Текст книги "Вдали от берегов"

Автор книги: Павел Вежинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Печатник на мгновение умолк, лицо его потемнело и вытянулось.

– У нас было три винтовки и пистолет, – продолжал он изменившимся голосом. – Из винтовок стреляли отец и братья; все они служили в армии. Пистолет дали сестре… А мне достался всего лишь солдатский штык… Было еще у нас по десятку патронов на винтовку и несколько для пистолета. Мы знали, что если придется отстреливаться, то с таким вооружением не выстоять и часа.

– Наверно, вас кто-нибудь предал, – со злобой заметил Стефан.

– Не думаю, – покачал головой печатник. – Мы передвигались только ночью и по пути никого не встречали… Открыли нас днем, в одной рощице, и окружили со всех сторон… Их было много, целая рота, но мы держались часа три… Отец уложил двоих, двоих тяжело ранил учитель, одного застрелил старший брат… Когда наши патроны кончились, они двинулись на нас. Только у сестры в пистолете оставался один патрон – она приберегла его для себя… Но Йордан выхватил у нее пистолет и зашвырнул в кусты.

«Не надо! – сказал он сквозь слезы. – Ты девушка, тебя могут пощадить».

Сестра тоже расплакалась и, не обращая внимания на пули, встала во весь рост и пошла разыскивать пистолет. По ней сразу открыли стрельбу. Тогда брат поднялся и крикнул во весь голос:

«Сдаемся!»

Лицо печатника померкло, голос осекся.

– Нас взяли и повели в ближайшую деревню, – продолжал он немного погодя. – Ротой командовал поручик Йорданов, сын генерала Йорданова. Вы, наверное, слышали о нем – видный придворный, с ним считались. Военный министр и тот слегка сгибается, когда заговаривает с ним на парадах. Сынок пользовался папашиным положением и сам держался по-генеральски… Красивый парень в щегольской форме, он курил сигарету за сигаретой, говорил мало и с пренебрежением. Когда нас привели к нему в комнату, он сидел на кушетке с коротким хлыстиком в руках. Как сейчас вижу его без мундира, в расстегнутой на груди рубашке… Гладко выбритое, немного по-женски красивое лицо. Если б не офицерская форма, он выглядел бы пухленьким и кругленьким барчуком.

Поручик умел владеть собой. Мельком взглянув на нас, он спросил:

«Ваши имена?»

Мы назвали себя. Он удивленно поднял голову и посмотрел на нас.

«Родственники?»

«Это мои сыновья и дочь!» – сказал наш старик.

«Любопытно! – с иронией процедил поручик. – Семейный коммунизм!.. Оч-чень любопытно!»

Он уже с некоторым интересом оглядел нас и остановился взглядом на сестре.

«Сколько вам лет?» – спросил он ее.

«Девятнадцать!»

«Ходили бы лучше по посиделкам, да тешились с парнями, – сказал он. – Они бы вас приласкали!»

«Как бы вас не приласкали», – холодно ответила сестра.

«Вот как? – нахмурившись, промолвил поручик, немного помолчал, а потом спросил: – Кто убил солдат?»

«Я!» – ответил отец.

«Неплохо! – сказал поручик. – Пятерых десятью выстрелами».

«Девятью!» – поправил мой брат, учитель.

«Один убитый был из ваших! – презрительно заметил поручик. – Избавил меня от хлопот!»

«Этот грех нам бог простит!» – сказал отец.

«Ты веришь в бога?»

«Нет!» – отрезал отец.

Но он солгал. Я знал наверняка, что он верит в бога. Просто тогда ему было стыдно иметь одного бога с ними.

«Где ты научился так хорошо стрелять?» – спросил поручик.

«Участвовал в войнах, – ответил наш старик. – Получил два золотых солдатских креста!»

Поручик помрачнел.

«Позор! – гневно сказал он. – Герой войн – и предатель!.. Мне стыдно глядеть на тебя!»

«И мне стыдно глядеть на тебя! – спокойно сказал старик. – Пока мы проливали кровь и гнили по окопам, твой отец грелся во дворце и лизал царю пятки!»

