Текст книги "Вдали от берегов"

Автор книги: Павел Вежинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

– А что делать? Логика Стефана очень проста: верит глубоко – значит хорош; сомневается – значит неустойчивый интеллигент! Мне вовсе неприятно вызывать к себе недоверие…

– А почему ты всегда думаешь только о себе? – спросил, нахмурив брови, Милутин. – Почему ты не исходишь из интересов дела?

– Ладно, хватит! – мрачно заметил печатник. – Оставьте его в покое!

– Это он нас обвиняет, а не мы его! – сказал Милутин.

– И правильно! Факт, что мы проявили недальновидность? Факт! Значит, он прав…

– Был бы прав, если б вовремя сказал! – возразил Милутин.

В глазах печатника на мгновение вспыхнул огонек, но он быстро овладел собой и спокойно сказал:

– Не так-то все просто! Умеешь требовать от людей – умей заслужить это право!..

Во время этого разговора Милутина не покидало тягостное чувство, что их кто-то подслушивает. Быстро оглянувшись, он встретился взглядом с Дафином.

– Другого дела у тебя нет, тихоня? – в сердцах крикнул далматинец. – Только и осталось, что подслушивать?

Дафин вздрогнул и, покраснев до корней волос, сконфуженно опустил голову.

Крыстан посмотрел на далматинца и нахмурился.

– Спокойней, Милутин, спокойней! – недовольно сказал он.

К двум часам жара стала невыносимой. Раскаленное солнце стояло над самой головой, выжигая из обессиленных тел последнюю влагу и увеличивая мучительную жажду.

Далматинец придумал устроить из паруса небольшой навес. Под ним тоже было и душно и жарко, но зато не так пекло и дышалось легче.

– А кто ляжет под парусом? – в раздумье спросил печатник.

Стефан с насмешкой посмотрел на него.

– Я-то знаю! – сказал он. – Те разлягутся, а мы будем обмахивать их пиджаками…

– Брось шутить! – вполголоса сказал печатник.

– Я и не шучу! Просто заранее знаю, что ты предложишь.

– Тень для всех! – с расстановкой сказал печатник.

Стефан взглянул на него и поморщился.

– Если так распустим вожжи, повиснут наши шкуры на гвозде! – недовольно пробурчал он. – Вы как знаете, а я под навес не лягу…

– А что страшного? – сказал, не поднимая головы Крыстан. – Нас больше, и мы сильнее…

Далматинец молча прислушивался к спору. Его тоже одолевали сомнения. Конечно, если поступать по совести, надо всех пустить под навес, но это может оказаться непоправимой оплошностью. Усталые люди заснут, но тот, кто замыслил недоброе, спать не будет…

– Спящего и муха кусает! – строго предупредил он. – Помните это!

– Но ведь мы оставим часового, – сказал Крыстан. – Он будет смотреть.

– Ладно, пусть Стефан дежурит. А капитан останется у руля.

– Что ему там делать? – с недоумением спросил печатник.

– Лодка слегка движется, море несет ее… Если она повернется, солнце будет светить под навес… Кто-нибудь должен следить за тем, чтобы под парусом все время была тень…

Крыстан сдержанно улыбнулся.

– Додумался! – пробормотал он.

– Да, додумался! – твердо сказал Милутин. – А теперь слушай и исполняй!

Все укрылись в тени. Друзья и враги улеглись рядом, каждый пристроился как мог поудобней.

Под полотнищем было душно, доски палубы жестки и корявы.

Первым заснул далматинец. За ним – Крыстан.

Стефан с пистолетом в кармане сидел на носу и зорко наблюдал за всеми, особенно за капитаном, которого он считал самым опасным.

Пристальный взгляд Стефана сковывал капитана, мешал ему собраться с мыслями. А они роились в воспаленном мозгу, и трудно было в них разобраться. Капитан не привык думать на виду у людей, когда вокруг него шумели или разговаривали. Ему казалось, что мысли – это те же слова, их можно услышать. Иногда он сам ловил себя на том, что думает вслух. А сейчас его мысли были нехорошими, злыми, таким можно предаваться в темноте или уж, во всяком случае, когда никто на тебя не смотрит. А парень на другом конце лодки так и сверлит тебя глазами.

