Текст книги "Вдали от берегов"

Автор книги: Павел Вежинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

«Я вам не завидую! – сказал Стефан. – Ничуть не завидую!»

Но следователь, казалось, не слышал его.

«Вы еще поймете!» – мрачно повторил он.

На том и кончился их разговор. В тот же вечер в камеру явился полицейский, чтобы перевести Стефана в Управление полиции.

Темнело, и на пожелтевшем небе уже выделялись огни фонарей. Был субботний вечер, по улицам шли толпы людей, и все оборачивались, глядя вслед полицейскому и Стефану. Люди не знали, что совершил этот невысокий хмурый юноша, и даже не глядели ему в лицо. Но они видели его поношенную, не по росту одежду, рваные башмаки, видели шедшего за ним полицейского с винтовкой наперевес. Они были свободны, а у него отняли свободу, – это было самое страшное! Стефан читал в глазах одних сочувствие, в глазах других – затаенные улыбки. Он не понимал, что это не злорадство, а простая радость людей, которые свободны и могут идти куда им захочется.

Скоро совсем стемнело. Свет фонарей стал заметно ярче. Деревья отбрасывали на мостовую огромные черные тени, чуть заметно трепетавшие, когда по ветвям пробегал легкий вечерний ветерок. В теплом воздухе стоял густой аромат только что расцветших лип. По улицам стайками сновали девушки в легких блузках и коротеньких плиссированных юбочках, радостные, довольные тем, что завтра воскресенье и не надо идти ни в университет, ни в душные канцелярии. Расстегнутые воротнички открывали гладкие нежные шеи, ритмично постукивали каблучки, задорно поблескивали в сумраке темные глаза. Беспечные молодые люди в рубашках с короткими рукавами вели девушек под руки, заглядывали им в лица, прислушиваясь к игривому, звонкому смеху.

Люди брали от жизни свое, и лишь один из них мрачно шагал перед острым штыком полицейского. Он давно забыл, что каждую неделю, в субботний вечер, наступает долгожданное время маленьких человеческих радостей. Что у каждого на этот вечер свои планы, подсказанные еще и кошельком. Одни пойдут на улицу Позитано, где в изысканных «корчмах» подают южные вина и жаренных в масле цыплят; другие предпочтут пивные со знаменитым шуменским пивом и оркестром, третьи – ресторан «Алказар» с сербскими шансонетками или «Батемберг», где собираются художники и артисты.

Все эти заведения были сейчас полны людей – и большие кафе, и кабачки, и ресторанчики с узкими, низкими балкончиками, и кондитерские, и харчевни, и оперетты, и танцплощадки, и парки, и большие дешевые пивные. Каждый уже нашел свою маленькую радость.

Стефану был неведом этот мир. Он ничего не знал, кроме тяжелого труда, голода и повседневной жестокой борьбы с властью капиталистов.

Шагая сейчас по улицам, он исподлобья смотрел на людской поток. Хотелось есть. Все тело зудело после ночевки в грязной камере. Обросший, помятый, грязный, невыспавшийся, он чувствовал себя несчастным. В ушах еще звучал нелепый разговор со следователем, и было досадно за свой промах с сигаретой.

Взбудораженный и настороженный, он почему-то острее обычного примечал все то, что прежде обходил с презрением. Он смотрел на оголенные шеи девушек, на их нежные пальцы, видел блеск в их глазах, видел оживленные возбуждением лица мужчин, их тщательно отутюженные брюки, начищенные ботинки, аккуратно повязанные галстуки… Он знал, что одни из этих мужчин спешат в тенистые аллеи парка, другие – к столу, где их ждут бокалы и обильное угощение…

В тот вечер ничто не ускользало от его взгляда.

Он шагал перед штыком, смотрел по сторонам и размышлял. И вдруг ему пришло в голову, что он живет какой-то необычной, полной нечеловеческого напряжения, нереальной, жуткой жизнью, которая сейчас, как звезды, далека от жизни простых людей; что ему недоступны простые радости, что он никогда не чувствовал вкуса жизни, не ощущал человеческого тепла, хотя бы ничтожного, как прикосновение пальцев. Он обречен на лишения, его удел – терпеть и шагать все вперед и вперед, не оглядываясь даже на самого себя.

