Текст книги "Вдали от берегов"

Автор книги: Павел Вежинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Часть третья

1

Фелюга действительно не была болгарской.

На ее средней мачте без движения висел старый, выгоревший на солнце флаг сомнительного цвета. Когда-то он, очевидно, был ярко-красным. В неподвижных складках спрятался затейливо изогнутый белый полумесяц. На носу и сзади на корме белой масляной краской было выведено: «Йомит» – что означало «Надежда».

Фелюга была турецкая. Она была доверху загружена дешевым товаром – древесным углем для стамбульских рынков. Не только в трюме, но и на палубе громоздились черные, кое-где прорванные мешки. Из наспех зашитых дыр торчал сухой, крошащийся уголь.

Мешки были уложены плотными штабелями, чтобы не распались при первом же волнении моря. Горелый запах угля смешивался с запахом смолы и дегтя, и от этого духота казалась нестерпимой. Зато из кубрика доносился приятный аромат – матрос, исполнявший обязанности кока, готовил в большой луженой кастрюле куриную похлебку.

Фелюга стояла на месте. Паруса повисли на мачтах, отбрасывая на палубу слабую тень. Где-то позади, в машинном отделении, слышались редкие, отчетливые удары молотка и звон металла – кто-то не торопясь и, видимо, без особого рвения занимался ремонтом.

Издалека фелюга казалась покинутой – ни души на палубе, никаких признаков жизни. Неприметная волна слегка покачивала ее, и нос мотался из стороны в сторону, потому что у руля тоже никого не было.

Брошенная на волю волн, фелюга медленно дрейфовала. И все же, несмотря на кажущееся безлюдье, на палубе был человек. Вид его никак не вязался с этой грязной и заваленной столь никчемным грузом фелюгой. Человек был молод, красив, просто, но изысканно одет. На нем были хорошо отутюженные брюки из синего американского полотна с тщательно отогнутыми манжетами; необычайной белизны шелковая рубашка казалась чудом на фоне окружающей неимоверной грязи.

Молодой человек полулежал в плетеном шезлонге, держа в руках старое французское издание «Кандида» Вольтера. Читал он без увлечения, но внимательно, как читают учебники.

Почти ничто не выдавало в нем коренного жителя востока, разве только красиво изогнутый крупный нос, миндалевидные глаза и, может быть, чуть коротковатая верхняя губа. Вообще же чистое белое лицо с гладкой, выхоленной кожей, каштановые волосы и карий цвет глаз – все это говорило, что он скорее европеец. Он был бос – единственная небрежность, которую он себе позволил, – но узкая ступня свидетельствовала о том, что это лишь прихоть.

В общем, внешность этого молодого человека выразительно говорила о том, что отец его владеет немалым состоянием.

Действительно, в Стамбуле все знали Ханука Кувера, богатого судовладельца, обладателя одной из роскошнейших вилл в Принкипо и одного из самых старых и красивых генуэзских палаццо на берегу Босфора.

Единственный сын Кувера, Кенан, вырос в просторных покоях этого палаццо, окруженный заботами и вниманием, подобающими отпрыску знатного рода.

Палаццо на берегу Босфора, с красивыми узорчатыми окнами и старинными дверями из ливанского кедра, представляло собой просторное, утопающее в зелени здание, в котором всегда царила тишина. Фасадом оно вдавалось в пролив так, что морские волны омывали каменные плиты фундамента. Спальные комнаты выходили на зеленые холмы Пера, заросшие кипарисами и раскидистыми пиниями. Внизу, под домом, был устроен морской ангар. Кенан прямо из столовой спускался туда, садился в моторку, и через какие-нибудь две минуты уже бороздил спокойные воды Босфора. Не так много юношей из золотой стамбульской молодежи могли позволить себе подобное удовольствие.

Вот уже два года молодой человек учился в Париже, а каникулы проводил в плаваниях. В то лето он пожелал отправиться на «Йомит» в Болгарию, вовсе не обрадовав прихотью старого Кувера. Фелюга обветшала, слабый и изношенный мотор мог отказать в бурном море. Не лучше ли прокатиться на каком-нибудь солидном пароходе в Бейрут, Газу, в Пирей или в Александрию?