Капитану было не по себе под этим взглядом. Он никак не мог сосредоточиться и, судорожно стискивая рукоятку руля, старался смотреть в сторону.

«Самое главное, – думал он, – все время быть настороже, ничего не упускать из виду. Надо меньше спать и глядеть в оба». Если удастся обезвредить их, связать и свалить, как снопы, на дно лодки, спасение близко. Пусть даже целую неделю не будет ветра, добраться до берега можно на веслах. Он один, забыв про голод и жажду, будет грести без устали и приведет лодку домой.

А может быть, главное в том и состоит, чтобы подольше держался штиль? Ведь если подует ветер и лодка снова двинется вперед, они сразу воспрянут духом, соберутся с силами. Нет, сейчас самые преданные друзья и союзники, более верные и надежные, чем родные братья, это – голод, жажда и штиль. Чем сильнее жажда, тем скорее иссякнут их силы. Чем злее зной, тем лучше. Пусть не будет ни крошки пищи – ни рыбьей чешуйки, ни клочка водорослей. Через пару дней они не смогут и ноги волочить. Как бы сильны и решительны они ни были, голод и жажда доконают их, и тогда они сами пристанут к берегу, стараясь спасти свои шкуры. Кому не мила жизнь? Кому хочется умереть ни за грош? Берег недалеко, и они сами скажут: «Греби туда!» Неважно, где придется высадиться, на болгарском или на румынском берегу, – он отовсюду найдет дорогу к дому. Лишь бы не попасть туда, куда они хотят.

Правда, все может обернуться иначе. Вот они уже размякли, немного ослабили режим. Ставрос лежит рядом с усачом, а шурин возле парня со злыми глазами. А ведь еще утром они не подпускали пленников к середине лодки. Значит, завтра возможны и другие поблажки. Глядишь, и часового не выставят. Когда все заснут, не так уж трудно будет вытащить у кого-нибудь револьвер. А стоит только заполучить оружие – и все в порядке! Одной обоймы хватит на всех…

Капитан почувствовал, что ему стало не по себе от этой страшной мысли. Никогда в жизни он не убивал – ни дельфина, ни даже зайца, – ни единого живого существа. Он и представить себе не мог, как это делается. Однажды он задумал утопить кошку, которая душила цыплят. Поймав злодейку, он сунул ее в мешок и понес к морю. На берегу привязал к мешку большой камень, сел в лодку и поплыл. Весла дрожали в его руках. Во рту стало скверно… Наконец он остановился, поднял мешок. Сквозь грубую парусину кошка вцепилась когтями ему в руку. Но он не разозлился, не вспылил и не бросил мешок за борт. Он положил его на дно лодки и дрожащими руками стал грести к берегу.

«Каково же убить человека?! – думал он в смятении. – Можно ли после этого спокойно есть свой хлеб, смотреть жене в глаза?» Были бы они бандитами или убийцами, издевались бы над ним, били по лицу, оскорбляли – ну, тогда другое дело. Но нет, это не такие люди…

Люто ненавидя их в эту минуту, капитан в глубине души не мог не признать, что они не злые люди. Кто поделится последним куском хлеба, последним глотком воды? Пожалуй, на всем побережье не найдется такого рыбака или моряка. Кто отдаст свои последние сигареты, купленные на собственные деньги? Кто станет заботливо перевязывать раны тому, кто затаил на него звериную злобу? Кто другой в подобном положении пустил бы их всех в тень, под парус? Только добрый, отзывчивый человек способен на это.

Капитан вздохнул и уселся поудобней. Нет, не следует так думать! От таких мыслей хорошего не жди, в них нет проку. Эти люди оторвали его от дома, отняли у него свободу, сломили его волю. За всю жизнь никто не причинил ему столько зла, как те, которые сейчас спокойно спали под навесом. Тогда зачем же вспоминать хорошее? Заслуживают ли они хоть малейшего снисхождения? Никакого! Абсолютно никакого!

«Нужно быть настороже, – твердил он себе. – И, самое главное, не распускаться. Если размякнешь – начнешь жалеть их, а там кое-чем и помогать. А им не помогать надо. Им надо вредить при каждом удобном случае».