Впервые глаза поручика сверкнули ненавистью. Но он тотчас взял себя в руки и сказал с натянутой презрительной усмешкой:

«Вы смелые люди! А нам нужны смелые и сильные люди! Мы умеем их ценить!»

«Вам нужны подлецы! – сказал мой младший брат. – Подлецы и холуи! Что осталось бы от вашей силы, если б некому было лизать вам сапоги?»

«Сейчас мы говорим как люди, по-хорошему!» – недовольно заметил офицер.

«А откуда вам взять смелых и сильных людей? – взволнованно продолжал брат. – Стоит кому-нибудь поднять голову, как вы тотчас же втаптываете его в грязь… Люди около вас мельчают и мельчают!»

Поручик нервно взмахнул хлыстиком.

«Брат! – сказала сестра. – Не унижай себя, не спорь с ним!»

Офицер снова поглядел на нее. Лицо у него разгладилось, он лизнул кончиком языка свои не по-мужски красные губы.

«Ты хорошенькая!.. – обронил он. – И, надо полагать, не девственница… Насколько я знаю, вы пренебрегаете такими буржуазными предрассудками!»

Сестра побледнела, но ничего не ответила.

«Ведь вы за свободную любовь, не так ли? – презрительно продолжал он. – За свободные сношения?»

«Мерзавец!» – грубо оборвала его сестра.

Поручик нагло разглядывал ее, слегка помахивая хлыстиком.

«Ты там, наверное, спала со всеми подряд! – сказал он. – Выбрать одного – это, по-вашему, значит нарушить равенство!»

«Ты играешь со смертью!» – сказал мой младший брат.

«Неужели? – с издевкой рассмеялся поручик. – А не наоборот?»

«Нас трое здоровых мужчин! – сказал брат. – Если разом набросимся, – задушим, И пикнуть не успеешь!»

«А охрана?..»

«Не пикнешь!» – повторил брат.

Офицер продолжал разглядывать сестру. Видно было, что он ничуть нас не боится.

«А может быть, я и ошибаюсь! – сказал он. – Возможно, что коммунизм еще не отравил тебя до конца?..»

Сестра еле заметно усмехнулась.

«До конца! – сказала она. – Дальше некуда…»

«Есть у тебя кто-нибудь?»

«Я умру чистой! – сказала она. – Этого у меня никто не отнимет…»

«Ну, а если я отдам тебя солдатам? – сказал поручик. – Они славно постарались сегодня… заслуживают такой награды!»

Он сказал это твердым, ледяным тоном. Мы похолодели и не смогли вымолвить ни слова. Отец молчал как в воду опущенный, замолчал и брат учитель. Казалось, его разом лишили всех сил и он потерялся.

«Все зависит от меня! – сказал поручик. – Только от меня, и ни от кого другого! Запомните это хорошенько!»

Он встал, подошел к окну и выглянул наружу. Ночь была лунная, и листва на деревьях серебрилась. Жизнь за окном показалась мне такой далекой, недостижимой и забытой, словно прошли века с тех пор, как мы, покинув ее, оказались в каком-то ином, потустороннем мире.

Офицер молча смотрел в окно. Очевидно, он усиленно размышлял, потому что лицо его стало сосредоточенным. И мы молчали, бессмысленно глядя на его высокие лаковые сапоги. Сейчас уже никто и не думал набрасываться на него. Нам оставалось только ждать. Мы знали, что он решает нашу судьбу. Тогда-то я и понял впервые, какой страшной силой обладает тот человек, в руках которого твоя жизнь.

Наконец поручик обернулся и окинул нас безразличным взглядом.

«Могу расстрелять вас сегодня же ночью! – сухо сказал он. – Без суда и следствия!.. Могу предать военному суду! Могу и отпустить… Все зависит только от меня!..»

«Не отпустишь! – сказал старший брат. – Если отпустишь, погоны сорвут!..»

«Мои погоны, – сказал офицер, – может снять только царь… Никто другой – только царь!..»

«Не говори с ним!» – мрачно сказал учитель.

«А нам и не о чем больше говорить, – сказал офицер. – Вот что я предлагаю. Девчонка останется со мной… Понятно?..»

«Задушим!» – пробормотал сквозь зубы учитель.

«Молчи, дурак! – резко и грубо прикрикнул на него офицер. – Когда говорю – слушай! Если она согласится, отпущу троих из вас, и первым делом, конечно, девчонку!»