Но Кенан наотрез отказался, – он уже бывал там.

– В Болгарии ты ничего не увидишь! – доказывал старый Кувер. – Понимаю, если б фелюга шла хотя бы в Бургас! А Ахтополь – никудышный городишко с несколькими тысячами жителей…

– А ты был там?

– Бывал…

– Вот и я хочу побывать. Хочу посмотреть на болгар…

– Дались тебе эти болгары! – с досадой вздохнул старик. – В нашем квартале Фенер их сколько хочешь… Кислое молоко у них, правда, лучше, чем у греков, – вот и все их достоинства…

– Хочу видеть свободных болгар! – упорствовал Кенан.

– Ты хочешь увидеть то, чего нет! – отвечал старик. – Народ, который пятьсот лет был рабом, не может вдруг стать свободным. Должно пройти хотя бы еще полсотни лет…

– А я другого мнения, – возразил Кенан. – По-моему, народ, который так недавно освободился от рабства, острее всего чувствует именно свободу.

– Свобода рабов – это анархия! – сказал старик. – О такой свободе я не хочу и слышать!

Старый Ханук Кувер слыл либеральным человеком и даже до некоторой степени свободомыслящим, насколько это слово применимо к богатому турку. Либеральные убеждения не мешали ему быть весьма низкого мнения о бывших подданных падишаха. И что интересного нашел в них сын? С чего ему взбрело в голову рисковать без нужды?

Однако Кенан упорствовал, и отцу пришлось уступить. В конце концов поездка короткая, и парень вернется в Стамбул скорее, чем если бы его занесло в Александрию или Порт-Саид. Кроме того, капитаном «Йомит» был родной брат Кувера, Неджеб, человек малограмотный, но отличный моряк, проплававший много лет на парусниках и преданный Куверу, как собака. Что бы ни случилось, он будет надежно оберегать парня, – в этом Ханук не сомневался.

Кенан не рассказал отцу, почему ему так хочется побывать в Болгарии. Он давно вынашивал свою собственную теорию о взаимосвязях человека и социальных явлений. Он полагал, что в человеке заложены два вечных зародышевых начала, носителем которых является мужчина. Один эмбрион, биологический, служит продолжению рода. Другой эмбрион, который он именовал свободной волей, сохраняет индивидуума. Чувство индивидуальности и чувство свободы были для Кенана почти тождественными понятиями.

Свободную волю он представлял себе в виде небольшой, но исключительно упругой пружины. Единственный способ сжать ее – приложить внешнюю силу. От нее пружина может сжаться до последнего предела, но никогда она не потеряет своей силы и упругости. И то и другое – неизменная субстанция. Рано или поздно, стоит внешней силе ослабнуть, пружина отбросит то, что на нее давит, – так древние катапульты забрасывали камни на крепостные стены.

Кенан считал, что на свете нет ни одной вполне свободной пружины. Любая претерпевает какой-нибудь нажим, либо внешний, социального характера, либо внутренний, порожденный недостатками самой человеческой натуры. Исконное противодействие пружин является силой, которая движет развитие общественных формаций и совершенствует индивидуальную природу человека. Кенан был уверен, что в этом смысле нации и общества в принципе не отличаются от отдельных индивидуумов. Он полагал, что тот, кто испытывает нажим, сохраняет свою биологическую и социальную силу; и, наоборот, тот, кто производит нажим, непрерывно расходует свои силы на преодоление сопротивления. «В этом и кроется трагедия угнетателей, – думал Кенан. – Они полагают, что эксплуатируют, а на деле же сами изнашиваются. Эксплуатация ведет не к силе, а к обессиливанию. Рано или поздно неизменная и неисчерпаемая субстанция отшвырнет их от себя…»

Трудно было поверить, что такая теория зародилась в голове у сына богача. Но Кенан очень гордился своей теорией и был убежден, что создал философское учение, которое рано или поздно станет известно миру. Он еще больше вырос бы в своих глазах, если бы хоть один человек на земле знал, какую блестящую теорию он создал.