Чем тяжелее положение, тем больше надежды на спасение. Только не позволяй себе размякнуть, держи сердце на замке, ни в чем не сочувствуй им!

Но как помешать? Разве остановишь ветер, надувший парус? Нет! Отведешь дождь? А если им посчастливится раздобыть пищу, разве сумеет он отнять ее? Тоже нет! Значит, единственно, что в его силах – это держать язык за зубами. Он знает многое, чего не знают они. Как, например, облегчить жажду? Нужно время от времени ополаскивать рот морской водой. Только ополаскивать, даже не облизываясь, и чем чаще, тем лучше. Он сам бы так сделал сейчас, если бы не глаза этого парня. Но ночью, в темноте, никто, возможно, не заметит. Они и понятия не имеют, как бороться с жаждой.

Не знают они и того, что лодка вовсе не стоит на месте. Медленно, но верно, ее относит на юг. Они не знают, какие здесь течения. Это очень хорошо и очень важно. Если безветренная погода простоит еще несколько дней, лодку отнесет так далеко на юг, что все их планы рухнут.

«Лишь бы не догадались, – думал он. – Если спросят, надо увильнуть от ответа». Из них только усатый знает море, и только он может догадаться. Но он плавал по другим морям, а на Черном не бывал. Это тоже хорошо. При случае можно будет сказать ему, что здесь – северное течение. У берега оно и в самом деле северное, но дальнее течение ведет к югу, к синей воде… Если вода станет синей, только он, капитан, поймет, что лодку отнесло к берегам Турции… Но ни слова не скажет об этом…

– Капитан, – тихо окликнул его сидящий на носу.

Капитан вздрогнул. Слабый румянец залил его лицо.

– Капитан, ты видишь что-нибудь на горизонте?

– Где?

– Вон там, правее… В открытом море…

Капитан всмотрелся вдаль.

– Нет ничего, – сказал он, хотя ясно увидел на горизонте еле заметный дымок и сразу догадался, что это пароход.

Сердце его радостно забилось. Чей бы ни был пароход, но он сулит надежду. Может быть, это румынский военный корабль, возвращающийся в Констанцу? Он сразу же возьмет их на борт. А может, грузовой, направляющийся в ближайший порт? Если он подойдет ближе, то лодку заметят. Конечно, им и пикнуть не дадут, но у людей на пароходе сразу возникнет подозрение: что ищет в открытом море эта одинокая лодка.

Как знать, что произойдет, но по прибытии в Варну или Бургас кто-нибудь из команды или пассажиров наверняка сообщит о лодке. Только бы пароход не прошел стороной, на север или на юг. Догадаются ли в Варне о случившемся, если узнают, что в открытом море обнаружена лодка? Пожалуй: ведь Адамаки небось с утра волнуется за свою пропавшую моторку. И как не волноваться! Курортники собрались, ждут на пристани, а лодки нет и нет.

Прежде всего хозяин отправится к жене, чтобы узнать, в чем дело. Пристав тоже может сказать Адамаки, что лодка ушла в Созополь. Когда тому надоест ждать, он запросит Созополь по телефону. И что ему ответят? Не было никакой лодки – больше сказать нечего! Адамаки не на шутку встревожится и побежит в погранохрану. Поднимется тревога по всему побережью, – и, глядь, вышли в море на поиски патрульные корабли.

Сердце капитана затрепетало от радости. И как это он сразу не догадался? Может быть, это и есть дымок патрульного корабля? И люди с мостика смотрят в сильные бинокли и уже заметили лодку! Все возможно! У капитана даже дух захватило от нетерпеливого желания оглянуться и еще раз взглянуть на дымок. Но нельзя! Сейчас нельзя! Парень на носу заметит и снова начнет расспрашивать: «Видишь что-нибудь?»

Капитан старался отгадать по лицу дозорного, не начинает ли тот волноваться? Но слегка сморщенное лицо парня ничего не выражало. Он спокойно смотрел туда же, куда только что показывал пальцем. «Наверное, дымок исчез, – с отчаянием подумал капитан. – А если не исчез, то и не приблизился. Иначе парень сразу бы поднял тревогу».

– Милутин! – вдруг позвал дозорный.

