Текст книги "Искатель, 1998 №1"

Автор книги: Павел Молитвин

Соавторы: Юрий Маслов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

– Коля, ложись!

Крик слился с автоматной очередью. Коля в падении подсек ноги киллеру, упал, прижался щекой к земле. Подбежал Волынский.

– Живой?

– Вроде.

– Что значит «вроде»?

– Живой.

Волынский перевернул на спину киллера, приложил пальцы к шее. Пульс не прощупывался. Он расстегнул рубашку и обнаружил на теле парня два пулевых ранения.

– Я пытался его сбить… – Коля виновато развел руками.

– Ты все сделал грамотно, – мрачно пробормотал Волынский, поднялся и посмотрел на дорогу, за поворотом которой скрылись неизвестный «жигуленок» и бросившийся в погоню Осинец.

ГЛАВА IV

С главным режиссером Молодежного театра Борисом Ильичем Эквасом Родин познакомился, когда раскручивал дело Редькина. Они до того умно тогда поговорили, до того выгодно представили свои профессии, до того понравились друг другу, что желание продолжить знакомство возникло у обоих еще в процессе разговора. Обменявшись визитками, они стали перезваниваться, и в конце концов деловое знакомство переросло в дружбу – Родин с женой исправно посещали по праздникам театр, а Борис Ильич и его знакомые частенько обращались к Родину с вопросами юридического характера.

Родин позвонил Эквасу вечером и спросил, не произойдет ли на Гавайских островах землетрясение, если Борис Ильич уделит ему минут пятнадцать – двадцать своего драгоценного времени.

– Если ваши вопросы будут соответствовать культурному уровню жителей этих островов, то, я думаю, ничего страшного не случится, – не остался в долгу Борис Ильич. – Вы хотите слушать меня живьем?

– Желательно.

– Тогда жду вас завтра в девять тридцать в своем рабочем кабинете. И не опаздывайте – в десять начинается репетиция.

Кабинет Бориса Ильича представлял нечто среднее между фотовыставкой театрального искусства и мастерской художника-декоратора. Чего здесь только не было! Камзолы, костюмы, статуэтки великих монархов, гипсовые маски, старинные часы, фотографии. И все это висело и валялось в таком беспорядке, что у Родина даже слов для сравнения не нашлось.

– Так вас заинтересовали жители Гавайских островов? – спросил Борис Ильич, закуривая трубку.

– Один из его представителей. – Родин вытащил из кейса портрет лоха. – Вам не приходилось встречаться с этим типом?

Борис Ильич мгновенно скис.

– Что он натворил?

– Так вы его знаете? – обрадовался Родин.

– Как же мне его не знать, если он работает у меня. По контракту.

– Как его зовут?

– Перцов Василий Васильевич.

– Что он из себя представляет? В двух словах.

– Провинциальный актер, болезненно самолюбив… Отсюда – замкнутость, подозрительность, в каждом видит конкурента. – Борис Ильич огладил свою красивую, аккуратно подстриженную хемингуэйевскую бородку и печально вздохнул. Так что он натворил?

– Пока ничего. Он просто похож на одного человека, и мне любопытно, кем он этому человеку приходится, – не стал темнить Родин.

Борис Ильич взглянул на рисунок с расстояния вытянутой руки. Сказал:

– Портрет выполнен очень неплохо, профессионально, но мне непонятна одна неточность: у Василь Василича родинки нет, а здесь она – во всей красе. Что вы мне на это скажете?

– А что я вам могу сказать? – развел руками Родин. – Я с Перцовым не знаком.

– Хотите его видеть?

– За этим к вам и пришел.

– Желание выполнимое. – Борис Ильич собрал со стола бумаги и, резко отодвинув кресло, встал. – Сейчас я его к вам пришлю.

– Так он здесь?

– Репетирует, – сказал Борис Ильич, направляясь к выходу. – У вас долгий разговор?

– Не знаю, – признался Родин.

– На звонки не отвечайте. Если захотите смыться по-английски, захлопните дверь. А вечером позвоните. Удачи!

Перцов выглядел довольно респектабельно: свежая рубашка, галстук, замшевая курточка спортивного покроя, под цвет курточки брюки и опять-таки замшевые туфли.

