнул и удивительно чистым и нежным голосом пропел: «Широка страна моя родная…»

– «Много в ней полей, лесов и рек»… – подхватил Лев Бо-рисович, разделяя радость новоявленного друга.

– Вы меня неправильно поняли, – рассмеялся Спицын. – Периферию надо загружать, мил-человек, а Москву… Москву оставьте для новогодних огоньков и прочих больших праздников. Тогда и вы будете спать спокойно, и милиция: у нее отпадут вопросы к вам. Вы меня поняли?

Лев Борисович переварил мысль, по достоинству оценил и стал планомерно и настойчиво проводить ее в жизнь.

Через полтора-два года вспаханная почва дала урожай. Теперь начальники периферийных концертных организаций, желая с помпой отметить очередной праздник, звонили не в Гос – концерт, а Скалону, и он относился к таким просьбам, как правило, с отеческой заботой и пониманием – присылал восходящих молодых звезд, открытие которых, конечно же, принадлежало ему, и которые в благодарность за это открытие работали на своего учителя, как говорится, не за страх, а за совесть.

Перестройку Лев Борисович встретил во всеоружии – духовно стойким, прилично упакованным, готовым к схватке с любым врагом. Но чтобы сражаться с открытым забралом, необходимо иметь крепкие тылы – защиту, которую мог организовать только опытный юрист. Лев Борисович мгновенно вспомнил Спицына, позвонил ему, пригласил на обед в Дом композиторов, и, когда они встретились, был приятно удивлен: от простецкого вида и бравых – а-ля Чапаев – усов не осталось и следа. Перед ним стоял седеющий, гладко выбритый господин с умным, насмешливым взглядом и крепкой осанистой фигурой.

– Станислав Евгеньевич, я вас не узнаю! – воскликнул Скалон. – Вы ли это?

– Лев Борисович, – сказал Спицын, – я вам уже говорил, но могу повторить еще раз: адвокат – это актер, который работает на… власть. Власть переменилась, переменился и я.

Лев Борисович развел руками и произнес свою коронную фразу:

– У кого есть мозги, у того они есть!

Когда Спицын обстоятельно, со всеми подробностями изложил историю, которая произошла в доме Ракитиной, Лев Борисович сказал:

– Слушай, Стас, а может, мы зря костер раздуваем? Может, вся эта история – чистой воды случайность?

– Нет, Лева, случайностей в таких делах не бывает. – Голос Спицына был настолько категоричен и тверд, что улыбка, на какой-то миг озарившая лицо Льва Борисовича, пригасла, и он вновь крепко задумался.

«Допустим, меня подставили… Что дальше? Менты прискачут к Грише Блонскому – доказывай, мол, свое алиби. Гришка докажет… Но Гришка им и на хер не нужен, им важно выяснить мотив убийства… И здесь этот проклятый Скоков может докопаться до моей ссоры с Машкой… Ну и что? Могу даже приврать, скажу: у нас роман!..»

– Лева, – прервал его размышления Спицын, – а ты не находишь странным, что вы все – игроки…

– Не понял, – сказал Лев Борисович. Но мысль, подхлеснутая словом, уже побежала по кругу – покойник, Гриша Блонский… С Гришей он никогда не играл, а вот с его папочкой, Ильей Григорьевичем, приходилось – не одну ночь за картами просидели…

– … нет ли в этом какой-либо связи?

Лев Борисович услышал лишь конец фразы, но этого было достаточно, чтобы связать воедино обрывки мыслей и установить факт, который, став достоянием общественности, мог бы негативно повлиять на карьеру его друзей. Влиятельных друзей, занимающих ответственные посты в управлении государством. Этого Лев Борисович допустить не мог, ибо превыше всего ценил в жизни преданность и дружбу. Обыкновенную человеческую дружбу.

– Спасибо, Стас. Ты дал мне хорошую пищу для размышлений. До завтра.

– До завтра.

Лев Борисович дал отбой и тут же набрал номер своего старшего сторожевого пса Александра Ивановича Рогова, в задачу которого входила охрана верхнего этажа акционерного здания.

– Что поделываешь? – спросил Лев Борисович.

– Чай пью.

– С малиной?