Милутин вскочил как ужаленный и зорким взглядом огляделся вокруг. Очевидно, он только дремал, оставаясь начеку.

– Посмотри-ка туда! Видишь что-нибудь?

Далматинец встал во весь рост и пристально посмотрел вдаль. Рослый, загорелый, с резко очерченным мужественным профилем, он выглядел сейчас настоящим моряком, способным поспорить с любой стихией.

– Пароход! – уверенно произнес он.

Теперь и капитан обернулся. В первый момент он ничего не заметил, потому что дымок совсем поредел. Но когда присмотрелся внимательнее, то тоже разглядел в синеве крошечное черное пятнышко.

Далматинец приложил ладонь ко лбу и еще пристальнее вгляделся в пароход.

– Грузовой! – сказал он. – Идет с севера на юг…

У капитана сжалось сердце. Он понял, что далматинец прав.

Еле заметная полоска дыма осталась слева от чернеющей точки. При полном безветрии дымок не расстилался бы лентой, если бы пароход держал курс на лодку. Но как это Милутин догадался, что пароход грузовой? Капитан пока еще не мог этого определить.

Вскоре далматинец снова встал, вгляделся в горизонт и удовлетворенно заметил:

– Танкер…

– Как сказать! – возразил капитан.

– Посмотри на трубу! – усмехнулся далматинец. – Уже видна!

Лишь минут через десять капитан тоже убедился, что далекий пароход – танкер. Угасла последняя надежда. Танкер целиком показался из-за горизонта. Дымок темной лентой протянулся за кормой. «Из такой дали, – думал капитан, – они если и заметят лодку, то не обратят на нее внимания».

Через полчаса пароход скрылся из виду. Горизонт снова, куда ни глянь, стал чист – ни пятнышка, ни облачка. Только море уже не синело, как раньше: по нему начали стелиться бледно-розовые и зеленоватые отсветы предзакатного неба.

Скоро все проснулись, – вялые, разбитые, удрученные, с помятыми лицами. Никого не освежил этот сон в знойной духоте.

Парус снова подняли на рею, но он так беспомощно повис, что у Вацлава невольно сжалось сердце.

– Почему не гребем? – тихо спросил он. – До каких же пор мы будем ждать ветра?

– Нет смысла, Вацлав, – со вздохом ответил далматинец. – Грести – все равно, что на одной ножке скакать из Братиславы в Брно…

– Если другого выхода нет, надо скакать, – сказал Вацлав. – Разве лучше стоять на месте? Десять, двадцать километров – и то больше, чем ничего.

Далматинец медленно покачал головой.

– За первый день, может, и пройдем столько, – невесело сказал он. – А дальше? Выдохнемся, и жажда совсем замучит…

Вацлав ничего не возразил, и в лодке снова установилось тягостное, удручающее молчание.

Мертвая зыбь совсем улеглась, море переливалось нежными тонами, горизонт словно отодвинулся. Кое-где по маслянисто-гладкой поверхности протянулись длинные темные полосы, но море казалось освещенным еще ярче, чем в начале дня.

– Это медуза? – вдруг спросил Вацлав.

Далматинец поглядел за борт. Огромная голубая медуза колыхалась в прозрачной воде рядом с лодкой, Забыв свои безрадостные мысли, Вацлав с изумлением смотрел на красивое, причудливое животное.

– Первый раз в жизни вижу медузу! – воскликнул он.

Все перевесились за борт, даже капитан. Тысячи медуз он видел на своем веку и никогда не обращал на них внимания, а на эту тоже загляделся, как на гостью из знакомого, родного мира.

Вацлав, с наивным, детским выражением лица, перегнулся через борт и пытался достать медузу.

– Не тронь ее, – сказал далматинец.

– Эту штуку едят?

Далматинец усмехнулся.

– Давай, зажарю тебе одну…

– Что? Я плохо понял…

– Медузу, братец, никто не ест, – сказал далматинец. – Ее и акула обходит…

Капитан знал, что это неверно. Он не раз видел, как крабы нападают на медузу, окружают ее со всех сторон и за какую-нибудь минуту разрывают на кусочки своими крепкими клешнями.