– Садитесь, Василий Васильевич, – предложил Родин.

Занять кресло главного режиссера Перцов не решился, сел рядом, на свободный стул, закинув нога на ногу.

– Чем могу служить?

– Василий Васильевич, у вас есть брат?

– Есть.

– Это он? – Родин указал на портрет лоха, лежащий на столе.

– Это Димка, а Володька пропал без вести, – угрюмо проговорил Василий Васильевич. – Недели полторы назад ушел из дома и не вернулся.

– Вы обращались в милицию?

– Нет.

– Почему?

– Понимаете, я все еще надеюсь…

– Его убили, Василий Васильевич.

Минуту или две Перцов сидел неподвижно, изучая изношенность паркетных дощечек на полу, затем спросил:

– Кто это сделал?

– Мы ищем, Василий Васильевич. И надеемся на вашу помощь.

– Чем я могу помочь?

– В кармане вашего брата нашли документы на имя Слепнева Владимира Николаевича. Каким образом они к нему попали?

– Не знаю.

– А что он игрок, профессиональный игрок вы знали?

– К сожалению.

– Давно он начал играть?

– На первом курсе института.

Углубляться в биографию Перцева-младшего у Родина желания не было – и так все ясно, а вот какую роль сыграл в этой истории лох-Дима, – что лох и Дима – одно и то же лицо, Родин теперь не сомневался, – ему было очень любопытно, и он принялся раскручивать его биографию…

Дедовщина в армии, рост преступности, коррупция в верхних эшелонах власти – это звенья одной, экономической, цепи, лицо страны, отраженное в зеркале. Экономика процветает – в зеркале лицо. Человеческое. Интеллигентное. Экономика развалена – в зеркале морда. Звериная. Клыкастая. Беспощадная. Эту прописную истину Дима Перцов усвоил в Афганистане, когда собственными глазами увидел, во что превратилась некогда могущественная, прекрасно вооруженная и хорошо обученная, дисциплинированная Советская армия, а конкретно – Краснознаменный, орденов Ленина и Суворова II степени мотострелковый полк, в котором ему довелось служить.

Предчувствуя, что дело, скорее всего, кончится цинковым ящиком, офицеры пьянствовали, воровали и мародерствовали, солдаты грабили местных жителей, курили анашу, а накурившись, устраивали драки. Особенно усердствовали старички – солдаты второго года службы. У каждого из них был свой «гарем» – пять-шесть солдат-первогодков, которые выполняли то, что им приказывали. Один, допустим, стирал и заправлял отцу-командиру койку, второй драил за него туалет, третий читал вслух газеты, четвертый… В общем, работенка находилась для всех.

Перцов попал в услужение к ростовчанину Славе Макарову по кличке Макар, красивому племенному бычку – прямо хоть на ВДНХ отправляй!

– Откуда родом? – спросил он, завалившись на койку Перцова после отбоя.

– Москвич.

– О, высокий гость из столицы! – В холодных голубых глазках вспыхнула неприязнь – извечная неприязнь провинциального жителя к обитателю столицы. На чем она зиждется, не знает никто. Может, на зависти? Оттого, что жителям Москвы больше привилегий положено? Или оттого, что по складу ума и характеру москвичи иные, нежели их периферийные российские собратья – истинные, так сказать, русские, кондовые?

– Спортсмен? – задал второй вопрос Макар, похотливо рассматривая загорелую мускулистую фигуру собеседника.

– Любитель, – хмыкнул Перцов. – Восточные единоборства изучал.

– Духи об этом знают?

– Еще нет.

– А что полезного умеешь делать?

Чтобы снять все вопросы, Перцов достал колоду, бросил ее веером, одним движением собрал и показал пару примочек.

– Ловко, – сказал Макар. – Одобряю. Завтра мне травки принесешь. Как это делается, тебе ребятки объяснят. – И пошел, покачиваясь, на свое место.

Перцов приказ проигнорировал. «Обойдешься, – подумал он. – Ты мне ничего не говорил, я ничего не слышал».