Он мельком оглядел нас.

«И тебя!» – сказал он, указав на меня хлыстиком.

«И тебя!» – показал он на старшего брата.

Наступила немая, страшная тишина.

«А вас двоих, – добавил он, – предам военному суду… Не знаю, сколько вам дадут… Если дело затянется, возможно, спасетесь от пули!»

Сестра обернулась и посмотрела на меня. В ее испуганных глазах стояли слезы, и я понял, что в ту минуту она боялась не за себя, а за меня.

Поручик снова присел на кушетку.

«Я буду до конца откровенен с вами! – сказал он, нахмурившись. – Если бы не ваша сила, я, быть может, и пожалел бы вас… Но вы и сильные и смелые! Только безумец может отпустить таких врагов на свободу… Кто гарантирует, что завтра же вы не пустите мне пулю в лоб? Можете вы сейчас обещать это?»

Мы молчали.

«Вот видите, – мрачно сказал он. – Прежде чем отпустить, надо лишить вас силы! Это ясно, как дважды два!»

«Никто не может лишить нас силы!» – сказал учитель.

«Тебя я не спрашиваю! – презрительно бросил офицер. – Я спрашиваю твою сестру!»

«Напрасно! – глухо промолвила сестра. – Мы вместе пошли на смерть… Вместе мы и умрем!»

Она говорила тихо, но голос ее звенел у меня в ушах. Откуда в ней такая сила? Мой младший брат улыбнулся, лицо у него прояснилось. Другой брат глубоко вздохнул и поднял голову. Отец скорбно молчал и смотрел на меня. Тогда я не разглядел, не понял его взгляда. Понял его лишь много дней спустя. И сейчас его глаза передо мною. Сердце разрывается, как вспомню. Искусал бы себе руки с горя…

Печатник вдруг умолк. Лицо его стало совсем темным. Мелкие старческие морщинки легли вокруг глаз.

Все в лодке безмолвствовали.

Стефан сидел, словно изваяние, губы его скривились от страшной, леденящей ненависти. Почтовый чиновник побелел и понурил голову. Капитан насупился и смущенно перебирал пальцами. Только во взгляде Ставроса проскальзывало плохо скрытое мрачное злорадство.

– Я тоже испытал такое! – тихо промолвил далматинец.

Печатник вздрогнул и поднял голову.

– Вацлав, ты понимаешь? – спросил он.

– Все понимаю! – вполголоса ответил Вацлав.

Теперь, если бы даже и ветер поднялся, никто, кажется, не обратил бы на это внимания. Люди в лодке забыли про море, про облака, про далекие берега, забыли и самих себя.

– После полуночи нас повели на расстрел, – так же внезапно, как и умолк, снова заговорил печатник. – Взвод солдат во главе с поручиком Йордановым. Мы прошли через деревню, такую безлюдную и немую, словно в ней не было ни души. Ни собачьего лая, ни огонька в окне – только луна жутко блестела на солдатских касках. Не успели мы отойти от деревни, как поручик остановил колонну. Мы в ужасе переглянулись: неужели пришли к своей могиле? Поручик подозвал взводного унтер-офицера и сухо приказал:

«Раздень девчонку!»

Унтер-офицер в недоумении поглядел на него.

«Раздень девчонку! – грубо заорал поручик. – Болгарского языка не понимаешь?»

Унтер-офицер разорвал на сестре одежду, и она осталась совсем нагая среди нас и солдат. Поручик Йорданов скомандовал, и колонна снова двинулась вперед. Луна безжалостно светила, заливая все вокруг мертвенной белизной. Я старался не глядеть на сестру, которая с окаменевшим лицом шла рядом с нами, неподвижно глядя перед собой. Я видел отчаяние на лице отца, слезы в глазах младшего брата, тяжелую походку подкошенного горем старшего брата и тоже плакал.

Плечи у меня вздрагивали, я спотыкался на каждом шагу и еле волочил ноги. Я чувствовал, что солдаты все плотнее обступают нас; все ближе становится их прерывистое дыхание, сопение, судорожные, сухие глотки в горле. В те ужасные минуты мне казалось, что мы окружены не людьми, а хищниками, которые, как шакалы, урчат и щелкают зубами, готовые в любой миг остервенело наброситься на сестру.