«Такова жизнь, – с горечью думал капитан. – Люди тоже подстерегают и пожирают друг друга». Сейчас они загнали его в угол, и чуть что – разорвут на клочки. Но если, например, появится военный катер, тогда окружат их, зажмут в кольцо и, быть может, искромсают в клочья.

Незадолго до заката далматинец снова затеял разговор с капитаном. Начал он с пустяков, но капитан сразу насторожился. И чего это он разговорился, их главарь? Не ради чьих-то прекрасных черных глаз, конечно! Не иначе как хочет закинуть удочку, что-то выпытать, о чем-то расспросить.

Но капитан отвечал односложно, цедя слова сквозь зубы.

Впрочем, далматинец не обращал на это внимания и, даже не глядя на капитана, невозмутимо продолжал свои расспросы.

– Дети есть у тебя?

Капитан заерзал на месте и насупился.

– Говорил уже, – ответил он мрачно, – жду ребенка…

– Недавно женился?

– Порядочно… Десяток лет уже…

– Поздновато собрался детьми обзаводиться! – с удивлением заметил, посмотрев на него, далматинец.

Капитан почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо.

– Кто виноват, – глухо сказал он. – Жена не донашивала.

Далматинец поднял голову и посмотрел на капитана каким-то особенно сосредоточенным взглядом.

– Вот оно что! – пробормотал он задумчиво, с неожиданным сочувствием в голосе.

– Да! – сказал капитан.

Далматинец едва заметно вздохнул.

– И сколько же раз с ней это случалось?

– Три раза…

– Три раза! – повторил, про себя далматинец. – Плохо…

– Чего уж тут хорошего! – с грустью подтвердил капитан. – На этот раз до шестого месяца продержалась, да вот! Видно, так уж нам на роду писано… Добра теперь не жди!..

– Зачем так говорить! – сказал далматинец. – Еще ничего не известно!

– Чего уж там неизвестно! – сокрушенно возразил капитан. – Такую беду на нее свалили, что и здоровая-то не доносила бы.

– Еще ничего не известно! – повторил далматинец и спохватился, поняв, как бессмысленны его слова.

– Ей нужен полный покой, – сказал, вздохнув, капитан. – А как узнает, что мы погибли, ума может лишиться, не только ребенка.

Оба замолчали. Далматинец, почувствовав, что и другие прислушиваются к их разговору, поспешно добавил:

– Не бойся! Когда женщина беременна, она забывает и о муже, и обо всем на свете. Особенно в таком случае, как у вас.

– Ты не знаешь ее! – сказал капитан.

Лицо далматинца потемнело.

– Сама природа такова, – нехотя сказал он. – Природа сама себя оберегает… Сейчас У твоей жены все мысли о ребенке, только он у ней на уме… Не бойся, все перенесет и ребенка сохранит…

– Дай-то бог! – с надеждой промолвил капитан.

– Денег оставил ей? – спросил далматинец.

– Деньги-то есть… Немного, но есть… Настоящий сезон только сейчас начинается… Наша работа такая – месяц год кормит.

В голосе его звучал явный упрек. Не по словам, а по тону все поняли: «Сами лишили меня куска хлеба, не подумав даже, что же со мною будет. Хоть с сумой иди…»

– Ты разве не на жалованье? – вдруг вмешался в разговор печатник.

– Я в доле… Адамаки не так глуп, чтобы платить деньги, когда по пляжу один ветер гуляет…

– А доля какая?

– Две трети Адамаки, а одна – нам со Ставросом…

– Ну и шкуродер! – с возмущением воскликнул Стефан. – Такому без разговора стоит проломить башку камнем…

– А как же иначе, ведь лодка-то его?! – возразил капитан.

– Вот видишь? – сказал далматинец. – Сам пальцем о палец не ударит, а деньги шапкой гребет! И тебе это нравится?

– А что делать? – капитан пожал плечами. – Не могу же я забрать у него лодку…

– Когда-нибудь все у них заберем, – серьезно сказал далматинец. – И отдадим тем, у кого нет ничего.

– Ну-ну, – неопределенно заметил капитан. Но все поняли, что согласился он, просто желая угодить.