Через три дня, ночью, его вырубили ударом табуретки по голове, оттащили в умывальник и жестоко избили. Очухавшись, Дима еле добрался до койки. Следующую ночь он не спал, опасаясь нападения, не сомкнул глаз и вторую ночь, а когда наступила третья, к нему подошел «дед» из Курска Ваня Славин. Сказал:

– Дима, это не люди – суки. Так что смирись, дождись своего часа.

– А когда этот час наступит?

– Сам поймешь, – сказал Славин. – Силенки еще есть?

– Есть.

– Тогда пошли.

– Куда?

– К контрабандистам, – усмехнулся Славин.

Полгода Перцов снабжал Макара травкой и полгода в нем накапливалась, словно вода в отстойнике, бродила и зрела ненависть к этому ядовито-остроумному и жестокому парню, с которым вынужден был вместе спать, есть из одной миски, ходить в разведку, участвовать в боях. Самое смешное, что они вроде бы притерлись друг к другу, да так плотно, что ни один человек, наблюдая за их действиями со стороны, не мог бы сказать, что перед ним – два заклятых врага.

Однажды Макар предложил Перцову покурить. Перцов неожиданно согласился. Согласился не потому, что в нем ослабло чувство ненависти, просто ему захотелось вдруг понять, что испытывает его враг, потягивая анашу. Они вышли из палатки, уединились.

– Держи, – сказал Макар, протягивая Перцову сигаретку. – Вспоминай Москву, девок, которых трахал…

Перцов затянулся. Раз, второй, третий… Приятно закружилась голова, исчезло чувство вины за убитого в бою душмана, провалился куда-то в тартарары омерзительный Макар, а затем сквозь дурман, волнами захлестнувший сознание, появилось лицо любимой девчонки. Он ощутил ее губы, грудь, потянулся к ней и вдруг услышал:

– Поймал сеанс?

Перцов отбросил сигарету, резко встал. Он не мог признаться, что улетел, что полет этот был прекрасен, что он хоть на мгновение отторг его от кошмарной действительности, подарил радость встречи с любимой, покой, счастье, и он с удовольствием продолжил бы этот чудесный полет, но… Эти же чувства, которые несли оправдание содеянному, испытывал и его враг, признаться в этом – значит, простить, простить Дима не мог: ненависть оказалась сильнее.

– Я пойду, – уронил он глухо.

Макар лениво повел рукой – проваливай, мол, дуракам закон не писан.

– А ко мне пришли Рыжего.

– Зачем?

– Отсасывает здорово.

Через три дня Перцов пристрелил Макара…

Они прочесывали дворы, выбивая из кишлака последних душманов, не успевших соединиться с основной группой и уйти в горы. Макар бежал вдоль глухого дувала, как вдруг в одном из промежутков между отдаленными и уже редкими выстрелами услышал едва различимый на слух стон. Он резко притормозил и заглянул во двор.

– Есть кто? – гаркнул Макар, не сводя глаз с небольших подозрительно подслеповатых окон глиняной хибары.

Стон повторился. Макар еще раз внимательно осмотрел двор и в самом дальнем его углу заметил кучу тряпья. Куча шевелилась. Вернее, внутри нее кто-то шевелился. Но кто? Макар, держа на мушке автомата подслеповатые оконца, за которыми могли прятаться не только перепуганные насмерть хозяева, но и застигнутые врасплох бандиты, боком пересек двор, расшвырял сапогом тряпье и увидел… обезображенный труп мужчины. У него были отрезаны уши и выколоты глаза. И отрублены пальцы. А на запястье левой руки, продолжая отсчитывать секунды жизни, как ни в чем не бывало, тикали золотые часы – «Ролекс».

Макар положил на землю автомат, присел на корточки. Опять кто-то застонал, затем скрипнула дверь. Он вскинул голову. В дверном проеме стоял среднего роста мужчина. У него было худощавое, восточного типа лицо и спокойный, может быть, чуть насмешливый взгляд. Секунду-две они смотрели друг другу в глаза. Один – торжествующе, зная, что добыча не уйдет, другой – несколько оторопело, ругая себя последними словами за беспечность: стоило лишь на миг расслабиться, потерять бдительность, контроль за обстановкой и… пожалуйста, получай по заслугам…

Сухо и твердо ударила автоматная очередь. Макар вытаращил глаза, удивленно раскрыл рот: мужчина в дверях, вскинув руки, ткнулся лицом в землю. Не веря в спасение, Макар обернулся и увидел Перцова. Он стоял у ворот и сочувственно улыбался.