Кенан задумал написать книгу и собирал факты. Болгария представляла для него большой интерес. Страна недавно освободилась от рабства и, следовательно, должна была находиться в поре расцвета своих сил. Она не угнетала никакую другую нацию, стало быть, не растрачивала только что приобретенные силы. Такая страна может сосредоточить всю свою энергию на разрушении внутренних противоречий, на ослаблении натиска, давящего изнутри на свободную волю своих граждан.

Путь до Ахтополя был спокойным и приятным. Кенан перечитал Джонатана Свифта и принялся за Вольтера. Ему хотелось написать свою книгу не как сухой философский трактат, а в форме остроумной, колкой сатиры с живыми героями.

Ахтополь показался ему красивым городком, но там было не так много болгар. Тогда он переехал в Бургас, занял лучший номер в лучшей гостинице и отправился бродить по улицам в погоне за впечатлениями для своей будущей книги.

В Ахтополь он вернулся только на четвертый день, когда фелюга, приняв на борт свой груз, должна была выходить в обратный путь.

Кенан возвращался домой слегка разочарованный; ему так и не удалось найти веских подтверждений своей теории. В Бургасе богатые были не так богаты, как в Стамбуле, а бедные – не так бедны. В Бургасе не так ярко проступали признаки разложения, как в его родном городе. Люди были чище одеты, улицы опрятнее, и нищета не так бросалась в глаза. В этом и состояло различие. Бедным было невдомек, что их свободная воля не ограничена, они знали только одно: жаловаться на нужду, на высокие налоги и проклинать безработицу. А богатые оказались такими же сытыми, тупыми и равнодушными, как в Турции. Кенану не посчастливилось встретить никого, кто был бы родствен ему по своему свободному духу; не пришлось встретиться и с каким-либо особым стремлением к свободе.

Люди выглядели самыми обыкновенными, мелкими и будничными, живущими лишь повседневными заботами о куске хлеба и паре необходимой обуви. Кенан не нашел ни одного интересного образа для своей книги, и это его огорчало.

На второй день обратного пути он и вовсе приуныл: сломался винт. Над тихим морем ни дуновения, паруса висели мертвым грузом. Только вечера приносили некоторое успокоение. Кенан доставал из своего багажа бутылку, садился за стол и не спеша, задумчиво потягивал виски. Когда в бутылке оставалась половина, он делал передышку. Было тихо. Над головой блистали звезды. Радужные мысли приходили в голову. Его теория пышно расцветала, обретала красоту и совершенство, начинала светиться волшебным светом. «Великая вещь алкоголь, – с легкой грустью думал Кенан. – В алкоголе свобода. Правда, эта свобода – лишь иллюзия, но не все ли равно? И что такое, в сущности, иллюзия, если не неопровергнутая действительность? Некогда люди полагали, что земля плоская. Христофор Колумб был уверен, что открыл Индию. Для этих людей иллюзии так и остались реальной действительностью, ибо они умерли прежде, чем их иллюзии были опровергнуты…»

Так размышлял молодой турецкий философ, в то время как звезды неистово ярко сверкали над его головой, а повар в кубрике жарил ему очередного цыпленка.

2

К полудню на палубу из машинного отделения вышел пожилой мужчина, босой и небритый, с темным от загара лицом, в грязных синих рабочих брюках и такой же грязной, выцветшей шерстяной фуфайке, с которой он не расставался, несмотря на почти сорокаградусную жару.

Походка выдавала в нем бывалого моряка, – грузно и вразвалку шагал он босиком по раскаленной палубе. Лицо, вымазанное машинным маслом, было хмурым, но озарилось добродушной и даже ласковой улыбкой, едва человек подошел к юноше.

– Ну как, Кенан? – спросил моряк, отирая руками вспотевшее лицо.

Молодой человек вздрогнул и поднял глаза.

– Хорошо, дядя, – мягко сказал он.

– Жарко тебе?

– Нет, не жарко…

В действительности же он изнывал от жары, но не хотел жаловаться. Он считал, что тот, кто жалуется, угнетает свободную волю другого человека.

– Ничего не выйдет с винтом, – сказал Неджеб. – Придется ждать ветра.