Строй нарушился, тяжелые сапоги беспорядочно топали по твердой земле, солдаты шли не в ногу. Они молчали, и мы двигались, как бездушная темная волна. Впереди всех бесшумно шагала к свежевыкопанной могиле наша сестра. Она была белее снега. Я видел, как дрожат ее плечи, но понимал, что дрожит она не от страха, а от стыда перед своим старым отцом и братьями. Стыд подгонял ее, и она спешила, словно стараясь обогнать нас на пути к близкой смерти. А вместе с нею спешила, едва переводя дух, и темная свора солдат.

«Сестренка! – глухо выдавил сквозь слезы мой брат учитель. – Выше голову, сестренка!..»

Она ничего не ответила.

«Сестренка, никто не в силах унизить нас! – тихо продолжал он. – Пойми, никто… никто!»

Но она молчала.

«Если коммунист даст унизить себя, он перестает быть коммунистом! – говорил срывающимся голосом брат. – Вот почему поручик и задумал все это, пойми!»

«Поняла!» – сказала сестра сквозь зубы.

Я снова посмотрел на нее. Она подняла голову, ступала увереннее и тверже. В этот миг она показалась мне необыкновенной красавицей, какую и во сне не увидишь. И мне уже не было стыдно глядеть на нее. Я гордился ею и втайне немного гордился даже собою. «Ведь это моя сестра, – думал я, – моя родная сестра! Ее плоть – моя плоть, ее кровь – моя кровь, ее душа – моя душа. И она и мы, братья, – ветви одного дерева, мы единое целое, которого никому не нарушить».

«Стой!» – скомандовал поручик.

Мы пришли. Перед нами зияла большая черная яма – наша общая могила. Земля, тощая и глинистая, ощерилась зловещими крупными комьями, белыми под светом луны.

«Отступить на десять шагов!» – скомандовал офицер солдатам.

Солдаты отошли. Поручик приблизился, оглядел нас с мрачным видом. Лицо его было бледно, губы плотно сжаты. Теперь он уже не казался таким сильным и уверенным, как там, у себя в комнате. Голос его звучал приглушенно.

«Еще раз повторяю мое предложение! – скороговоркой сказал он. – Клянусь, что сдержу свое обещание!»

«Пошел прочь, собака! – крикнула сестра. – Лучше брось меня солдатам!..»

Он упорно глядел на нее, но она даже не пыталась отвернуться.

«Хорошо! – сказал офицер. – Вы сами решили свою участь!»

Нас поставили на краю ямы. Поручик резко скомандовал, и солдаты примкнули штыки. Только тогда мы поняли страшный замысел – умертвить нас не пулями, а холодными лезвиями штыков.

Унтер-офицер стоял с краю шеренги. Лицо его потемнело от волнения. Прямо перед собой я видел широко открытые, испуганные глаза солдат. Винтовки дрожали у них в руках. Они смотрели на нас – на маленькую кучку людей, которые, взявшись за руки, с поднятыми головами стояли на краю могилы; они смотрели на голую девушку, которая не боялась и не стыдилась их; они видели наши сжатые губы и устремленные на них глаза. Может быть, только в тот миг они и поняли, как мы сильны, как велико и бессмертно наше дело. И может быть, впервые подумали, что когда-нибудь им придется держать за нас ответ перед народом. Из волчьей стаи они превратились в овечье стадо. Единственное, что их еще сплачивало, – страшная, освященная веками воля командира.

Поручик Йорданов стоял в нескольких шагах от солдат и курил. Вспыхивал огонек сигареты, поблескивали в ярком лунном свете лаковые офицерские сапоги. Может быть, он ждал от нас какого-нибудь последнего слова? Или просто хотел продлить наши предсмертные муки?

«Да здравствует советская Болгария!» – крикнул мой брат учитель.

«Коли!» – отрывисто приказал поручик.