– Страшно было?

– Чуть не обоссался, – признался Макар. – С меня бутылка.

– Сейчас обосрешься, – сказал Перцов, меняя магазин. – Часики верни хозяину.

– Себе хочешь взять?

Перцов усмехнулся и нажал на спусковой крючок.

Через два дня Перцова вызвали к командиру батальона. За столом сидел незнакомый подполковник и внимательно просматривал какие-то бумаги в темно-синей папке. Перцов представился, соображая, что бы это могло значить.

– Садитесь! – Подполковник оторвал взгляд от бумаг. – И расскажите мне, пожалуйста, с какой стати вы устроили Макарову самосуд, за что? Только не пытайтесь врать, – строго добавил он. – Я работаю по этому делу второй день, и у меня есть неоспоримые доказательства… Хотите знать какие?

– Да, – ошарашенно пробормотал Перцов, еще не понимая, что этим «да», выдал себя с головой.

– Во-первых, есть заявление Самохина Петра Васильевича. Знаете такого?

– Рыжий из Ленинграда.

– Правильно, – кивнул подполковник. – Рыжий был любовником Макарова, а вы его любовь расстреляли. Он обиделся и накатал на вас заявление, ибо все видел собственными глазами.

– Ну и падла! – выдохнул Перцов.

– Мразь, – согласился подполковник. – Далее. У душмана был израильский автомат «узи», у вас – Калашников. Догадываетесь, какого калибра пульки мы извлекли из груди убитого?

Перцов мрачно кивнул.

– Подведем итог. – Подполковник захлопнул папку. – Итог печальный: преднамеренное убийство. По законам военного времени – вышка. Устраивает?

Греха на себе Перцов, как ни странно, не чувствовал. Не почувствовал он угрозы и в голосе подполковника – так мягко и сочувственно с убийцами не разговаривают. Но что в таком случае ему от него нужно? Признания? Так он признался. Согласен ли он с приговором?

– О содеянном не жалею, – твердо проговорил Перцов. – Гадов надо уничтожать!

Именно такого ответа и ждал подполковник. Два месяца назад ему, работнику КГБ, начальство вменило в обязанность создать сеть секретных агентов для выявления и… физического уничтожения наркоторговцев и прикрывающих их сотрудников МВД. Эта идея родилась в кабинете Андропова, и не с бухты-барахты, а после длительного совещания, на котором один крутой генерал на вопрос председателя: «Почему оперативная работа по борьбе с наркобизнесом зашла в тупик?» – по-военному четко ответил: «Мои ребята вылавливают наркобарыг косяками. Садятся же – единицы: нет законов, суды безмолвствуют, дела рассыпаются, уходят в песок. И так будет продолжаться до тех пор, пока правительство открыто не признает, что наркобизнес – наш враг номер один». «А если не признает?» – спросил Андропов. Генерал хлопнул себя ладонью в грудь. «В таком случае, Юрий Владимирович, чтобы избежать в дальнейшем нареканий, да и вас не подставлять, я буду вынужден отстреливать этих наркобарыг, как зайцев». Ответ был краток: «Не возражаю».

Так спонтанно, и для многих совершенно неожиданно, возникло управление по борьбе с организованной преступностью – управление «В» Третьего Главного управления КГБ. А Дмитрий Перцов стал его секретным агентом. Другого выхода у него не было. Или вышка, или… Он предпочел последнее.

Сексотами люди становятся по разным причинам. Одни, засыпавшись, работают на страхе, другие – чтобы отомстить, третьи – из-за подленького характера: у меня не сложилась жизнь, и ты, паскуда, гнить будешь! Но есть и такие, которые вступают на эту стезю по идейным соображениям – гадов необходимо душить!