«Ради кого?» – спрашивал он себя.

Ради них!

Почему же они проходят мимо и обгоняют его, словно чужого? Почему они не набрасываются на полицейского, который равнодушно ведет его на бойню? Почему никто даже не пытается вырвать его из плена, вернуть ему свободу? Вместо этого люди, взглянув на него, проходят мимо, торопясь к своим маленьким радостям – к девушкам, к жаренным в масле цыплятам, к кружке дешевой фабричной бузы… А сам он покорно шагает перед полицейским, внутренне смирившись, готовый вынести все, что выпадет на его долю.

Почему?

Если все люди ничтожества, то чем же он, революционер, отличается для них от карманника, схваченного в трамвае?

Когда они вышли на бульвар перед университетом, он замедлил шаг, резко повернулся и изо всей силы ударил полицейского. Тот, не охнув, рухнул на мостовую, винтовка звякнула о камни.

Стефан побежал по бульвару к парку. Кто-то крикнул вслед: «Держи его!» Он бежал и слышал за собой погоню. Его замысел был прост – пересечь бульвар до ограды Ботанического сада, перелезть через железную решетку и скрыться в кустах. Он не знал, что будет дальше, но начало казалось неплохим…

Он бежал во весь дух, погоня – за ним по пятам. Но он бежал быстрее. Прохожие в испуге сторонились, никто не пытался задержать его. Спасение было совсем рядом, когда кто-то преградил ему дорогу.

Стефан хорошо запомнил этого человека и не мог забыть его. Он был молодой, в новом летнем костюме с оранжевым галстуком, в желтых ботинках. Его густые, гладко причесанные волосы лоснились, как полированные.

Только глупец мог так нелепо встать на дороге, расставив ноги и раскинув руки, словно собрался играть в жмурки с девчонками. Стефан с хода выбросил вперед кулак. Страшной силы удар пришелся в зубы. Что-то противно хрустнуло, молодой человек завертелся волчком и растянулся на тротуаре. Стефан споткнулся о него и упал. Мгновенно вскочив на ноги, он, как зверь, бросился на железную решетку сада. Но было поздно. Подоспела погоня. Его сорвали с ограды и швырнули на тротуар. Его топтали и пинали куда попало острыми носками ботинок. Никто не знал, кто он, почему бежал от полицейского, но все, как бешеные, остервенело били его в грудь, в лицо, давили каблуками.

Кучку истязателей тотчас же широким кольцом обступила толпа. Девушки выглядывали из-за спин мужчин, некоторые ухмылялись, другие мрачно молчали.

Стефан пытался подняться, но его сбивали с ног и снова пинали, на него прыгали все эти недавние прохожие – в новых ботинках и выутюженных брюках, с аккуратно повязанными галстуками, – те, кто спешил в тенистые аллеи парка, чтобы ласкать своих девушек.

«Не ради них! – с отчаянием подумал Стефан. – Не ради них!..»

Он встал, но его опять толкнули и опять начали бить.

Внезапно рядом прогремел мощный мужской голос:

«Вы что делаете, негодяи?»

Избиение прекратилось. Все обернулись к незнакомцу.

Стефан валялся на тротуаре, окровавленный, весь в пыли. Он хорошо разглядел незнакомца – статного, пожилого мужчину с черной бородкой и гневным выражением лица. На нем был добротный темный костюм; сорочка и манжеты сверкали белизной. Вид у него был возмущенный, – такой сумеет усмирить озверелую свору.

«Кого вы бьете, гнусные негодяи!»

…Спустя два года, будучи на нелегальном положении, Стефан шел как-то ночью по одной из центральных улиц. Он торопился и осторожно обходил каждого подозрительного прохожего. Нельзя было ни останавливаться, ни глядеть по сторонам. Он должен был во что бы то ни стало добраться до условленного места.

И все же он остановился как вкопанный перед витриной книжного магазина и долго глядел на портрет того самого мужчины с черной бородкой и умным, проницательным взглядом. Под портретом не было никакой надписи. «Наверное, – подумал Стефан, – это настолько известный человек, что незачем писать его имя».