– Подождем, – сказал Кенан.

– Выхода нет… Только как бы не дождаться шторма… Тогда совсем запаримся без мотора…

Кенан ничего не ответил. «Пусть будет шторм, – думал он. – Вот тогда-то, на этом беспомощном деревянном корыте, станет ясно, чего стоит свободная воля…»

– Говорил я твоему отцу, чтобы сменил мотор, но разве он послушает? – незлобливо продолжал Неджеб. – Боится лишних расходов…

– Когда вернемся, я скажу ему, – пообещал Кенан. – Поставим сильный мотор – летать будешь!

Старый моряк еле сдержался, чтобы не выдать своей радости.

– Дай-то боже, – равнодушно пробормотал он, поглядев на море сквозь просвет между мешками. – Ты заметил что-нибудь на море?

Кенан смутился. Он совсем забыл поручение дяди – наблюдать за морем и, если вблизи покажется хоть небольшое судно, немедленно сообщить. Дали ему и бинокль, но он так и лежал под шезлонгом.

– Ничего не было, – простодушно схитрил Кенан.

Неджеб вышел на нос и стал внимательно осматриваться.

– Там что-то есть! – воскликнул он. – Подай-ка мне бинокль!

Пока Неджеб напряженно глядел в окуляры, Кенан тоже пытался что-нибудь увидеть. Но видел лишь слегка колышущееся от мертвой зыби пустынное море.

– Интересное дело! – пробормотал Неджеб и, помолчав немного, добавил: – Лодка!

Кенан с удивлением посмотрел на него.

– Лодка?

– Лодка… и притом с пассажирами!

– Как же ее занесло, эту лодку, в открытое море? – спросил Кенан. – Ведь мы самое малое в двадцати милях от берега…

– Я и сам удивляюсь! – серьезно сказал Неджеб и передал молодому человеку бинокль.

Кенан с трудом отыскал лодку, потому что палуба покачивалась и он никак не мог выровнять поле зрения. Наконец он увидел ее, но не смог различить, сколько в ней людей. Лодка шла с открытого моря по направлению к ним. В бинокль хорошо было видно, как она вздымается на гребнях слабой волны.

– Интересное дело! – пробормотал и он, как Неджеб. – Что бы это значило?

Неджеб не сразу ответил. Он сам пытался найти какое-нибудь объяснение увиденному, но ни одно не казалось убедительным.

– Иногда бывает так, что лодка затеряется в открытом море, – сказал Неджеб. – Если ветер застигнет ее у Балчика, то легко протащит до самого Синопа… Ветры у нас дурные… Но в том-то и дело, что такого ветра не было целый месяц…

– А ты откуда знаешь, какие ветры дули у этих берегов?

– Знаю, – ответил Неджеб. – Такое уж мое дело!

– Может, они потерпели кораблекрушение? – сказал Кенан.

Неджеб медленно покачал своей тяжелой, кудлатой головой.

– Что-то не верится! – промолвил он. – С чего бы кораблю тонуть в хорошую погоду? Если бы буря или сильная волна – другое дело. Но чтобы корабль потонул в тихом море – этого я пока не слышал.

– Чего не бывает! – сказал Кенан и снова поднял бинокль.

Неджеб был не на шутку озабочен.

– Ну, ладно, скажем, случилось несчастье, – сказал он со вздохом. – Но почему лодка одна? При кораблекрушении все лодки стараются держаться вместе, чтобы помогать друг другу в беде.

Некоторое время оба молчали, обдумывая свои предположения.

– Пойдем закусим! – предложил, махнув рукой, Неджеб. – Пока они так далеко, все равно ничего не понять…

Дядя и племянник питались в капитанской каюте, отдельно от команды. Цыплята оказались на редкость вкусными, а хлеб все еще был свежим и мягким. Кенан никогда не ел с таким аппетитом, как на фелюге своего дяди.

– Умеют печь эти нечестивцы! – сказал Неджеб, грубыми пальцами макая в золотистый соус огромный ломоть хлеба. – Хлеб у них вкуснее нашего…

Несколько янтарных капелек растеклось по белому краю тарелки. Неджеб откусил изрядный кусок; щеки его сразу раздулись. Он всегда так ел, – запихивая в глотку что попало, заглатывая пищу целыми кусками.