Идейный сексот – ценный материал. Секретного сотрудника, который работает не за страх, а за совесть, берегут, ему доверяют, а потому тщательно готовят. Прошел особую подготовку и Дмитрий Перцов. Для начала его упекли в Бутырку, когда следствие по липовым документам закончилось, отправили на зону усиленного режима, чтобы освоился, приобрел связи, стал у ворья и наркобарыг своим человеком. Через полгода выдернули, придумав легенду, что он «купил» свободу, и отправили в учебный центр КГБ…

Перцов стал работать по Средней Азии – Узбекистан, Таджикистан, Киргизия.

Куратор Перцова, им оказался его вербовщик, подполковник КГБ Владимир Владимирович Семенов, сказал:

– Не спеши. Вживайся. Создавай собственную информационную сеть. Помни: информатор не должен знать, что представляет собой какую-то ценность, он просто твой собутыльник, обладающий природной склонностью к сплетням. Его надо только слушать. Аналитическая работа – на потом, когда останешься один. Или придешь с докладом ко мне. Все. С Богом!

К наркоманам Перцов внедрился легко. Он «случайно» встретил во Фрунзе «чалившегося» вместе с ним домушника Фиму Гвоздева по кличке Гвоздь, у которого была твердая криминальная репутация. Гвоздь встрече обрадовался и предложил взять квартиру по наколке. Дело выгорело. Гвоздь привел Перцова на блатхату, представил, колесо завертелось…

Основными потребителями киргизского гашиша были исконно лагерные регионы – Кемерово, Новосибирск, Омск. В те годы гашиш давал более ощутимый доход, чем опий. При правильной постановке дела его можно было получать и копить тоннами. А гнать в Сибирь, в те места, где преобладали лагеря и колонии. Тамошняя братва расплачивалась лесом: досками, брусом, фанерой, – который реализовывался через торговые базы. Полученная сверхприбыль оседала в карманах криминалитета и партийно-хозяйственного актива. Этот процесс назывался отмыванием наркоденег, и в нем по уши сидел вор в законе Мурат Хаджиев, на которого работал друг Перцова Гвоздь. Он и проболтался о времени и месте встречи курьера из Кемерова с барыгой…

План операции был прост. Контора берет курьера, Перцов и его напарник – блатхату. Задача: уничтожить барыгу, изъять деньги и ценности. И – маленький пожар. Для прикрытия.

Куратор выдал ребятам оружие, ампулы с огневой смесью и шприцы с психостимулятором – «винтом».

– С Богом!

Ребята нырнули в машину, подъехали к знакомому дувалу. Затаились. Когда раздался условный сигнал, мигом приставили к стене лестницу-шест и оказались во дворе. Перцов устранил охранника, напарник – собаку. И – в дом.

Барыга не успел опомниться, как получил удар стволом в живот. Ему тут же связали руки, ноги, а на голову натянули полиэтиленовый мешок с ватой, обильно смоченной нашатырным спиртом – немой заговорит!

– Где тайник?

Через двадцать минут барыга сломался. Ребята забрали товар, золото, деньги, разбили зажигательные ампулы и быстренько смылись.

На следующее утро Гвоздь по секрету сообщил Перцову, что «русаки» замочили барыгу, забрали отраву и свалили домой, спалив блатхату. Таким образом, вина за содеянное целиком и полностью легла на плечи «русаков». Авторитеты решили наказать виновных. Для этого дела в Кемерово и Омск отправили группу «исполнителей» – киллеров. Началась междоусобная война – война авторитетов…

Органам МВД и прокуратуре такая война была на руку, и они всячески поддерживали ее – стравливали преступные группировки. Но вскоре авторитеты разобрались, что к чему, поняли, что их уничтожают собственными руками, и приняли меры. В 1990 году воры Средней Азии и Казахстана собрали большой сходняк и постановили: всех, кто будет разделять преступный мир по национальному признаку, убивать. И в зонах, и на свободе. Преступный мир – интернационален!

Факт есть факт, и от него никуда не денешься. Воры оказались гораздо мудрее и проницательнее официальных правителей, и принятое решение помогло занять им в будущем, демократическом, обществе главенствующее положение.

