Текст книги "СМЕРШ – 1943. Книга вторая (СИ)"

Автор книги: Павел Ларин

Соавторы: Павел Барчук
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Глава 11

Мозг пытался быстро проанализировать ситуацию и выдать правильный вариант действий. Получалось с трудом. Последнее, на что я рассчитывал – нарваться в чертовом лесу на группу немецких разведчиков. Не зря мне сразу не понравилось это место. Сработала чуйка.

Я замер. Вжался в сырой мох. Весь превратился в слух. Каждый орган моего тела работал в режиме максимального напряжения.

– Russen. (Русские) – донесся еще один шепот. Правее от первого.

Мне чудом удавалось слышать переговоры фашистов. Только потому, что ветер дул в мою сторону.

Млева от тех, кого я уже срисовал, раздался едва слышный, неестественный шорох. Мягко, пружинисто хрустнула сухая ветка под тяжелым ботинком, тихо чавкнула грязь. Качнулись заросли камыша.

Я еще крепче прижался к земле. Пытался понять направление, в котором двигаются немцы. А они уже двигались. Реагировали на угрозу.

Тихие, вроде бы неприметные звуки, раздавались с трех точек. Плюс тот, первый фашист, по центру. Он оставался на месте.

Четверо. Как минимум четверо. Да твою ж мать!

Похоже, расходятся веером. Грамотно, по учебнику, без лишней суеты и переговоров. Общаются только жестами. Даже короткие тихие фразы больше не звучат.

Почти неразличимый хруст хвои слева. Еле заметное колыхание кустарника справа. Сволочи берут нашу сломанную машину в классическое полукольцо. Готовятся атаковать с нескольких направлений одновременно, чтобы не оставить ни единого шанса.

Обычно такие автономные разведгруппы вооружены до зубов автоматическим оружием, натасканы на бесшумный бой в лесу, действуют слаженно и наверняка. Других бы сюда не отправили. Слишком важное место.

Хреново. Очень хреново.

Я осторожно высунул голову из травы, посмотрел в сторону «полуторки». Сидорчук и Карась ничего не подозревали. Они ковырялись под капотом машины, изредка звякая гаечным ключом о металл. И ни один не вспомнил обо мне. Ни один не напрягся, что я до сих пор не вернулся. Раздолбаи, блин!

В тусклом свете, на фоне неподвижной черной массы грузовика, Мишка со старшиной были идеальными, ростовыми мишенями. Сейчас их просто снимут. Расстреляют в упор или вырежут ножами без шума и пыли.

Не знаю, по какой причине, но разведчики решили действовать. Они не скрылись по-тихому в лесу. Хотя могли бы. Меня они не заметили, были уверены, что их никто не видит. Чего проще – свалить в другую сторону. Ни черта подобного.

Может, им нужна машина? Наша, советская, для маскировки. Может, просто на всякий случай убирают потенциальных свидетелей. Черт их разберет, этих фрицев. Да и не важно. Погано то, что мои товарищи не в курсе происходящего. Они даже не поймут, откуда пришла смерть.

А я не могу их предупредить. Крикну – фашисты моментально откроют стрельбу. Нет. Тут надо действовать иначе. Надо сбить немцев с толку.

Времени на долгие раздумья не оставалось. Секунды утекали, как песок сквозь пальцы.

В голове, кроме понимания, что Карася и Сидорчука необходимо срочно вытаскивать из этого дерьма, пульсировала еще одна мысль. Циничная. Чисто ментовская. Оперская.

Живой немецкий разведчик – вот что нам очень даже не помешает. Это джекпот! Золотая пилюля от проблем, которые непременно будут. От разъяренного Назарова, въедливого Котова и даже от гнева генерала Вадиса. За такого «языка» нам простят всё. И самоуправство, и самовольно покинутое место взрыва, и остальные косяки.

Главное – в запаре не положить всех фашистов скопом. Одного надо брать тепленьким. Любой ценой.

Я бесшумно, подушечкой пальца, оттянул и взвел курок ТТ.