Но Стефан так и не узнал, кто это.

8

Люди в лодке не могли заснуть. Влажный мрак давил на них со всех сторон, они лежали без сил, обливаясь потом, Было уже не так темно, как час назад. Слабый свет забрезжил вдали, как призрачно-белое сияние.

Первым заговорил Вацлав.

– Что это там? Что светит?

Все молчали. Никому не хотелось даже думать.

– Что светит? – снова спросил Вацлав.

– Луна взойдет, – тихо ответил капитан.

– Какая луна? Ведь луны не было!

Их отъезд и в самом деле был приурочен к новолунию: вряд ли при свете луны удалось бы незаметно подойти к острову у Созополя.

– Первая четверть, – медленно проговорил капитан. Голос его звучал мягче и спокойнее, не так грубо, как обычно.

Печатник уловил эту перемену и поднял голову.

В лодке снова наступила тишина. Капитан смотрел на слабое, нежное сияние, поднимавшееся из темной пучины моря. Лицо у него разгладилось, мышцы расслабли. Душа была полна этим белым, ровным светом, холодным и чистым, как звезды. Что-то словно переломилось в нем, желания угасли, на сердце стало легче, спокойнее, свободнее, как у человека, смирившегося с тяжкой утратой. Спокойный лунный свет проникал в мысли и освещал каждое воспоминание. Снова видел капитан свой домик на берегу, но теперь он казался совсем крошечным и далеким. Видел свою комнатку, высокую железную кровать, жену – осунувшуюся и обессиленную. Но сердце уже не обливалось кровью, не ныло от жестокой острой боли. И только в горле еще не совсем растаял горький комок.

Капитан не привык копаться в себе и еще не осознал, что же с ним случилось. Но что-то было не так, что-то изменилось. Рассказ печатника бурей пронесся в его сознании, освежив его, открыв далекие горизонты, подобно ветру, не оставившему на деревьях ни одного старого листа.

Не так давно он с глубоким, сдержанным удивлением думал: «Есть какая-то сила в этих людях!» А сейчас он думал: «Есть в жизни какой-то свет!» Слова эти еще не сложились, но он уже чувствовал их смысл. Нельзя жить без света! Жизнь без света мрачна и страшна! Жизнь без света – как хлеб без соли, как древесные опилки. Нельзя быть самим собой, если не можешь заглянуть в себя. Иначе ты будешь жить бездумно, как трава, как деревья.

Капитан чувствовал все это, хотя и не осознавал еще до конца.

Он никогда не заглядывал себе в душу, но сейчас уже мог взглянуть на себя как бы со стороны. И, взглянув, он увидел себя поникшим, испуганным, стоящим, как тень, рядом с теми, у свежевыкопанной могилы.

Он все еще оставался под впечатлением этого воспоминания и не смел посмотреть в глаза печатнику, а когда ощущал на себе его взгляд, невольно съеживался. Он прятал от него глаза и не решался заговорить. Только глядя на море, он чувствовал себя спокойнее и увереннее. А с моря струилось тихое белое сияние. Оставшись наедине с самим собой, можно было и поразмыслить.

Поразмыслить… Но над чем? До сих пор капитан считал себя добрым и справедливым человеком. В этом он никогда не сомневался. За всю жизнь он ничем не запятнал себя и сам никого не очернил, никого не обманул, берег свое доброе имя. Он не брал чужого, никому не завидовал, ни на кого не клеветал, никого не предал и любил только одну женщину – свою жену. Не было на земле человека, которому он постыдился бы взглянуть в глаза…

Но так ли это?

А может быть, был такой человек?

Капитан вздохнул и опустил голову. Полузабытый образ выплывал из воспоминаний – длинное, худое лицо, обветренные, резко очерченные губы, посиневшие уши. В мозгу зазвучал чей-то сильный голос, вспомнились чьи-то добрые, честные глаза. Он увидел двор училища, мокрый снег, лежавший тонкой белой пеленой, на которой отчетливо проступали следы солдатских сапог.

Стояла сырая, промозглая погода, мела метель, и в отдалении глухо шумел прибой. Следы на мокром снегу пропитывались мутной водой, которая ночью замерзала.