Капитан недолюбливал коммунистов, хотя прекрасно понимал, на ком наживаются богачи. Он сам работал на хозяина и каждый вечер скрепя сердце отдавал ему выручку. Но он не чувствовал к нему зла. Когда удастся обзавестись собственной моторкой и он возьмет к себе в помощники Ставроса, – что же, разве будет он по-братски делиться с парнем, как этому учат коммунисты? К чему зря говорить?! Не видать парню таких денег, как своих ушей. «Толковый человек и без коммунизма проживет, – думал он, – сам пробьется, не дожидаясь помощи от коммунистов…»

А капитан считал себя именно таким, толковым, человеком и твердо верил, что выбьется в люди, и притом своим трудом, а не мошенничеством, как некоторые. Разве справедливо будет тогда отобрать у него все, чтобы отдать растяпе или лентяю, который всю жизнь бездельничал и до полудня валялся в постели?

Нет, коммунисты были не по душе капитану.

– Если бы раньше знали, мы бы оставили ей денег, – пробормотал далматинец. – Хоть за поездку рассчитались бы…

Капитан недоверчиво поглядел на него.

– Зачем же вы тогда торговались со мной? – спросил он, насупившись.

– Чтобы ты не догадался, – сказал печатник. – Кирпичники не сорят деньгами из дырявых карманов…

– Крепко же вы меня опутали! – вздохнув, сказал капитан.

Но далматинец не слышал его. Он снова вспомнил о своей жене, о той поре, когда она единственный раз была беременна. Тогда он остался без договора, жил на берегу. Жена легко и весело переносила беременность, проворно хлопотала по дому. Улыбка не сходила с ее лица. Но все же он не позволял ей рано вставать и по утрам сам делал всю тяжелую работу. Она, бывало, еще лежит в постели, а он уже суетится по хозяйству и время от времени посматривает, как лежит она на большой пуховой подушке, а из глаз словно струятся лучи счастья.

Никто раньше не помогал ей по дому, а сейчас этот рослый, красивый моряк, ее любимый, неумело хлопочет около нее с серьезным, озабоченным видом и изредка виновато поглядывает на нее. Ей хотелось с головой укрыться одеялом и плакать, плакать от счастья. Чем она заслужила такое? Нет, не к добру человек бывает так счастлив. Рано или поздно, но за счастье приходится расплачиваться.

Она стояла сейчас перед его глазами такая, как тогда: немного располневшая, с пухлыми губами и налившейся грудью. Какая гладкая у нее кожа, словно никогда и не жила в деревне. Какие мягкие и волнистые темно-русые волосы! Как прекрасны ее глаза – влажные, блестящие, чистые и нежные! Встав с постели, она подбегала к нему, целовала руку. Целовал ли кто-нибудь еще грубую руку моряка? Какая женщина сделала бы это?

Он был тогда по-настоящему счастлив, но не сознавал этого. Может быть, так и устроен человек, что понимает цену счастья лишь тогда, когда оно безвозвратно ушло?

Нет, не забыть ему всего этого… Как бы щедра ни была к нему жизнь, эти воспоминания никогда не померкнут в сердце.

Она потеряла ребенка на четвертом месяце беременности, когда они меньше всего этого ждали. Вначале оба даже не поверили, что грянула такая непоправимая беда. И он, испуганный и дрожащий, глядел на недоношенного ребенка, как на внезапно раскрывшуюся перед ним вечную тайну природы. Это был мальчик. Отчего же так могло случиться?

Первые дни жена ходила сама не своя, сломленная горем. Ребенка похоронили в конце двора, на крутом берегу моря. Мать сделала крест из двух сухих веток, поставила его над маленькой могилкой и, поникшая, долго стояла на коленях перед холмиком. Слезы текли по ее лицу и скатывались на черный суконный подол юбки.

В тот вечер она судорожно обняла мужа, положила голову на его плечо и всю ночь даже не шелохнулась, ни на миг не ослабила объятия.

О чем думала она в ту горестную, скорбную ночь? Тогда-то он не знал, но теперь понял. Она думала о смерти! Она думала о том, что жизнь человека держится лишь на тонкой нити. Впервые она думала о муже, содрогаясь от ужаса. Ей хотелось заслонить его собою от несчастий, от жестокой смерти.