В 1991 году СССР развалился. Республики обрели независимость. В стране начался хаос, полнейшая неразбериха, и в этой неразберихе первыми всплыли на поверхность авторитеты. Они захватили ключевые посты, повели борьбу за чистку кадров. Крестные отцы получили возможность свести счеты с теми, кто им когда-то мешал. Замаливая грехи, им активно помогали многие сотрудники МВД. Одной из первых жертв этого невидимого террора стал куратор группы Перцова подполковник КГБ Владимир Владимирович Семенов. Его машину взорвали на перевале, и он триста метров падал в глубокое ущелье. Перцов и его напарник остались без хозяина.

Родин знал: есть люди, которые умеют врать. К их числу относился, например, Яша Колберг. В его байках правда всегда выглядела вымыслом, а ложь – правдой. Перцов, по всей вероятности, тоже умел врать, но в его рассказ Родин поверил сразу. И не потому, что фамилию подполковника Семенова он слышал из уст Егорова, под началом которого год служил в КГБ, нет, он просто почувствовал, что парень говорит правду, нутром почувствовал, как мышь сало, и сейчас думал и задавал себе лишь один вопрос: как парень весь этот ужас вынес, как у него хватило сил столько лет молчать и каким образом он добрался до него, Родина. Действительно, как ему это удалось?

– Ты на меня через кого вышел?

Перцов хитровато прищурился.

– Один паренек, я с ним служил в Афганистане, возил командира полковой разведки…

– Яша Колберг!

– Верно. Яшка, – подтвердил Перцов. – Я с ним встретился, рассказал все, как есть, и он посоветовал мне обратиться к вам. Сказал: Родин из Конторы, будешь работать на него.

– А ты собираешься работать?

– А что мне еще остается делать? Меня как такового, Дмитрия Васильевича Перцова, на свете нет. Я похоронен на Кузьминском кладбище. Могилка даже есть. Красивая могилка… Родители постарались, дай им Бог вечного успокоения! Пришел я их навестить и… встретил брата.

– Василия?

– Володьку. Близнецы мы с ним.

– А почему он в армии не служил?

– Отмазался. Наглотался какой-то дряни, полгода на горшке просидел, но своего добился: белый билет получил.

– Ну и как прошла ваша встреча?

– На уровне, – усмехнулся Перцов. – Наврал я ему с три короба… И как в плен попал, и как мусульманство принял, и как в Турции проживал, и как, соскучившись по родине, пробрался на советский сухогруз, спрятался в трюм и сидел там до самой Одессы.

– Поверил?

– Как отцу родному. Всплакнул, документы мне липовые достал. – Перцов выудил из кармана пиджака паспорт, бросил на стол.

– Грабарь Петр Иванович, – прочитал вслух Родин. – А братец твой – Слепнев. Почему?

– Не захотел светиться, – сказал Перцов. – И ему это удалось. В карточном мире его знали как Слепня. Злого. Кусачего. Беспощадного. Чему вы улыбаетесь?

– Странной судьбе братьев Перцовых… Ты погиб в Афганистане под своей фамилией, продолжаешь жить – под чужой, он жил под своей фамилией, погиб – под чужой. Фантастика! Василий удивился твоему возрождению?

– Отнесся философски. Сказал: «Бывает… что и бабка рожает».

Родин закурил, подошел к окну и распахнул форточку.

– Сколько ты на этой даче просидел.

– Три месяца.

– Ты мог найти меня и поговорить после беседы с Колбертом. Но вместо этого, казалось бы, самого естественного решения, предпочел более сложное и запутанное: подставил Василия и стал ждать, когда я выйду на тебя. Зачем?

– Я хотел убедиться, что наши с вами интересы совпадают. Когда и в этом убедился, когда понял, что я вам нужен, я начал действовать.

– Ты решил отомстить за брата?

– Мстить – не то слово, – решительно проговорил Перцов. – Я понял, что я опять в работе. А в каждой работе должен быть смысл. Розыскная собака не может работать в одиночку. Ей нужен проводник. Я стал искать его… Вы меня понимаете?

– Понимаю. С чего ты начал?

– Сыграл лоха. И мною сразу заинтересовались: сперва Таксист, потом – вы. Чьи деньги засадил Таксист и на кого он работает, я сообразил мгновенно. Таксист сам себя выдал. Он попал под пресс, на него свои же наехали – сообщаковая братва, которая заподозрила, что я – мент, и раскручиваю его, Таксиста. Потом моей персоной заинтересовались вы…

– Когда ты это понял? – быстро спросил Родин.