Они пришли в училище в плохонькой одежонке, в легкой обуви, кое-кто даже в сандалиях. Им полагалось получить по прибытии флотскую форму, шинели и крепкие юфтовые башмаки, но им ничего не дали.

Шел месяц за месяцем, наступила зима, своя обувь истрепалась от бесконечных маршировок по плацу, коротенькие пальтишки не защищали от холода. И пища была такой скверной, что многие выбрасывали ее, хотя больше есть было нечего: недавно окончилась война, и деревенские амбары пустовали.

Капитан с благодарностью вспоминал свои ботинки. Это были даже не ботинки, а грубые деревенские башмаки, которые связками висели в обувных лавочках кустарей, как лук или сушеная рыба. Но кожа у них была на редкость крепкая, а подметки сплошь окованы железными гвоздями. Целую неделю он хромал, пока ноги не притерпелись к твердой, как подошва, коже башмаков. Во всем училище только у него были толстые шерстяные носки, длинные кальсоны из грубого домотканого полотна и шерстяная фуфайка. У всех учеников обувь изорвалась, и лишь его башмакам все было нипочем, они оставались, как новые. Скоро все, кто с пренебрежением смотрел на неотесанного деревенского парня, стали завидовать ему.

Но однажды утром случилось нечто неожиданное, о чем впоследствии много лет подряд выпускники рассказывали новичкам, как об историческом событии. В то утро никто не пошел в столовую. Голодные и окоченевшие ученики собрались перед штабом, начали кричать – требовать. Они требовали то, что им полагалось по закону: одежду, обувь, питание. Напрасно бегали вокруг них растерянные и взбешенные офицеры, напрасно пытался успокоить их начальник училища. Ребята стояли плечом к плечу и не хотели расходиться.

Изо всего училища только он один не принял участия в этом бунте. Только он остался на своей койке. Обувь у него была крепкая, а фуфайка теплая! Но будь он даже гол и бос, он все равно не вышел бы во двор, не присоединился бы к товарищам.

«Для меня нет пути назад!» – думал он.

Если других выгонят из училища, им есть куда податься. А ему некуда было идти, за спиной у него ничего не было. Провожая его, отец сказал: «Шевели мозгами, Марин! На брюхе ползи, ногтями цепляйся, но кончай училище! Для тебя здесь хлеба нет, так и знай! Не сможешь учиться, – беги на пристань и подставляй спину… Кроме грузчика, ничего из тебя не выйдет!»

Он прекрасно понимал, что отец прав. Так мог ли он рисковать? Ни в коем случае!

Товарищи с шумом и топотом выходили из спального помещения, а он, мрачный, сидел на кровати, повернувшись к ним спиной. Все были так увлечены и возбуждены общим делом, что о нем забыли. Все ушли, а он остался.

И вдруг за его спиной кто-то громко крикнул:

«А ты что тут делаешь?»

Он чуть не подпрыгнул от испуга. Перед ним стоял высокий парень из их класса, в форменной шинели и бескозырке. Ребята прозвали парня Аистом, хотя он не был ни тощим, ни тонконогим. Лицо его пылало гневом и возмущением.

«Сейчас же выходи!» – сердито крикнул парень.

«Не суйся!» – глухо и враждебно пробурчал Марин.

Мгновение Аист смотрел на него с изумлением, словно не веря своим глазам.

«Значит, ты предатель?» – с презрением сказал он.

«Не твое дело!..»

Бунтовщики во дворе зашумели, послышался дружный рев: «Ууу!»

Аист мельком глянул на окна и закусил губу.

«Этого мы тебе не простим! – сказал он. – На лбу твоем запишем».

В его голосе звучало такое отвращение и презрение, что паренек в башмаках растерялся и испуганно посмотрел вслед ушедшему. Не пойти ли за ним? Может, лучше присоединиться к остальным? Так или иначе, всех не исключат… А если исключат всех, то и ему здесь не остаться! Окруженный ненавистью и презрением, он не сможет ни удержаться в этом городе, ни найти работу… Так не лучше ли выйти?

Демонстрация увенчалась полным успехом. На следующий же день из Софии прибыл какой-то лысый полковник и учинил расследование. Ребятам выдали все положенное. Начальника училища перевели в Бургас. Но троих учеников для острастки исключили, в том числе и Аиста.