Метрах в двадцати от меня, среди густых, низко опущенных еловых лап, мелькнул темный силуэт. Я напряг зрение до боли в висках.

Фриц. Крепкий. На голове – обычная темная кепка-мютце. Никаких звенящих стальных касок, глубинная разведка маскируется с умом. В руках – характерный, легко узнаваемый угловатый контур немецкого пистолета-пулемета МР-40. Пятнистая маскировочная блуза практически идеально сливается с фоном ночного леса.

Фашист медленно, плавно начал поднимать ствол, выцеливая широкую спину склонившегося над мотором Сидорчука. Еще секунда, и он нажмет на спуск. Думаю, второй уложит Карася.

Я вскинул руку. Времени на точный расчет не было – дистанция, кустарник и темнота не позволяли.

Выдох. Два коротких нажатия на спуск. ТТ жестко дернулся в руке.

Выстрелы слились в один оглушительный «Бах-бах!». Я целился в немца, но сознательно взял чуть правее, в плечо. Надеялся вырубить, не убить наповал.

Грохот разорвал ночную тишину, больно ударив по барабанным перепонкам.

Диверсант истошно вскрикнул – пули нашли цель. Он выронил автомат, покачнулся, не удержался на ногах и тяжелым, нелепым кулем покатился вниз по склону, с треском ломая сухие ветки, сминая кустарник.

– Немцы!! – заорал я во все горло.

Теперь можно. Фашисты не ожидали удара с моей стороны, поэтому растерялись. Утратили преимущество внезапности.

Я тут же перекатился в сторону. Уходил с засвеченной выстрелами позиции. Упал плашмя в сырую, ледяную грязь.

В следующее мгновение ночной лес взорвался шквальным ответным огнем.

Темноту прошили яркие, злые пунктирные линии трассирующих пуль. Сухой, стрекочущий треск сразу трех немецких автоматов слился в один сплошной, оглушительный гул. Огневой мешок захлопнулся.

Даже после того, как их присутствие было обнаружено, фашисты не собирались сваливать. А значит, им по какой-то причине надо нас уничтожить.

Пули с осиным шипением начали косить камыш прямо над моей головой. С мерзким чавканьем впивались в мокрую землю, обдавая лицо ошметками глины. Звонко, как кувалдой по наковальне, били по металлу кабины «полуторки». Деревянные борта кузова затрещали. С жалобным звоном осыпалось разбитое лобовое стекло, окатив Карася стеклянным крошевом.

– Твою мать! – взревел Мишка.

Старлей тяжело рухнул за массивное переднее колесо, чудом избежав пули. Укрылся за толстой резиной и металлом ступицы. Одновременно выхватил из кобуры свой ТТ.

Сидорчук, не растерявшись ни на секунду, рыбкой нырнул прямо под машину, за массивный картер двигателя. Самое надежное укрытие от пулевого дождя в данной ситуации – крепкий блок мотора.

Вспышки выстрелов на холме четко выдали расположение врага. Их оставалось трое. Четвертый корчился внизу, в овраге, оглашая лес стонами. Его оружие осталось валяться наверху.

Но легче пока один черт не становилось. Двое активных стрелков давили нас с флангов, третий лупил по центру.

Они действовали предельно профессионально. Не палили на зажатом спусковом крючке, а били короткими, выверенными прицельными очередями по три-четыре патрона. Прижимали нас к земле, не давая поднять головы.

– Справа! – крикнул я, быстро перекатываясь на новую позицию. Снова вжался в грязь.

Очередная пуля с пугающим хрустом ударила в ствол старого дерева. Меня щедро обдало колючими щепками и содранной корой. Я огрызнулся несколькими быстрыми выстрелами на вспышку справа. Впустую. Только патроны потратил.

– Лейтенант! Живой⁈ – заорал Карась из-за колеса машины.

Раздался громкий выстрел его ТТ.

Бах! Бах!

Мишка палил наугад, пытаясь хоть как-то сбить темп вражеского огня.

– Живой! Дави их! Одного оставь! Нам «язык» нужен! – крикнул я, чувствуя, как ледяная жижа пропитывает гимнастерку на животе.