Но самое страшное случилось несколько дней спустя и так потрясло его, что навсегда оставило след в душе. Долгие годы тяжелой и бурной жизни не смогли изгладить это воспоминание. Только смерти это было бы под силу.

В одно воскресное утро он вышел взглянуть на могилку. Стояла холодная и ясная погода. Издалека доносились отчетливые удары церковного колокола. Впереди расстилалось море, неприветливое, темное, с перебегающими белыми барашками, и виднелась зеленая полоска водорослей, выброшенных бурной ночью на берег. Внизу с глухим, тяжелым грохотом бился о скалистый берег прибой.

Когда взгляд его остановился на могилке, у него перехватило дыхание. Земля вокруг была разрыта, и от маленького трупа не осталось и следа.

Дрожащими руками он быстро восстановил исковерканный деревянный крестик, сделал все точно так, как было. Неотвязная мысль сверлила мозг: только бы она ничего не увидела, не узнала, не догадалась!.. Вскоре жена ушла в церковь. Он ни слова не сказал ей – пусть идет, пусть успокоится и оставит его одного. А едва она ушла, он вынул из тайника пистолет, зарядил его и пошел на задний двор, к свинарнику. Уже несколько месяцев он кормил свинью, и та, завидев его, поднимала свой тупой нос и шумно сопела. Вот и сейчас она вылезла из закутка и уставилась на него сбоку одним глазом – узеньким, с белой щетинкой ресниц. Взгляд ее был невинным и в то же время омерзительным.

Он несколько раз выстрелил ей в голову из своего крупнокалиберного револьвера, повернулся и пошел, даже не взглянув на нее.

Через час двое цыган унесли свинью; ноги у них заплетались от тяжести.

Только к вечеру жена заметила, что свиньи нет.

«Убил!» – коротко сказал он.

«Убил? – воскликнула, вздрогнув, она. – За что?»

«Заболела, – мрачно ответил он. – Ветеринар сказал, что чума…»

Единственный раз в жизни он солгал ей и никогда не раскаялся в этой лжи. Так до самой смерти она ничего не узнала. А он с болью в сердце смотрел, как жена выходила на берег, к почерневшему крестику из веток, и долго стояла там, молчаливая и одинокая, с застывшими в глазах слезами.

Буря снесла маленький крестик, но жена все ходила на могилку и гладила своими тонкими пальцами шершавую землю. Туда же, на берег, выходила она и в дни, когда он был в море. Закутавшись в шаль, часами стояла, всматриваясь в далекий горизонт, пока не начинали болеть глаза. Вдали появлялись дымки, зычно гудели сирены: из синей пучины моря выходили корабли, огибая остров со стороны одинокого белого маяка. Она глядела и ждала, когда появится «Сорренто» и к ней вернется любимый, тот, без кого жизнь так печальна и пуста…

Внезапно грусть, словно тень чайки, легла на душу далматинца. Быть может, в этот вечер другая женщина стоит на берегу и заплаканными глазами вглядывается в тонкую ниточку горизонта, не появится ли там крохотная черная точка лодка ее мужа?

«Как много горя на свете! – думал далматинец. – Как плохо, что люди сами причиняют друг другу горе!» И не ужасно ли, что это именно они, борцы за счастье человека, разбили жизнь далекой неизвестной женщины?! Им даже и в голову не пришло, что в мгновение ока они разрушили бесхитростное счастье простого человека! Правда, иного выхода не было, не было и не могло быть… Но все же им следовало подумать о капитане. А они лишь строили планы, как бы обманом и хитростями захватить доверенную ему лодку. Ослепленные своей целью, они шагали, не глядя под ноги, и даже не заметили, как растоптали беднягу, исковеркали ему жизнь. «Вот это грех, – решил, угнетенный тяжелыми думами, далматинец. – Настоящий, смертный грех…»

Когда он огляделся вокруг, разговор уже угас. Солнце закатилось так же быстро, как и взошло. Оно нависло над разгоревшейся кромкой моря, немного постояло там и погрузилось за горизонт. Все как зачарованные смотрели на исчезающий за морской гладью огненный шар, огромный, близкий и печальный в своем угасании. Наконец последний краешек его погрузился в море, и все померкло. Лишь багрянец и тонкая, алая как кровь полоска еще виднелась вдали.