Парень в башмаках успокоился. Из училища ушел единственный свидетель его позора. Но вдруг он успел рассказать о нем другим? Вряд ли! Товарищи держались с ним по-прежнему – свысока, снисходительно… Только через несколько лет он сумел стать им ровней и даже выдвинулся вперед. В конце концов он оказался честным парнем, и его признали хорошим товарищем.

С тех пор прошло много лет, но капитан избегал встречи с Аистом. Он знал, что, хотя Аиста исключили, он все же стал моряком и служит капитаном на фелюге, ходившей в Констанцу и даже в Пирей.

Когда капитан видел у причала знакомую фелюгу, он старался не выходить на пристань. Если замечал, что Аист завернул в корчму, то сам уже шел за сигаретами в лавочку.

Аиста знали и любили на всем побережье. Про него говорили, что он настоящий моряк, что ему все нипочем. Не было случая, чтобы во время шторма он выбросил за борт хоть мешок древесного угля. Кораблевладельцы наперебой зазывали его к себе, хотя и знали, что он коммунист.

Это еще больше смущало капитана.

И все же однажды они встретились.

Это произошло как-то зимой, на именинах у общих знакомых. Увидев его, Аист добродушно усмехнулся и подал руку. А потом, когда все чокались, он протянул к нему свою рюмку.

Узнал ли он его? Или, может, то давнишнее событие изгладилось из памяти? Простил он его или просто притворялся, что забыл прошлое?

Истины капитан так и не узнал и старался даже не думать об этом. Весь вечер он делал вид, что ему хорошо и весело, но ни разу не посмел взглянуть Аисту в глаза.

Ему было стыдно перед Аистом! Это был единственный человек, которому он не смел взглянуть в глаза!

Единственный ли?

Теперь к нему, кажется, придется прибавить печатника. А, может, не только печатника, но и всех остальных… Да, всех… И студента, и далматинца, и этого задиристого… Стефан, что ли, его зовут… Эти два дня Стефан смотрел на него так же, как Аист тогда!..

Но простит ли он его когда-нибудь, как простил Аист? Ну уж, нет!.. Стефан не забудет, он злее.

Капитан радовался, что мрак надежно укрывает его от глаз Стефана. Мрак, окутавший море и скрывший далекие горизонты. Мрак, редеющий в слабом свете луны, уже поднявшей над морем половину своего изящного серпа.

Сейчас луна ползет по небу все выше и выше, тонкая и бледная, почти невидимая, и кажется то слабой царапинкой на закопченном до черноты небе, то легким подхваченным ветром перышком чайки. Она прозрачна, как маленькая медуза, чистая и матовая, как морская ракушка. И все же она светит, мрак бежит от нее. Под ее грациозным, нежным изгибом по морю растекается серебряная лужица, и оттуда к затерянной в морском мраке лодке протягивается узкая лунная дорожка, такая же чистая и призрачная, как сама луна…

Капитан не мог заснуть. Не спалось и остальным. Одни лежали на дне лодки и глядели на звезды, другие, кажется, вообще ничего не замечали вокруг. Капитан смотрел на луну и на лунную дорожку. Ему хотелось подольше сохранить в душе ощущение этого светлого покоя.

Незаметно проходили часы, а он все смотрел и смотрел, наслаждаясь возникшим чувством легкости и свободы. Он забыл голод и иссушившую тело жажду, забыл свои страхи и тревоги и только всматривался в разгорающийся впереди свет.

Миновала полночь. Серебряная лужица растекалась во всю ширь, но свет ее стал бледнеть, а очертания таяли во тьме. Скоро от нее не останется и следа.

Внезапно капитан приподнялся и пристально вгляделся вдаль. Странное дело, лунное отражение не исчезло, – наоборот, оно стало разрастаться. Светлое сияние затрепетало, сгустилось, приобрело зеленоватый оттенок и уже не стояло на одном месте. Луна оставалась неподвижной, а ее отражение, словно по волшебству, медленно перемещалось с севера на юг, прямо к ним. На гладкой поверхности моря оно сверкало тысячами бликов, колыхалось, трепетало. Ожила мертвая, неподвижная вода, мерцающие отблески надвигались на лодку.