Ситуация складывалась паршиво. Хуже не придумаешь. Классический тактический капкан. Мы находились в низине, на открытом пятачке, практически как на ладони. Тут даже темнота не спасет.

Немцы – на возвышенности, среди деревьев, имея идеальное укрытие и преимущество высоты.

У них скорострельные автоматы, создающие высочайшую плотность огня. У нас – два пистолета с ограниченным боезапасом. Винтовка Сидорчука осталась лежать в кабине, и добраться до нее под таким обстрелом – равносильно изощренному самоубийству.

Надо было прорываться. Жестко. Нагло. Ломать их выверенный сценарий, навязывать ближний бой. Иначе нас тут просто методично перестреляют, а потом закидают гранатами для верности.

Я огляделся. Заметил неглубокую промоину – след от весенних талых ручьев, тянущуюся от моего сомнительного укрытия в сторону холма, прямо к левому флангу немцев.

Решение созрело мгновенно. По-пластунски, извиваясь как змея, я рванул по этой промоине вверх по склону.

Пули шлепались где-то рядом, обдавая меня ледяной водой. Грязь забивалась под ногти, в уши и в рот. По хрену! Не обращал на это никакого внимания. Адреналин глушил дискомфорт и усталость.

Я обходил немцев с фланга, двигался в слепую зону, куда они не смотрят. Враг слишком увлекся обстрелом грузовика и того места, где по их подсчётам прятался я. Придурки. Меня там уже нет.

Добрался до точки дислокации фрицев. Бесшумно, контролируя каждый мускул, встал на ноги, прижался к толстому, в три обхвата, стволу старого дуба.

В десяти метрах от меня находился один из фрицев. Он присел на колено, прячась за поваленным деревом, и короткими очередями бил по нашей машине. Я видел напряженный профиль фашиста. Наблюдал, как дергается МР-40 в его руках, выплевывая стреляные гильзы.

Ну ничего, гнида. Сейчас тебе станет очень нехорошо.

Я поднял пистолет. Взял фашиста на прицел, совместив ровную мушку с прорезью.

Выдох. Плавный спуск.

Выстрел ударил немца в бок.

Диверсант дернулся всем телом. Развернулся. Я выстрелил снова. Попал прямо в грудь.

Ствол немецкого автомата конвульсивно задрался вверх. Выдал длинную, бессмысленную очередь в кроны деревьев. Фриц нелепо взмахнул свободной рукой, повалился на спину и затих.

Тот, что сидел по центру, услышав выстрел с фланга, мгновенно отреагировал. Очередь из его автомата ударила по дубу, осыпая меня дождем из коры и щепок. Я высунулся с другой стороны ствола, нажал на спуск раз, другой, третий…

Затвор ТТ клацнул и сухо встал на задержку. Пусто. Расстрелял весь магазин.

– Сука! – я упал на спину, лихорадочно принялся щупать карман галифе. Вытащил старую обойму с пятью патронами. Пальцы скользили от крови и грязи.

Сбросил пустой магазин, вогнал в рукоятку наполовину полный, жестко оттянул затвор на себя и отпустил. Патрон со щелчком дослался в патронник. Высунулся из-за дерева.

Немец по центру менял позицию, перебегая к толстой сосне. Я поймал его силуэт на мушку и выстрелил трижды. Диверсант споткнулся на полном ходу, выронил оружие, рухнул лицом в мох, больше не подавая признаков жизни.

Остался один. Тот самый, последний, на правом фланге. И еще раненный, который стонет в овраге.

Внезапно со стороны нашей машины раздался крик Сидорчука:

– Сзади, Карась! Сзади!!!

Я резко обернулся. Последний, самый хитрый и опытный фриц, умудрился как-то спуститься по дальнему краю холма. Он бесшумно обогнул топкое место, зашел нашей машине в тыл. И теперь вынырнул из густой темноты прямо за спиной ничего не подозревающего старлея.