Лицо его стало задумчивым, взгляд сосредоточенным. Видно, что мысли его были далеко.

К концу обеда он неожиданно заявил:

– Не чисто их дело!

– Чье? – не понял Кенан.

– Да тех, в лодке…

Обычно, пообедав, Неджеб полчаса отдыхал. Он укладывался на свою узкую койку и лежал – не спал, не размышлял, а только шевелил время от времени большими почерневшими пальцами ног, словно помогал себе разогнать дремоту и усталость.

Но на этот раз Неджеб прямо от стола прошел на палубу и снова взялся за бинокль. Кенан стоял у него за спиной и чуть заметно ухмылялся. Дядины тревоги, видимо, забавляли его.

– Идут к нам! – решительно заявил Неджеб.

– Значит, нуждаются в чем-то, – спокойно заметил Кенан.

– В чем? – угрюмо спросил Неджеб.

– Увидим!

Неджеб покачал головой.

– Как бы не так, – отрезал он. – На фелюгу я их не пущу!

Кенан сразу стал серьезным.

– Почему не пустишь?

– Потому что это недобрые люди! Только сумасшедший пустит горящую крысу на корабль!

– Ты забываешь, что мы на море, – сказал Кенан, нахмурившись. – Мы обязаны помочь им!

– Помогают порядочным людям! А если они разбойники?

Кенан невольно рассмеялся. Оказывается, дядюшка искренне верит, что возле южных черноморских берегов свирепствуют пираты, потомки древних морских разбойников.

Неджеб обернулся к племяннику, строго посмотрел на него и пробормотал:

– А ты не смейся, не смейся! Разве не разбойники обобрали четыре года назад фелюгу армянина Геворка?

– Да как не смеяться, дядя! – воскликнул молодой человек. – Где-то на стороне они сами продали товар, а потом сговорились между собой, как лучше врать…

– Меня Геворк не станет обманывать! – возразил Неджеб. – Все было именно так, как сейчас! После бури к ним подошла лодка с потерпевшими кораблекрушение… Наши раздобрились, приняли их, а те сразу выхватили пистолеты…

– Дай-ка мне бинокль! – попросил Кенан.

Волны нарастали, и он с трудом отыскал лодку. За час она настолько приблизилась, что уже можно было разглядеть людей.

– Там порядочно народу! – сказал Кенан. Теперь и у него зародилось сомнение.

– Нечего и говорить, не пущу их! – заявил Неджеб, решительно тряхнув головой, и сплюнул на палубу.

Он всегда плевал, когда принимал какое-нибудь важное решение.

– А как ты остановишь их?

– Как? Покажем винтовки – сами удерут!

Это было новостью для Кенана.

– У тебя есть винтовки? – удивился он.

– С десяток наберется…

– И патроны?

– Для чего бы мне винтовки без патронов?.. Я, парень, отвечаю за тебя перед отцом и глупостей не допущу. Если стрясется какая беда – прощай Стамбул, вступаю в их компанию…

Кенан призадумался. А вдруг старик прав? Осторожность, во всяком случае, не помешает. Что ни говори, обобрать фелюгу в открытом море куда проще, чем какого-нибудь купца возле Эскишехира или Бурсы. А такие делишки еще совсем недавно были обычным явлением в Турции.

– Ладно, дядя, не будем ссориться! – миролюбиво сказал Кенан. – Известно, что ты капитан на фелюге, а не я…

Неджеб сразу смягчился. Улыбка, которой не удалось сдержать, обнажила крупные зубы. Для него не было слов приятнее: сын богача признал его хозяином на фелюге, его – бедняка с потрескавшимися пятками босых ног.

3

Гребцы выбивались из сил, направляя лодку к белеющему парусу фелюги. Лодка то вздымалась на тяжелых отлогих волнах, и тогда весла повисали в воздухе, то скатывалась в водяную яму, и весла вырывались из рук. Все обессилели, а грести по таким волнам нелегко.