Лес штыков двинулся на нас. Они подходили все ближе и ближе, блеск металла становился ослепительнее и ужаснее, но я все еще не мог поверить, что это конец: так сильно было во мне желание жить. И только когда первый штык вонзился мне в грудь, я понял, что все кончено…

Печатник горестно покачал головой, поглядел на своих спутников и продолжал совсем тихо:

– Не буду вам рассказывать, как я очнулся в могиле, засыпанный землей… Того, кто пережил такой ужас и не сошел с ума, уже ничем не запугать… Когда я выкарабкался наружу, у меня еще оставались силы… Я был молод и, как оказалось после, потерял не очень много крови… На мне была узкая, плотно прилегавшая к телу охотничья курточка из оленьей кожи… Крепкая дубленая кожа смягчила удары, поэтому ни один штык не вошел глубоко и чудом не задел ни одной жизненной артерии. Кроме того, туго застегнутая куртка задержала кровотечение. Только пройдя несколько сот метров, я почувствовал, что из ран хлынула кровь. На пути мне попалась горная речка, не широкая, но быстрая и глубокая… Я падал и вставал, я разбил зубы о скользкие речные камни, но все же выбрался на берег… Силы мои совсем иссякли: идти я уже не мог, пришлось ползти… Так я полз несколько часов, пока наконец не потерял сознание… Меня подобрал один наш товарищ из деревни, привел к себе домой, ходил за мной, пока я не выздоровел… Впрочем, это тоже целая история, о ней я расскажу вам как-нибудь в другой раз.

Печатник умолк. Все в лодке словно замерли, никто не шевельнулся, не поднял головы. Неподвижна и нема была и синяя ширь вокруг, гладкая и блестящая, как зеркало. Море будто уснуло навеки, будто навеки смирилась неукротимая стихия.

В мертвенной неподвижности знойного летнего дня только сердца людей были живы, только они любили и ненавидели, разочаровывались и снова преисполнялись неугасимыми надеждами…

Сердца, которые умирают последними.

7

В ту ночь никто не мог заснуть. Лишь прикорнувший у мотора Ставрос чутко, как кошка, дремал, готовый вскочить при малейшим шорохе. Странная нервозность охватила всех. Казалось, лодка заплыла в какое-то безбрежное, наэлектризованное пространство и вот-вот полыхнет гигантская ослепительная молния.

Никому не давала заснуть безотчетная тревога.

Не слышно и не видно было моря. Словно превратившись в бескрайнюю массу густой, застывающей лавы, оно не выдавало себя ни шумом, ни веянием ветерка, ни всплеском волны. И лодка застыла на месте.

Стало так жарко и душно, будто эта остывающая лава исходила последним, самым губительным жаром.

Уже совсем стемнело. Час назад низко на западе зажглась вечерняя звезда, крупная и яркая, как сигнальный огонь затерявшегося в море корабля. Едва она спустилась к горизонту, как по воде пролегла тоненькая лучистая дорожка, оттенившая кусочек невидимого ранее горизонта. Затем звезда исчезла за кромкой моря, небо слилось с водой, и полный мрак плотно обступил лодку.

Изможденные люди валялись на дне лодки и на скамейках, обливаясь потом, отнимающим у тела последнюю влагу.

Одному только далматинцу пришлось в своей жизни испытать столь изнурительную ночную духоту. Это было далеко на юге, когда он плыл на торговом пароходе к восточному берегу Африки, в Могадишо. Была середина сентября, и днем и ночью стояла невыносимая жара, особенно тяжкая при переходе через Красное море. Днем Милутин глаз не мог оторвать от призрачных африканских гор – красноватых, мертвых, без единого зеленого стебля. Никогда до тех пор не встречал он таких жутких, безлюдных гор, такого нагромождения скал и осыпей, стеной поднимающихся от самого берега. Ни зыби на море, ни ветерка в воздухе. С острых гребней гор по склонам и голым каменистым долинам волнами расплывался раскаленный, словно из жаровни, воздух, опалявший все живое. Но внизу, в теплом море, кипела жизнь. В воздухе, над водой, серебряными стрелами проносились летучие рыбы, в кильватере мелькали острые плавники акул. Иногда попадались целые стаи дельфинов, которые мчались, как торпеды, перед рассекающим воду острым носом корабля. Милутин часами стоял на палубе и не мог насмотреться на эти безжизненные берега. В нем проснулась морская душа его прадедов, исходивших на своих утлых корабликах все южные моря.