Патроны у фашиста, видимо, кончились. Автомат болтался за спиной на ремне. А может, он просто не хотел рисковать выстрелом, чтобы не выдать свою позицию. В его поднятой руке тускло блеснул длинный, хищный боевой нож.

Такое настойчивое, самоубийственное желание фашиста замочить хоть кого-то из нас, выглядело странно. Он остался один. Должен понимать, что ему живым не уйти. Нет, все равно лезет вперед.

Карась, услышав отчаянный вопль Сидорчука, резко развернулся, вскинул пистолет для выстрела. Но его сапоги поскользнулись в раскисшей, жирной глине. Мишка потерял равновесие.

Немец коршуном налетел на Карасева, навалился на него всем своим немалым весом. Они покатились по земле в смертельной схватке. Захрипели, перемешивая грязь ногами и руками.

Стрелять я не мог категорически – фашист и Карась постоянно менялись местами, барахтаясь в темноте. Слишком велик риск продырявить башку Мишке.

Выскочил из-за дуба и бросился вниз по склону, огромными прыжками перелетая через скользкие корни и ямы. Сердце колотилось. Я физически не успевал. Немец был здоровенным, он уже подмял Карася под себя. Придавил его руку с пистолетом к земле, занес нож для удара в шею.

И тут из-под машины вынырнул Сидорчук. Огневой контакт закончился, прятаться под картером больше не было смысла. В руке у старшины тускло блеснула тяжелая железка – пусковая рукоятка, «кривой стартер». Ильич, не раздумывая ни секунды, с размаху обрушил ее на горб немцу.

Раздался глухой, неприятный хруст. Фашист охнул, его хватка рефлекторно ослабла.

Этой крошечной секунды мне с лихвой хватило.

Я подскочил сзади, не сбавляя скорости. Бить тяжелой рукояткой пистолета по голове было неудобно. Просто с размаху впечатал грязный сапог немцу прямо под ребра.

Удар вышел отличный. Мощный. Воздух со свистом вырвался из легких диверсанта. Он завалился набок. Выронил нож.

Я тут же упал на фашиста сверху. Одним резким движением перевернул его на живот. Жестко вдавил колено между лопаток, вжал башку в грязную жижу, не давая вдохнуть. Схватил правую руку и безжалостно выкрутил за спину, до противного хруста в плечевом суставе.

– Готов! – рявкнул, сплевывая попавшую в рот болотную воду. – Миша, вяжи гниду!

Карась тяжело дышал. Он с хрипом заглатывал воздух, отплевывался от грязи. Лицо его было перекошено от ярости. Он вскочил на ноги, вытянул свой кожаный офицерский ремень и сноровисто, жестко зафиксировал немцу руки. Далеко за спиной, «ласточкой», притянув к ним лодыжки.

Фашист захрипел, очнувшись от болевого шока. Попытался дергаться. Начал извиваться как червь. Но Мишка, не говоря ни слова, коротко и точно долбанул его рукояткой пистолета прямо по затылку. Немец обмяк, потерял сознание.

– Живой? – спросил я, поднимаясь на ноги.

– Твою мать… – выдохнул Карась. Он согнулся пополам, упёрся руками в колени. – Здоровый, сука… Как медведь. Чуть кадык мне не вырезал. Спасибо, лейтенант. Ильич, тебе тоже должен. Если б не ты со своей железкой, прирезал бы он меня.

– Да ладно тебе, товарищ старший лейтенант, – буркнул Сидорчук, вытирая грязь с лица. – Свои же люди.

Я быстро метнулся к убитым диверсантам. Обшарил карманы, сумки. Выудил пару блокнотов с немецкими пометками и сложенную карту генштаба РККА. Сунул все это бесценное добро себе за пазуху гимнастерки. Проверил, точно ли мертвы.

Точно. Мертвее не бывает.

Затем побежал к первому. К тому, которого снял в самом начале заварушки.

Немец лежал в грязи, скорчившись. Он зажимал простреленное правое плечо и тихо скулил сквозь зубы. Живой, падла.

– Оба-на, – удовлетворенно хмыкнул я. – Карасев! У нас тут еще один. Тоже дышит.