Уж не сон ли это?

Капитан пошарил в темноте и ткнул пальцем босую ногу далматинца.

Милутин тотчас приподнял голову, словно давно ждал этого знака.

– Косяк! – тихо сказал капитан.

Далматинец не сразу понял.

– Какой косяк?

– Рыб! Целый косяк!

Далматинец глянул за борт и сразу понял, в чем дело. Теперь они оба смотрели, как бурлило и фосфоресцировало море. Косяк приближался, рос на глазах, заливая горизонт мерцающим сиянием.

– Большой косяк! – сказал далматинец.

– Сейчас увидишь! – кивнул капитан. – Это еще только начало!

Теперь уже все приподнялись с мест и с удивлением смотрели на редкое зрелище. Косяк двигался очень быстро, все разрастаясь и разрастаясь. Вода буквально кишела миллионами рыб, фосфоресцирующие блики сплетались в какой-то неистовой, мифической пляске.

– Крупная рыба! – сказал капитан. – Тунец или луфарь!

– Нельзя ли поймать парочку? – возбужденно спросил Крыстан.

– Чем? Голыми руками? – скептически заметил капитан.

– Но ведь их миллиарды! – настаивал студент. – Хоть руками греби!

– Не выйдет руками! Ведь это рыба, – пробормотал капитан. – Была бы сеть – другое дело!

– А парусом нельзя попробовать?

– То есть как парусом?

Вацлав смотрел на море, затаив дыхание, и не верил своим глазам. Он не читал и не слышал, что рыбы движутся такими гигантскими стаями. Косяк, казалось, выталкивало из глубин моря, он разливался все шире и шире, все ярче светился трепетным светом. Вода словно схлынула, и осталась только рыба, одна к одной, плавник к плавнику, – так густо мерцали блики.

– Приготовь весла! – скомандовал далматинец.

– Нет смысла! – сказал капитан. – Косяк и так идет на нас. Если бы даже мы захотели удрать, не удалось бы!

– Приготовь весла! – повторил далматинец, словно не расслышав.

Тогда капитан понял.

– Кто знает, – сказал он с сомнением. – Если и попадешь по ней веслом, так только оглушишь! Она все равно уйдет!

– Поймаем! – резко и грубовато возразил Милутин. – Надо поймать! Не упускать же и этот случай!

Вот уже косяк окружил их со всех сторон своим зеленоватым сиянием. Все море вокруг словно вспыхнуло холодным бенгальским огнем, клокотало и переливалось миллиардами отблесков.

Свесившись за борт, люди, как загипнотизированные, смотрели на это густое, буйное стадо, вспенивающее воду, сплошной стеной окружившее лодку. Всех охватил неудержимый порыв, неукротимая охотничья страсть – поймать во что бы то ни стало! Умереть, но поймать! Вцепиться пальцами в холодную, скользкую плоть! Оглушить, придавить, убить!.. Зеленые языки плясали перед глазами, рыбы метались, вода кипела под ударами их хвостов.

– Бей! – хрипло крикнул Милутин.

Он первый схватил одно весло, капитан – другое.

– Бей! – кричал он.

Вацлав во все глаза смотрел на происходящее. Голый по пояс далматинец изо всей силы бил по воде, словно мифический Харон, отталкивающий от своей лодки души грешников, чтобы быстрее спровадить их по мертвой реке в ад. Вода пенилась под его сильными, ловкими и резкими ударами. Когда его весло взлетало, по тому же месту бил капитан. Рыба валила валом, как слепая. Попавшие под удар ускользали в сторону и исчезали – ни одна не всплыла на поверхность.

– Стреляй, Стефан! – вскрикнул далматинец.

Стефан дважды выстрелил.

Как только отгремели выстрелы, далматинец, прямо в одежде, бросился в море, послышался всплеск, над водой появилась мускулистая рука, державшая большую рыбу.

– Не упусти! – крикнул он и швырнул рыбу в лодку.