Но сильнее всего мучила жажда. Она изнуряла, выматывала последние силы. Поработав веслами четверть часа, гребцы не могли встать с места. С мучительным усилием они поднимались и, сделав шаг-другой, падали на дно лодки.

Ярко светило раскаленное солнце, люди тяжело дышали широко раскрытыми ртами, словно вымаливая глоток прохладного воздуха.

Один только Стефан не соглашался грести к фелюге. С мрачным упорством он все утро твердил:

– Договорились выждать до вечера – значит, надо держать слово! Сейчас еще нет девяти. Кто знает, что будет дальше?

– Неужели ты не понимаешь, что это исключительный случай? – сердито возразил печатник. – И притом подходящий случай… С фелюгой риск не тот…

– Ничего не известно! – запальчиво ответил Стефан. – По-моему, риск очень большой… Сами лезете в пасть к волку…

– Какому волку? Фелюга не болгарская!..

– А ты уверен? – презрительно спросил Стефан.

– Уверен.

– Если не болгарская, значит, турецкая… А от этих башибузуков тоже милости не жди…

– Турецкие моряки хорошие ребята! – вмешался капитан. – У меня много знакомых турецких моряков… Плохих людей я среди них пока не знал.

– Ты знай помалкивай, тебе-то легко болтать! – грубо перебил его Стефан.

Далматинец в конце концов потерял терпение.

– Довольно, Стефан! – решительно сказал он. – Мы обязаны помочь экипажу – это ясно!

– Я обязан только партии! – резко ответил Стефан. – Только партии, и никому больше!

– Ты обязан перед партией вести себя по-человечески! – сухо заметил Крыстан. – Люди – это цель, а не средство, ты этого, видно, никогда не поймешь…

Все замолчали, но вопрос был решен.

– Может быть, у них удастся раздобыть бензин? – промолвил капитан. – А уж воду и продукты они нам непременно дадут! Моряк моряку никогда не откажет, в этом можете быть уверены!

Слово «бензин» заставило всех насторожиться.

– А если у них нет мотора? – с сомнением спросил печатник.

– Вряд ли такая большая фелюга не имеет мотора.

– Почему же она стоит на месте?

– О том и речь, что мотор, наверное, испорчен…

Раздобыть бензин и помчаться полным ходом по морю! Можно ли желать чего-нибудь еще?

Но далматинец разбил все надежды.

– Не думаю! – неохотно проговорил он. – Бензиновые моторы ставят на маленьких лодках, как наша….. Фелюги ходят на нефти!

Капитан тоже знал, что это так.

– Все-таки, может быть, у них есть бензин, – сказал он только для того, чтобы не молчать.

Весла вставили в уключины. Далматинец и капитан первыми взялись грести. Мысль, что они движутся к какой-то цели, прибавила им сил.

Капитан греб на совесть, не так, как во время погони за дельфином.

Только через полчаса их сменили Стефан и печатник. Руки у Крыстана еще не зажили, и он бессменно стоял у руля. К несчастью, море волновалось все больше, а солнце припекало все жарче. Неопытные гребцы с трудом справлялись с веслами, быстро выдыхались и еле поднимались с мест.

Часа через два все побледнели, как покойники. Весла валились из рук. Каждое движение причиняло мучения и обостряло жажду. Губы слиплись от сухости, руки дрожали, свинцовая тяжесть давила на желудки.

К одиннадцати часам фелюга вырисовывалась уже совсем четко. Три чуть заметных вначале точки постепенно вырастали из моря, яснее проявилась почти невидимая раньше белизна парусов.

В минуты отдыха почтовый чиновник не отрывал от фелюги взгляда. Лицо его побледнело и осунулось, в глазах росла тревога. Что ждет его – спасение или позор? Во всей лодке только он один не имел перед собою цели. Душа его, снедаемая страхами и сомнениями, металась, как в лихорадке, между надеждами и стремлениями других. К тому же он не оправился от удара, который нанес ему утром капитан, сказав то, в чем он сам не имел мужества признаться. Дафин отгонял это тягостное воспоминание, но оно все время давило на него, заставляя сжиматься сердце. Те, кто до сих пор смотрел на него с легким подозрением или просто с безразличием, теперь избегали его взгляда. Их глаза скользили мимо него, будто его вовсе не было в лодке или он стал прозрачным. Он думал, что они ненавидят его, даже презирают. А им просто было стыдно за него и поэтому неловко, неприятно встречаться с ним взглядами.