Но вот багрянец стал распускаться, как огромный мак. Он медленно расплывался по небу, пожаром пылая над горизонтом. Вскоре весь запад заплыл оранжевыми и красными тонами, которые с каждой минутой ширились, застилая небо. Но странно, казалось, что солнце не заходит, а вот-вот снова вынырнет из-за моря, еще более багровое, яркое и могучее. Море оживилось, оно трепетало, играло красками, сияло пестрыми бликами, бурлило. И вдруг в какой-то неуловимый миг стало тускнеть. На западе появилась темная холодная полоса. Небо над ней тоже потемнело, стало зеленоватым, а затем прозрачно-синим. Горизонт словно отступил назад, обнажив ясную даль, нежную и чистую, как свежее весеннее утро. Синева разливалась по небу, оттесняя пылающий оранжевый пожар к северу и югу. Исчезали сверкающие блики. Море становилось спокойным, темным и равнодушным.

Когда совсем стемнело, студент подсел к далматинцу.

– Милутин, а мы, пожалуй, промахнулись с бензином, – чуть слышно сказал он.

Далматинец поглядел на него сквозь темноту.

– Почему промахнулись?

– Не надо было расходовать его до последней капли.

– Почему? – удивился далматинец. – Чем дальше от них, тем лучше.

– Так-то оно так, но…

– Что но?

– Надо было немного оставить на всякий случай.

– На какой это случай? – нетерпеливо спросил далматинец.

– Какой! Представь себе, что за нами погонится военный катер… Тогда мы завели бы мотор и высадились на берег…

Далматинец почувствовал, как в груди у него поднимается глухое раздражение.

– Вечно ты так! – резко перебил он студента.

– Как это так?

– Задним умом крепок.

– Только сейчас пришло в голову, – виновато признался Крыстан. – Я подумал, а что если появится катер и станет отрезать нас от берега? Мы могли бы успеть удрать…

– Молчи! – сказал далматинец. – Нечего теперь толковать об этом! Только растравлять себя!

Молодой человек ничего не ответил. Ночной мрак показался ему еще более густым, безмолвным и гнетущим.

4

Вацлав встал на вахту в девять часов. В лодке было тихо, все неподвижно сидели на своих местах. Кажется, никто не спал, но все молчали, занятые своими мыслями. Только на корме слышалось тихое покашливание и вспыхивал слабый огонек: капитан докуривал свою последнюю сигарету.

В непроглядной ночи еще ярче светили звезды. Вацлав не знал такого неба. Над его родиной оно никогда не бывало таким черным и никогда на нем так ярко не светили звезды. Порой казалось, что это совсем другое небо, далекое и незнакомое, и звезды на нем совсем другие. Но ведь это не так! Вот Полярная звезда, а вот Большая и Малая Медведицы – единственные известные ему созвездия. Как непривычно то, что можно разом окинуть взором весь громадный звездный купол, накрывший море, словно исполинская чаша колокола. На родине ему не приходилось видеть весь небосвод. Меж крышами зданий проглядывали лишь куски неба. В отцовской деревне, в Словакии, весь небосвод был изрезан темными зубцами гор. А в Праге, где он жил последние шесть лет, неба совсем не видно, потому что оно растворяется бесчисленными огнями города: мощными электрическими фонарями, неоновыми рекламами, вздымающимися ввысь, ярко освещенными зданиями. Чистое небо он видел из окна своей квартирки в старой части города, но и там оно выглядело бледным, а звезды тусклыми. Только в ясные ночи они, словно ожив, сверкали ярче.

Вацлав любил небо и звезды. В поздний зимний вечер он часто останавливался на каком-нибудь мосту через Влтаву и долго стоял, глядя вверх.

Однажды вечером они с Ириной остановились на мосту. Он по привычке смотрел на звезды, но на этот раз не видел их. Он не чувствовал зимней стужи, ибо на сердце было еще холодней.

Ирина глядела на реку, на отраженные в воде огни набережной и молчала. Молчал и Вацлав. Над ними мерцали звезды, внизу дрожали огни города. Было красиво и грустно. Тишина и безлюдье навевали печаль безысходности.