Она шлепнулась у ног Вацлава. Тот бросился на нее, она выскользнула из рук, но ему удалось снова схватить ее. Живая рыба трепетала в его руках, и он тоже весь дрожал, а сердце безумно билось в груди. Рыба извивалась, стараясь вырваться, а он перехватывал пальцами ее живое, конвульсивно вздрагивающее тело, зная, что теперь ей уже не уйти. Он ликовал, ноздри жадно ловили острый, волнующий запах, пальцы впились в жабры, в липкую розовую кровь. Наконец рыба затихла, и Вацлав, все еще крепко давя на жабры, поднес ее к лицу.

– Луфарь! – сказал Дафин.

Ударами по воде и выстрелами им удалось за полчаса добыть еще трех рыб, к счастью, довольно крупных. Но косяк стал редеть, хотя все море к востоку и к западу еще сверкало фосфоресцирующими отблесками. Рыба шла и шла, с востока накатывались все новые волны.

Далматинец совсем выдохся и с трудом держался над водой. Уже минут десять он нырял понапрасну, и было видно, что больше ничего не поймает. Рыба шла уже не таким густым потоком.

– Все! – крикнул он охрипшим голосом, ухватился за борт, но перевалиться в лодку у него не было сил. Его втащили за руки. Он весь окоченел и еле двигался от изнеможения.

– Пусть полежит, – сказал капитан. – Немного погодя отойдет.

Собрали одежду и постелили на дне лодки.

Глаза далматинца покраснели от соленой воды, дышал он тяжело, с хрипом.

– Опасная рыба! – проговорил он сдавленным голосом. – В жизни не приходилось ловить такую!

– Кефаль проворнее и хитрее, – сказал капитан. – Но зато луфарь опаснее… Тот, кто бережет сети, луфаря не ловит… Он режет их, как бритвой…

– Что будем делать с ними? – спросил Стефан. – Сырыми есть?

– Не подавимся, – сказал капитан. – Свежая рыба и сырая вкусная…

– Лучше поджарить ее! – посоветовал далматинец. – Так и этак сыты не будем, но хоть душу отведем!

Поджарить рыбу оказалось нетрудно. От бидона из-под бензина оторвали дно, а от лодки – одну доску. Расщепили ее на лучинки. Вскоре во тьме вспыхнул огонь и к небу взметнулись искры. Когда жесть раскалилась, огонь отгребли в сторону и на жестяной круг положили рыбу. В воздухе разнесся такой упоительный аромат, что у всех дух захватило.

– Изойду слюной! – жалобно пробормотал Крыстан.

Запах становился сильнее, гуще, мучительнее. Луфарь шипел и потрескивал, по листу жести растекался кофейно-бурый сок. Все как зачарованные смотрели на огонь. Зрелище было настолько захватывающим, что, появись сейчас откуда-нибудь военный катер – его никто бы и не заметил. После длительной голодовки наконец-то появилась пища, и все заранее предвкушали тот блаженный миг, когда она окажется во рту, когда можно будет жевать, упиваясь ароматным соком.

Когда луфарь изжарился, печатник разломил каждую рыбину пополам. Внутри они не прожарились, у костей еще виднелась кровь, но снаружи мясо было белым и сочным.

Куски побольше дали далматинцу и капитану. Самый маленький – Ставросу. Вацлаву достался хорошо прожарившийся кусок с хвоста. Улыбаясь от счастья, он схватил его, но от неожиданности чуть не выпустил из рук, – так горяча была рыба.

– Как ты его держал? – растерянно спросил он. – Жжет, как уголь!

Печатник не понял и только махнул рукой в ответ.

Вацлав держал свой кусок за хвост и старательно дул на него.

– Ничего не бросать! – приказал далматинец. – Сжевать все до последней косточки! Понятно?

Вацлав догадывался, что рыба будет вкусной, но действительность в сто раз превзошла все его ожидания. Рыба оказалась такой сочной, что таяла во рту, он жевал и жмурился от наслаждения. Стараясь продлить удовольствие, он разжевывал в кашицу каждый кусочек и осторожно проглатывал. И казалось, что каждая крошка тут же превращается в кровь и силу, разливающиеся по жилам, что снова на лице его выступает румянец, расправляются плечи, а глаза блестят ярче.