Это страшное чувство он и сам испытал когда-то.

Он учился в гимназии в Бургасе и жил на квартире со своим земляком-гимназистом. Того парня тоже звали Стефаном, но то был совсем другой Стефан – веселый, легкомысленный, большой повеса, хотя и далеко не плохой ученик. Он первым в классе начал бриться, первым стал носить светлые штатские брюки, такие широкие внизу, что из-под них не было видно ботинок. Часами он простаивал перед зеркалом, выдавливая ногтями какие-то черные точки на лице или заботливо подкрашивая редкие рыжеватые усики. В такие минуты он выглядел жалким, но Дафин не осуждал его.

Стефан назначал свидания гимназисткам в приморском парке, ходил на тайные вечеринки или слонялся по городскому «пятачку». Перед сном он любил рассказывать робкому и застенчивому соседу по комнате о своих похождениях, щедро приукрашивая их циничными подробностями. Дафин краснел, иногда его даже передергивало от омерзения, но все же он не винил приятеля. В конце концов и сам он очень часто думал о девушках, хотя и совсем по-другому. Его мысли были чище и светлее ясного майского неба. Он наивно влюблялся и жестоко страдал, потому что всегда возносил любимую на высоту своих чистых юношеских идеалов.

Но однажды случилось нечто такое, чего Дафин уже не мог простить Стефану. Однажды утром он проснулся очень рано, разбуженный тихим подозрительным шорохом. Еще не окончательно очнувшись ото сна, он приподнял ресницы и содрогнулся, как от удара электрическим током. Стефан, склонясь над его курткой, шарил по карманам. Вытащив скомканную пачечку денег, он взял себе несколько бумажек, а остальные положил обратно в карман.

Дафин был так потрясен и оскорблен, что даже не ахнул. Он лишь зажмурился и, сгорая от стыда, повернулся на бок, спиной к вору. Ни словом, ни намеком он не дал понять, что все знает, но с тех пор стыдился смотреть в глаза Стефану, говорить с ним. Ему совестно было от одного вида своего соседа, от его наглого спокойствия, от всех его поступков.

И вот теперь товарищи точно так же стыдились и избегали его, Дафина.

Сердце разрывалось при мысли об этом.

«Чем я заслужил это?» – думал он.

Впрочем, это не было для него загадкой. Он знал, что виной всему – его слабость.

Проклятое, ненавистное малодушие! Дафин был уверен, что родился таким, и, возможно, был прав. Он всегда невольно съеживался, когда кто-нибудь повышал голос, всегда уступал дорогу, а если на него замахивались, терял присутствие духа. Сила и грубость пугали его. Он ненавидел свою слабость и трусость и скрывал их, считая страшнейшим позором. Ни разу в жизни он не совершил смелого, мужественного поступка, и это тоже приводило его в отчаяние. Единственным утешением было то, что никто не догадывался о его малодушии. Все считали его застенчивым, мягким и воспитанным юношей, но вовсе не трусом.

А теперь все открылось, люди увидели его истинное лицо. Особенно стыдно и больно было сознавать, что этими людьми оказались его же товарищи.

«Не все рождаются сильными, – думал он. – Но некоторые, родившись слабыми, преодолевают свою слабость».

Он прочел немало книг и находил в них кое-что созвучное себе. Он хорошо знал, что есть силы более властные, чем страх и слабость. Сознание может победить страх. Любовь сильнее страха, сильнее всего на свете. Вера тоже может победить страх и поднять человека до вершин могущества.

У него было все – и сознание, и вера, и любовь. И все же он не мог справиться со своей слабостью. Может быть, для этого просто не представлялся удобный случай? Нет, таких случаев было много! Но лишь однажды в жизни он показал себя сильным. Только однажды!

Когда он кончал гимназию, ему накануне Первого мая поручили разбросать в своем квартале листовки. Он был не один – его познакомили с гимназисткой, которая должна была помочь ему в этом опасном деле.