Ночью становилось невмоготу. Он спал голым, но каждые полчаса просыпался весь в поту, словно вышел из воды. Узкая полоска моря, сжатого по бокам бесконечными песчаными пустынями, превратилась в парную, а каюта – в сущую печь. Все выбрались спать на палубу, но легче не стало, – люди и здесь покрывались противным, липким потом. Чтобы освежиться и убить время, они пили виски с ледяной водой и, лежа на спине, тихо разговаривали, глядя та крупные звезды, рассыпанные по черному ночному небу. И все же те ночи не были так страшны, как эта проклятая ночь…

Тогда достаточно было протянуть руку – и пальцы обхватывали холодное, тонкое стекло стакана. До чего приятно в душную ночь прикоснуться рукой к холодному стакану! Куда приятнее, чем к теплому женскому телу в морозную зимнюю ночь. Стакан всегда был под рукой. И бутылка была рядом, и чистый кувшин с водой, в котором плавали кусочки льда. Осушив стакан, он наливал в него на один-два пальца виски и доливал водой. Иногда из кувшина проскальзывал кусочек льда, и, пока он пил, льдинка стучала о зубы и ее приходилось отталкивать кончиком языка…

Далматинец тяжело вздохнул. С другого конца лодки ему ответил еле слышным вздохом капитан.

Да, капитану тоже было нелегко в эту тягостную ночь. Накануне он выкурил две сигареты из трех, оставшихся в измятой коробке. Он не подумал о завтрашнем дне, словно с восходом солнца должна была прийти неизбежная развязка – гибель или спасение. Третью он взял сейчас машинально, забыв, что она последняя, и, рассеянно выкурив, небрежно швырнул окурок за борт.

Пара глаз жадно скользнула по отлогой траектории огненной точки. Коснувшись воды, окурок угас – все было кончено.

«Вот сволочь! – со злобой подумал Стефан. – Жалкая, гнусная скотина!»

Уже несколько минут он, затаив дыхание, следил за слабым огоньком на корме. Сильнее, чем жажда, сильнее, чем гложущий внутренности голод, его терзал мерцающий во мраке огонек сигареты, то вспыхивающий, когда капитан затягивался, то меркнущий, когда тот вынимал сигарету изо рта. Стефан жадно следил за каждым движением капитана и время от времени глубоко втягивал воздух. Когда до него доносился слабый аромат табака, ему до дурноты хотелось броситься и вырвать сигарету из рук капитана. Хотелось затянуться хоть разок, но так, чтобы в ушах зашумело и звезды завертелись в глазах, чтобы желудок свело судорогой, как от удара ножом…

Эта его страсть не была давней. Он начал курить лишь с тех пор, как поступил на табачный склад. За все два года работы на складе он не помнил дня, когда бы пришел сытым. В то время в санатории медленно угасал от туберкулеза его брат и почти все деньги уходили на содержание больного. Приходя натощак на работу, Стефан сразу же окунался в крепкий дурманящий аромат табака, заполнявший большое, полупустое помещение склада. Сначала ему становилось дурно, и казалось, что вот-вот стошнит. Голодный желудок сводило, он словно сопротивлялся, судорожно стараясь вытолкнуть из себя тяжелый запах. Стефан чувствовал, как с каждым днем где-то внутри все растет и туже затягивается мертвый узел, который давит и горчит, как ядовитый ком.

Так было только вначале. Вскоре табачный запах пропитал все поры его тела и проник даже в душу, отбросив бурую тень на мысли и чувства. Стефан весь, насквозь, пропитался этим запахом – так же как белые стены склада, грязный пол и синие, заношенные фартуки работниц. Он уже не мог жить без этого запаха. Сигареты стали ему дороже хлеба.

Из-за их сизого дымка однажды в жизни Стефан даже унизился перед своими врагами. Всего однажды, и никогда больше, он потянулся за чужой сигаретой, обхватил ее своими огрубевшими пальцами и почти незаметным движением погладил нежную бумагу. Погладил, а затем, придержав губами, коснулся кончиком языка, чтобы ощутить слабый горьковатый вкус. И сразу в комнате словно стало светлее, а на душе спокойнее.