Когда наконец от рыбы ничего не осталось, Вацлав сказал со вздохом:

– Теперь мне хватит на всю жизнь!

Капитан тоже разделался со своей порцией, но все еще жевал губами, словно никак не мог свыкнуться с тем, что все позади. Он не наелся, а только раздразнил аппетит. Желудок властно требовал пищи.

Море вокруг очистилось от фосфоресцирующих переливов; теперь они сияли далеко на юго-западе.

Неужели нельзя было поймать больше рыбы? Можно! Надо было воспользоваться срезанным бидоном, как черпаком! Или забросить парус, как сеть! Но момент упущен, рыба прошла, и вокруг снова простирается лишь темная, неподвижная вода…

«Закурить, что ли!» – с досадой подумал капитан, но вспомнил, что сигареты кончились. Последнюю он выкурил несколько часов назад. Хорошо хоть, что он догадался складывать окурки в спичечную коробку – на день их хватит.

Он вынул коробку, высыпал окурки на ладонь. В носу защекотало от терпкого горелого запаха. Прикидывая, как бы поэкономнее свернуть закрутку, он почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд и, подняв голову, встретился взглядом со Стефаном.

Глаза Стефана говорили красноречивей слов…

Капитан смутился, сжал ладонь и неожиданно для самого себя сказал:

– Вот прикидываю, хватит ли нам…

– Кури, – пробурчал Стефан. – Табак твой…

– Поступим по-товарищески, – после долгого молчания тихо сказал капитан. – Рыбу поделили, поделим и табак…

У Стефана судорога сжала горло, но он ничего не ответил.

– Так будет лучше всего, – продолжал капитан.

Он не заметил, что к его словам внимательно прислушивается печатник. Лицо печатника стало строгим и сосредоточенным, меж бровей пролегла твердая складка.

– Стефан! – предостерегающе сказал он.

– Давай закурим! – весело перебил его далматинец. – Вацлав, у тебя, кажется, была записная книжка?

В записной книжке Вацлава нашлось несколько листков рисовой бумаги. Капитан протянул на ладони раскрошенные окурки. Свернули четыре тонких самокрутки. Пальцы Стефана дрожали, пока он свертывал свою, а рот наполнился слюной.

Чиркнула спичка, и они закурили – далматинец, Стефан, капитан и печатник. Едкий дым расплылся над лодкой, прогоняя остатки запаха жареной рыбы.

– Хорошо! – блаженно щурясь, сказал далматинец.

У Стефана закружилась голова, во рту стало солоно и тошнотно.

– Как раз то, что надо! – сказал капитан. – Крепче не сыскать!

Стефан затянулся еще раз. Головокружение прошло, никотин словно проник во все жилки, слабая дрожь пробежала по телу. Он перевел дух, опустился на дно лодки и снова затянулся.

Все четверо курили и молчали. Едкий дым прозрачными клочьями плыл в неподвижном воздухе, окутывая куривших. В притихшей лодке не стало ненависти, не стало ни врагов, ни караульщиков, ни страха, ни насилия. Всех объединила общая судьба и общая беда – безветрие. Обреченные на бездействие, одни среди темного и пустынного, безнадежного моря, они сейчас впервые почувствовали себя свободными.

Далеко на востоке появился румянец зари. Гладкую поверхность моря прорезали длинные полосы, в которых мрак боролся с бледным утренним рассветом.

«Иллюзий много, но истинная свобода только одна, – думал студент, засыпая. – Одна бесценная и святая свобода – общая судьба и общая цель».

Багрянец разгорался, пестрые розовые и зеленые тени пролегли по морю. Все в лодке уже спали, и никто не почувствовал легкого ветерка, чуть всколыхнувшего тяжело обвисший парус.

9

Капитан проспал ночь спокойно и проснулся поздно, с необыкновенной легкостью на сердце. Яркая небесная лазурь блеснула в глаза сквозь приподнятые ресницы. Было странно тихо вокруг, и лодка стояла так неподвижно, словно проснулся он у себя дома, на жесткой постели, в тихое воскресное утро, ожидая первого удара церковного колокола.

Он снова закрыл глаза. Что же случилось? Ничего особенного! Ночью поймали четыре рыбы, только и всего.