Я подтянул фрица за шиворот вверх, поставил на ноги и потащил к машине. Старлей недоверчиво хмыкнул, разглядывая раненого.

– Ну ты даешь, лейтенант. Итого два «языка». Вот это улов, братцы. Вот это фарт попёр. Давай сюда бинты, Ильич, замотаем, пока кровью не истек.

Сидорчук молча кивнул. Он нырнул к капоту, накинул ручку стартера на шкив и с силой рванул ее на себя. Мотор, чихнув пару раз, натужно, но уверенно взревел. Только после этого старшина полез в кабину, выудил из-под сиденья замусоленную автомобильную аптечку – железную коробочку, из которой достал пару серых, но еще стерильных перевязочных пакетов.

Ильич сноровисто разорвал прорезиненную оболочку, перетянул пробитое плечо немца. Заодно и руки с ногами связал. Жгутом. У хозяйственного Сидорчука имелось даже такое добро.

– «Языков» в кузов! – скомандовал Карась – Трупы тоже. Закидываем, и рвем отсюда. В темпе!

Мы зашвырнули намертво связанных в узел немцев за борт «полуторки». Туда же определили дохлых диверсантов.

Все. У нас есть железобетонный козырь, перекрывающий все косяки.

– Ильич, – голос Мишки был сухим и деловым. – Едем в Свободу. К Назарову.

Я посмотрел на старлея.

– В Свободу нельзя. Мне нужно в Золотухино.

– Соколов, – Карась качнул головой, поморщился. – У нас в кузове два немецких разведчика, взятых в непосредственной близости от Ставки фронта. Это самое настоящее ЧП. А если тут ещё есть группы? Нам срочно нужно доставить этих красавцев в штаб. Допросить. А представь, они сдохнут, пока мы по своим делам мотаемся. Я все понимаю. Правда. И за Золотухино душа болит. Сам знаешь. Но сейчас по-другому нельзя. Понимаешь, Алексей?

Впервые Карась назвал меня по имени. Это было неожиданно.

Ну и конечно старлей прав. На все сто процентов прав. И по уставу, и по оперативной логике. Но у меня есть своя задача. И свой таймер.

– Значит, так, – я посмотрел Карасеву в глаза. Надеюсь, он не начнет спорить. – Разделимся. Вы с Ильичом везете обоих «языков» Назарову. Сдаете с рук на руки. А я иду в Золотухино.

Карась нахмурился.

– Один? С пустой обоймой? А если диверсант уже там? Если придётся вступить в бой? Не могу тебя отпустить, Соколов. Это – верный способ самоубиться.

– Миша, послушай, – я тронул старлея за плечо. – Согласен. Доставить двух живых диверсантов в штаб – твоя прямая обязанность. Если мы попремся все вместе в Золотухино, а по дороге, к примеру, сломается машина – потеряем всё. Да и вообще… Группа на самом деле может быть не одна. Но… Пойми, я должен добраться до Золотухино и проверить. Все проверить. Лизу, Скворцову, диверсанта. Разумно, если пойду один. Выясню, разберусь. Потом приеду в Свободу. Ты старший в группе. Тебе принимать решения. Но… Прошу взвесить все основательно.

Карась нахмурился, обдумывая. Потом резко спросил старшину:

– Ильич, до Золотухино далеко отсюда?

– По дороге – километров пять в объезд. Если поедем сами, не дотянем, – мрачно ответил Сидорчук, прислушиваясь к натужному вою мотора, который издавал опасные металлические звуки. – Радиатор пробит. Температура прет. Потихоньку, на малых оборотах, до штаба мы как-нибудь доползем. Поедем в Золотухино – будет проблема.

– А если пешком? Напрямик через лес? – спросил я старшину.

– Пешком… – Сидорчук прищурился, вглядываясь в темноту. – Наверх холма подняться– там будет старая просека, она резко уходит влево. По ней – ровно верста через бор. Выйдешь аккурат к задворкам станционного поселка, прямо к товарным складам. Оттуда до медсанбата рукой подать. Быстро добежишь, если в темноте ноги не переломаешь.