Когда тот небрежно чиркнул спичкой, Стефан склонился, прикурил и всей грудью вдохнул в себя дым.

За день до этого, во время уличной демонстрации, его арестовали. Это было не впервые. Стефан почти каждый раз попадался в руки полиции. Другие умели пользоваться моментом и, когда полицейские с прикладами и дубинками набрасывались на демонстрантов; разбегались во все стороны. А Стефан считал такое бегство позорным. Он не вертелся, как другие, возле условленного места, а становился на углу и с презрением смотрел, как остальные демонстранты, будто не замечая его, с пожелтелыми лицами обреченных проходят мимо, как они, тщетно прикидываясь равнодушными прохожими, сжимают под мышкой купленный для отвода глаз хлеб или пучок салата… Стефан давно понял, что все эти уловки – жалкая игра.

Мимо него проходили не только товарищи, но и полицейские шпики. И те и другие хорошо знали друг друга, и бессмысленно было играть в прятки. Они даже не выслеживали друг друга, а просто выжидали – одни с остервенением, другие настороженно, – когда это начнется. И едва только с уличной трибуны раздавался голос оратора, полицейские, как спущенные с цепи собаки, набрасывались на демонстрантов, стараясь схватить наиболее активных.

Стефан в таких случаях не убегал. Он закуривал сигарету и спокойным, размеренным шагом шел навстречу полицейским. Первое время эта хитрость сходила с рук – полицейские считали, что виновный не станет прогуливаться у них на глазах, а убежит. Но вскоре они приметили Стефана, и ему уже не удавалось ускользнуть, он неизменно попадал в участок.

В тот раз, в отличие от предыдущих, его тщательно обыскали и заперли в отдельную камеру, не оставив ни денег, ни табаку. Камера была тесная, с голыми стенами и цементным полом. В одном углу валялась охапка вонючей соломы. Кроме Стефана, там был всего один арестант – оборванный пожилой цыган, который сам не понимал, за что его взяли. Наверное, попался в драке, потому что на его стриженой голове зияла глубокая, залепленная табаком и грязной паутиной, гниющая рана от удара чем-то острым. Рана невыносимо болела, и цыган, с помутневшими глазами, непрестанно шагал по тесной камере и стонал. Ему тоже было нечего курить. Стефан обшарил все помещение, но нигде не нашел и окурка.

За целые сутки никто о них не вспомнил. С каждым часом арестантам все сильнее, до сухоты в горле, хотелось курить. Им не дали ни пищи, ни воды – ничего! Рана у цыгана воспалилась, красное пятно на голове разрасталось, – начиналось заражение. Он уже не мог ходить и тихо стонал, лежа в углу, на грязной соломе.

Стефана вызвали только через день и повели к полицейскому следователю. Войдя в комнату, Стефан прежде всего почувствовал острый запах табачного дыма. Следователь, с виду усталый и нервный, сидел за неказистым письменным столом. Пепельница перед ним была забита окурками, а рядом с чернильницей лежала большая, на сто штук, распечатанная коробка сигарет. Она была уже наполовину пуста, а оставшиеся сигареты валялись в ней как попало, словно их брали горстями.

На миг Стефан забыл обо всем на свете: он не мог оторвать глаз от сигарет, белых и гладких, с хорошим, золотистым табаком.

«Ну, Костов, как договоримся С вами, по-хорошему или по-плохому?»

Стефан вздрогнул и поглядел на следователя. Он не ожидал увидеть перед собой такого внешне измученного голодом и нуждой человека – худого, скверно выбритого, с короткими, всклокоченными волосами. Потертый пиджак, засаленный, мятый галстук, ветхие нарукавники – да и вся внешность следователя говорила, что это просто бедный, трудолюбивый чиновник, который с трудом кормит огромную семью.

«Господин следователь, – хмуро сказал Стефан, – внизу, в камере, человек умирает от заражения крови».

«Какой человек?»

«Один цыган…»

«Цыган? – удивился следователь. – У меня нет цыган!»

«Я уже двадцать два часа отсидел вместе с ним, – сказал Стефан. – Он ранен в голову веслом».