– Когда вы за Таксистом пустили хвост.

«Климов установил за Таксистом наружное наблюдение утром, после ночной беседы… Если верить этому парню, то за Таксистом пустила «наружку» и братва, значит…»

– Больше ты ничего не заметил?

– Как не заметил! – усмехнулся Перцов. – Братва вас вычислила и теперь постарается сожрать меня прежде, чем это сделаете вы.

– В сложный ты переплет попал, парень, – посочувствовал Родин. – И что собираешься делать?

– Прежде чем ответить на этот вопрос, я хотел бы с вами договориться…

– О чем?

– Берете вы меня на работу?

– Ты имеешь в виду именно Контору или наше сыскное агентство?

– Без разницы. Мне нужен хозяин, проводник.

– Ты не против, если я посоветуюсь с начальством?

– Со Скоковым?

«Сволочь, Яшка! Все разболтал!»

– Да.

– Не против.

– Сколько ты получал у Семенова?

– Как обыкновенный советский инженер – сто восемьдесят рублей в месяц. Плюс текущие расходы.

– Мы получаем по две тысячи баксов. Устроит?

– Вполне.

– Хорошо, я поговорю со Скоковым, – сказал Родин, погасил сигарету и неожиданно даже для самого себя, повинуясь внутренней дисциплине, спросил:

– Ты меня не подведешь?

– Александр Григорьевич, у нас задача общая: обезвредить преступника, – помолчав проговорил Перцов. – Если по каким-либо причинам упрятать за решетку его невозможно – мешают, то «исполнить». Верно?

– Верно.

– Сколько стоит совет, благодаря которому от группировки Тойоты останется только мокрое место?

– Дорого.

– На премию я могу рассчитывать?

«А он себе цену знает».

– Безусловно.

– Тогда слушайте… Кто-то пустил слух, что банк «Лира», в котором хранятся, я так думаю, общаковские бабки, на грани банкротства. Кто этот «кто-то», я не знаю, но уверен – великий человек! Он, чтобы спасти деньги вкладчиков, подал идею обратиться за помощью в Центробанк Российской Федерации. Пусть он, мол, создаст комиссию на предмет финансовой проверки банка «Лира».

– И что это даст? – не выдержал Родин.

– Как что? Комиссия нагрянет, убедится, что деньги есть, и, не подозревая, даже духом не ведая, что эти деньги – общак Тойоты, распорядится немедленно выдать их вкладчикам. Ну, а что бывает с человеком, который не сумел сохранить общак, вы знаете не хуже меня – найдут хоть в Австралии и четвертуют!

«А что, неплохая идея, – подумал Родин. – Если Красин поговорит с Гавриловым, который уже на грани нервного срыва, а Скоков – со Скалоном и последний задумается о вечности, поймет, что лучше остаться в сердцах потомков порядочным человеком, а не держателем общака, проклятым и презираемым сотнями тысяч вкладчиков, то дело, пожалуй, выгорит. Правда, Тойота без боя бабки не отдаст, будет стрельба, и очень большая, и в самом центре Москвы, но… Москвичам к стрельбе не привыкать, а Климов… Да он будет прыгать от счастья!»

ГЛАВА V

Московский уголовный розыск.

Начальнику отдела по раскрытию убийств.

От гражданина Карнаухова Федора Ильича,

проживающего по адресу:

Москва, ул. Генерала Белова, д.25, кв. 7

Заявление

Гражданин начальник, я – киллер! Как докатился до такой жизни? Сам не знаю. Но ответить попытаюсь…

В 1990 году забрали меня в армию, в конвойные войска. Служил в городе Тулун, охранял зону строгого режима, СТ-2. С одной стороны – служба блатная, по крайней мере, лучше, чем в Афганистане, а с другой – не приведи Господь! От зэков мы отличались только тем, что жили по другую сторону забора, в казарме, а в остальном – близнецы-братья! Мы вместе отправлялись на подневольный труд, вместе возвращались с него, и неизвестно, кому было тяжелее – зэкам или конвою, ибо торчать на вышке в палящий степной зной или в пронзительный зимний холод с промозглыми ураганными ветрами – ничуть не легче, чем клепать железки в теплом цеху промзоны и даже таскать кирпичи на стройке.