– Годится, – кивнул я и снова посмотрел на старлея.

– Черт с тобой, Соколов! – махнул рукой Карась. Потом достал свой пистолет, выщелкнул магазин, проверил его и сунул обратно. Протянул оружие мне, рукояткой вперед. – Забери. Я запасной поставил.

– Оставь себе, Миша. Тебе еще этих двоих конвоировать. Да и потом… Оружие – это же не сапоги дать поносить.

– Я себе фрицевский автомат возьму и два магазина к нему. Ты с немецкими вещичками в Золотухино идти не можешь. Патрули скрутят. А мне нормально. Хватит за глаза, если эти в кузове рыпнутся. Ты там палил, как из пулемета. С пустым стволом против профессионала делать нечего. Не выделывайся, лейтенант. Бери.

Я на секунду замялся, но спорить не стал. Он был абсолютно прав. Мишкин ТТ сейчас мне очень сгодится. Я кивнул, взял пистолет, засунул его за пояс галифе. Свой, пустой, убрал в кобуру.

– Спасибо, товарищ старший лейтенант. Удачи вам доехать.

Глава 12

Лес закончился внезапно. Деревья просто резко расступились, и я оказался рядом с узкой, изрытой колеями грунтовкой, которая вела к задворкам станционного поселка Золотухино.

Остановился. Уперся грязными руками в колени, тяжело, со свистом втягивая влажный ночной воздух. В боку кололо так, словно туда вогнали ржавый гвоздь и теперь методично его проворачивали. Всю дорогу я бежал. Отсюда такие ощущения.

Ноги, отяжелевшие от налипшей грязи гудели. Обожженные об горящую печки пальцы неприятно саднило. Похоже, будут волдыри.

Представляю, как я сейчас выгляжу. Черти в аду поприличнее будут. Если в таком виде тормознет патруль – до утра придется сидеть в комендатуре. Хрен докажу, что являюсь офицером контрразведки, а не диверсантом, вылезшим из болота.

Выпрямился, размял шею, огляделся. Сидорчук оказался прав. Его указания вывели меня с точностью до метра. Вот они, длинные, приземистые силуэты складов, окруженные забором из колючей проволоки. До госпиталя отсюда – рукой подать. Буквально пересечь пару улиц.

Буквально… Я тихо хохотнул себе под нос. В таком виде – это прям серьезная задача.

Перевёл дух и быстрым шагом двинулся вперед. Старался держаться в густой тени деревьев, растущих вдоль обочины.

Как назло чертова контузия решила напомнить о себе. В ушах стоял тонкий, непрерывный звон, а мир перед глазами периодически кренился куда-то влево.

Склады в Золотухино охранялись серьезно. В тусклом свете редких фонарей по периметру мерно расхаживали часовые с винтовками наперевес. Со стороны путей доносился лязг буферов и тяжелое, натужное дыхание маневрового паровоза. Узловая станция работала круглосуточно.

Мне нужно обогнуть территорию складов, выйти на нужную улицу. Еще немножко – и буду на месте.

Впереди послышались голоса и чеканный топот сапог.

Патруль. Трое бойцов. Они вывернули из-за угла и шли прямо в мою сторону.

Я мгновенно отпрянул назад, втиснулся в узкую щель между забором и сараем, заросшую травой. Замер, стараясь не дышать.

– … а он мне и говорит, мол, спирта нет, старшина выдал только сухой паек, – донесся басовитый, недовольный голос одного из патрульных.

– Да врет каптенармус этот. Зажал, гнида тыловая, – ответил второй.

Луч фонарика скользнул по забору буквально в полуметре от моего лица. Я вжался в гнилые доски сарая так, что, казалось, еще немного и оставлю в них вмятину.

Патруль прошел мимо, не сбавляя шага. Бойцы были увлечены обсуждением насущных проблем. Топот их сапог начал стихать.

Я выждал еще пару минут, убедился, что улица чиста, и снова двинулся вперед. Перебежками, от дерева к дереву.

Наконец, в полумраке вырисовалась темная, массивная громада бывшей земской школы. Госпиталь.