Следователь забеспокоился и начал звонить по телефонам. Вскоре он дозвонился до дежурного старшего полицейского. Голос следователя мгновенно изменился – зазвучал грубо, резко, властно. Стефан с удивлением прислушивался к разговору. Неужели это тот же самый человек с засаленным галстуком и старыми нарукавниками?

«Отведите его немедленно в больницу! – сухо распорядился следователь. – И доложите мне, что с ним!»

Он положил трубку, устало провел рукой по лицу и сказал извиняющимся тоном, словно заставил ждать своего лучшего друга:

«Что за идиотство! Говорят, какой-то поп ударил его!»

Заметив наконец, куда устремлен застывший взгляд арестанта, следователь сказал небрежно:

«Можете закурить! Курите!»

Стефан вздрогнул и машинально протянул руку. И только когда едкий табачный дым опалил горло, он понял, что совершил ошибку.

«Мне кажется, что мы договоримся по-хорошему?» – спросил следователь, пристально глядя на него своими маленькими глазками.

Стефан тяжело вздохнул и придавил сигарету в пепельнице.

«А мне кажется, что мы никак не договоримся!» – сказал он.

Следователь промолчал. На мгновение он словно забыл, что не один в комнате, и лицо его снова стало усталым и нервным. Он сидел неподвижно, как изваяние, уставившись в какую-то точку на полу, его ржавые веки были опущены, а мысли, видимо, витали где-то далеко.

За окном пригревало позднее послеобеденное солнце, по мостовой громыхала железом двуколка, тысячи пылинок кружились в затхлом, застоявшемся воздухе. Внезапно жизнь показалась Стефану лишенной капли разумного смысла и такой жалкой и ничтожной, что он даже содрогнулся.

«Значит, нет?» – спросил следователь.

Он, очевидно, сам не слышал своих слов, все еще думая о чем-то другом, но пытаясь ухватить нить оборванного на полуслове разговора.

«Нет!» – твердо заявил Стефан.

Следователь снова посмотрел на него, – молча, но на этот раз уже сосредоточенно. Пепел от его сигареты упал на стол, но не рассыпался.

«Табак-то плохой», – подумал Стефан.

«Вы были в Управлении полиции?» – спросил следователь.

«Нет», – сказал Стефан.

«Придется отправить вас туда, – сказал следователь и вздохнул. – У вас дубовая голова! Мне с вами не справиться!»

Он сдул со стола пепел, потер руки и сказал с отвращением:

«С меня хватит и цыган!»

«Когда-нибудь вас уволят!» – сказал Стефан.

«Да, знаю!» – кивнув, согласился следователь.

У него, видимо, появилась какая-то мысль. Он опять поглядел на арестанта.

«А вам, по правде говоря, я завидую! – нехотя признался он. – Там вас отлупят как следует, можете не сомневаться… И все-таки я вам завидую…»

Он говорил с такой искренностью, что Стефан растерялся и не знал, что ответить.

«Не удивляйтесь, это так! – продолжал следователь. – Каждый из вас воображает, что вращает какое-то большое колесо. От этого колеса вертится другое, от другого – третье, и в конце концов какая-то громадная машина запускается и движется вперед… Разумеется, это страшная глупость, сущее перпетуум мобиле, глупости… Но самое главное, что вы вертите это дьявольское колесо с верой в какую-то цель. А я верчу холостое колесо и, зная, что напрасно стараюсь, все же верчу. Вы понимаете, что я хочу сказать?»

«Догадываюсь», – сказал Стефан, наморщив лоб.

«Вы женаты?» – спросил следователь.

«Нет…»

«И не женитесь, – серьезно сказал следователь, словно напутствуя родного племянника. – Женитьба – вершина страшной пирамиды из человеческих глупостей. Спрашивается, почему вам не терпится устраивать революцию? Лучше боритесь за то, чтобы люди не женились…»

Стефан усмехнулся.

«Не смейтесь, я говорю серьезно», – сказал следователь.

«Я подумал, что сегодня вы, наверно, поругались с женой…»

«Нет, не ругался! – возразил следователь, покачав головой. – Я уже не ругаюсь с ней. Я не так глуп. Только глупцы, вроде вас, могут ругаться со своими женами… И вы, товарищ революционер, когда-нибудь наверняка поймете, какой кошмар для человечества страшнее – кошмар голода или кошмар брачного сожительства…»