Дафин встретился с девушкой около полуночи. Как было условлено, он взял ее под руку, чтобы встречные шпики и полицейские могли принять их за влюбленную парочку. Сердце у него замирало, душа уходила в пятки, ему казалось, что за каждым углом притаилась засада, что каждый прохожий – полицейский агент. Вот сейчас, за следующим поворотом, их остановят, обыщут, поведут в участок…

Дрожащей рукой он бросал листовки за заборы домов, опускал в почтовые ящики, и лицо у него, наверное, было бледнее поднявшейся в небе луны.

А девушка спокойно, как ни в чем ни бывало, шла рядом.

Дафин поглядел на нее. Лицо у нее было оживленное, немного лукавое, задорные огоньки сверкали в глазах.

Что-то больно кольнуло его в сердце. Что же это такое? Он дрожит от страха, а девушка весела, радостна, горда тем, что ей доверили такое опасное дело! Неужели она настолько сильнее? Или, может быть, просто не сознает всей опасности?

На минуту он даже забыл про свои страхи и стал осторожно присматриваться к ней. Это была хрупкая девушка, с умным остреньким лицом, зеленоглазая, шустрая, симпатичная, с узкими плечиками и худыми мальчишескими ножками. Ее взгляд искрился весельем и жизнерадостностью – неразлучными спутниками сильного человека. Каково ей будет, если попадет в участок? Ничего нет страшнее для девушки, чем попасть в логово к зверям!

«Тебе совсем не страшно, правда?» – вдруг спросила она.

«Мне? – воскликнул он. – Что за глупости!»

В то же время волна жгучего стыда обдала его, как кипящей водой. Пусть случится все, что угодно, лишь бы она не догадалась о его состоянии! Все, только не это!..

Он поднял голову, шаг его стал тверже, глаза заблестели. Рука уже не дрожала, когда он разбрасывал листовки, а при встрече с прохожими он не съеживался.

Наконец-то, наконец он освободился от страха!

«Значит, страх можно побороть, – размышлял он. – Так или иначе, но можно. Чувство стыда сильнее страха, важно только, чтобы оно победило!»

– Бери весло, товарищ!..

Дафин вздрогнул. Он понял, что слова относятся к нему, и почувствовал в них скрытую насмешку.

«Товарищ…»

Он встал и занял освободившееся на скамейке место. На другом краю сидел Ставрос.

Дафин с силой налег на весло. В этот миг лодку быстро подняло на гребень набежавшей волны, и он случайно встретился глазами со студентом. В открытом взгляде чувствовалась искренняя теплота, сочувствие, доверие…

«Вы еще увидите! – подумал Дафин. – Вы еще поймете…»

Что увидят? Что поймут?

В тот миг он сам еще не знал, но ощущал, как какое-то сильное, властное чувство вдруг хлынуло в душу.

Лодка упорно продвигалась по тяжелым волнам моря. А небо оставалось ясным, без единого облачка, и воздух был неподвижен.

4

Только к четырем часам мотающейся по волнам лодке удалось приблизиться к фелюге.

Море расходилось, тяжелые массивные волны то поднимали лодку, то с размаху бросали ее в водяные ямы.

Высокие мачты фелюги качались перед глазами. Порой она исчезала из виду, потом вновь появлялась, длинная, плоская, черная, со штабелями мешков вдоль бортов.

Уже минут десять далматинец, держась за нос лодки, следил за фелюгой. Его застывшее в напряжении лицо становилось все более озабоченным, смутное беспокойство появилось во взгляде.

Они были сейчас метрах в ста от фелюги, но на палубе не было видно ни души, никакого признака жизни. Мертвая черная фелюга покачивалась среди моря, хотя на мачте не висело никакого знака, говорившего об аварии или повальной болезни.

– Странно! – пробормотал Милутин.

Никто не слышал его и не мог слышать. Люди свалились в изнеможении и только время от времени с мучительной надеждой глядели на фелюгу. Хуже всех было Вацлаву. Морская болезнь сдавила ему горло, и он, еле дыша, лежал на корме.