Что же касается пищи, качество ее было практически одинаковым, а уж свободное время, как в лагере, так и в роте, проходило по единому образцу: сон, воскресная киношка, стирка одежды и чистка сапог.

Кроме того, каждый из нас, солдат, точно так же, как и граждане уголовнички, отбывал свой срок не по доброй воле – и мы, и они считали дни, оставшиеся до желанной даты освобождения.

Вот так мы и жили, серо, грязно, буднично, как кроты под землей. И развлекались подобным же образом: мотались за несколько километров в женскую зону и трахали там девок. Естественно, за деньги. А где их взять? Каждый крутился как мог. Я лично таскал в грелке зэкам водку – они платили в пятикратном размере. Однажды сгорел. Застукал меня опер, Рогов Александр Иванович. Очень приличная сволочь! Он долго издевался надо мной, грозил штрафной ротой, затем, как бы между прочим, сказал: «Завтра в зону грузовичок заедет, тормозные барабаны проточить… Ты шмон, конечно, устрой, но не очень старайся. Понял?»

Наутро и впрямь грузовичок подкатывает. Я нырнул в кузов, а там… Мать моя родная, под брезентом, в тряпках, шесть ящиков водки! Что делать? Поднял глаза, на меня Рогов смотрит. Улыбается. А взгляд льдистый, колючий. Спрашивает: «Все нормально, Карнаухов?» «Порядок», – отвечаю. А у самого зуб на зуб от страха не попадает. «Проезжай!» – скомандовал Рогов шоферу. И сам следом пошел, ручкой мне дружеский привет послал. Скотина!

Вот так он меня и повязал. Накрепко. На весь срок. Я, значит, во время дежурства водку в зону пропускал, а он, подлюга за меня деньги собирал. Теперь на «мерсе» ездит, в Москве проживает. Как-то встретились. Он с дружком был. Крепким, жилистым.

Пашей Коростылевым представился. Зашли в ресторан. Выпили. «Паша, – говорит Рогов, – вот благодаря этому парнишке, – указывает на меня, – ты на зоне водочку и попивал». «Очень приятно», – отвечает Паша. И ко мне: «Желаешь продолжить знакомство?» «А почему бы нет?» – говорю. И сдуру дал свой телефон.

Паша позвонил через несколько дней. Мы встретились, и после длительного и обстоятельного разговора, в котором весы склонялись то в мою сторону, то в сторону собеседника, я получил «заказ» – убрать одну сволочь. Не буду размазывать кашу по тарелке и объяснять, почему я согласился. Любое объяснение – это слезы. А Москва слезам не верит.

Первое время я работал в паре с Венькой Гущиным. Три «заказа» прошли нормально, а после четвертого Паша мне говорит: «Венец квасит много, болтает лишнее, жить хочешь – убери». Я Веньку «исполнил» и мне дали нового напарника, Витю Бахреева по кличке Камаз. И здесь до меня, дурака, дошло: мы – шприцы, одноразовые. Использовали – выбросили. И следующий в этой жуткой очереди – я, Федор Карнаухов.

Гражданин начальник, моя ксива, по всей вероятности, вам не поможет: Паша Костыль и Рогов – посредники. Кто заказчик – духом не ведаю. И все-таки пишу вам, исповедуюсь, так сказать. Но надежды, что вы отпустите мои грехи, у меня нет: исповедуются живые, а вы услышите мою исповедь, когда я буду уже покойником. Федор Карнаухов.

Это письмо Волынский обнаружил в нагрудном кармане рубашки убитого, поразмышлял над ним и понял, что ощутимой пользы живой Карнаухов им бы не принес – слишком мало знал, но легче ему от этого не стало: да, он взял киллера, но не сберег, и вся его работа – кошке под хвост.

Скоков же, ознакомившись с письмом, наоборот, пришел в хорошее настроение. Сказал:

– Это свидетельство против Рогова. Причем, в письменном виде и скрепленное личной подписью. – Он вернул бумаги Климову, который тут же спрятал их в свой объемистый кейс. – Но потребуется образец почерка Карнаухова…