Голова работала на удивление четко. Эмоции выгорели там, в лесу, во время бойни с немцами. Я пытался мыслить как следователь, а не как удолбаный в усмерть человек.

Кого именно диверсанты собрались ликвидировать в госпитале Золотухино?

Первая и самая очевидная мысль – Лиза Петрова. Она колола импортный инсулин ребенку Селиванова, видела странные ампулы. Но мой внутренний голос настойчиво зудел – здесь что-то категорически не сходится. Не бьется по логике работы профессионального диверсанта.

Убийца не полезет в охраняемый, набитый людьми военный госпиталь, рискуя засветиться или получить пулю, просто чтобы убрать глупую, наивную медсестру. Можно, конечно, предположить, что Лизавета связана с диверсантами, но это прям с очень большой натяжкой.

Сама по себе Петрова не опасна. Она не знает Пророка, не знает связных. Убивать ее только ради того, чтобы не сболтнула кому-нибудь про «странные флакончики» – это слишком мелко, нерационально и шумно.

Думаю, главная цель чистильщика – не люди, а сами флаконы. Лиза просто идет в довесок. Прицепом. И то, если другого варианта не будет.

Если стекляшки попадут в руки официального следствия СМЕРШ или аналитикам из Москвы – всё. Начнется масштабное расследование. Вся многоходовая операция Крестовского рухнет. Чего бы там не напридумывал этот шизик.

Система НКВД может быть неповоротливой и бюрократичной, но когда в дело вступают подобные аномалии – они землю носом выроют.

Диверсанту нужно забрать или уничтожить улики. И, соответственно, если не будет другого варианта, ликвидировать того, у кого они находятся. А я даже не уверен, что флаконы до сих пор у Лизы.

Подобрался к кирпичному забору, окружавшему территорию школы. Перемахнул через него, мягко приземлился на клумбу.

Двор госпиталя, в отличие от спящего поселка, жил суетливой, тревожной жизнью. Прифронтовая полоса. Постоянный конвейер.

К главному входу то и дело подъезжали заляпанные грязью «полуторки», суетились санитары с носилками, слышалась ругань, стоны и короткие, отрывистые команды врачей.

Соваться через парадное крыльцо в таком виде – затея не очень. Тем более, вдруг диверсант ошивается где-то рядом. Он уехал от дома Лесника раньше нас.

Я двинулся вдоль стены к чёрному входу. К тому, через который мы попали в госпиталь в первый раз. Дернул тяжелую железную ручку. Заперто. Изнутри массивную дверь надежно держал засов.

Ожидаемо. После взрыва и пожара к охране стали относиться еще бдительнее. Думаю, с изолятором – та же история.

Снова двинулся вдоль глухой кирпичной стены. Искал другой путь. Прошёл немного вперед. Окна первого этажа, где располагались операционные, перевязочные, палаты легкораненых и подсобки, были плотно заложены мешками с песком. Выше – второй этаж, туда без лестницы не забраться.

Взгляд зацепился за небольшое, практически неприметное окошко. Если бы не пялился на стену со все глаза, проскочил бы мимо.

Полуподвальное помещение. Скорее всего, котельная или вентиляционная. Стекло было закрашено синей краской, но решетка отсутствовала. Видимо, не успели поставить.

Я подобрался ближе. Внимательно изучил оконце. В принципе, с трудом, но пройду. Прислушался. Внутри гудел какой-то механизм.

Внезапно дверь черного входа, находящаяся метрах в десяти от меня, со скрипом приоткрылась. Я мгновенно вжался в кирпичную кладку, сливаясь с темнотой.

На крыльцо вышли двое. Санитар в перепачканном фартуке и боец с автоматом на плече.

– Дай прикурить, браток, – глухо попросил санитар, хлопая себя по карманам. – Спасу нет. Третьи сутки на ногах.

– Держи, – Боец чиркнул спичкой. В воздухе поплыл едкий запах махорки. – Наши под Понырями крепко стоят. Немчура прет дуром, вот и везут.

Они закурили, неспешно переговариваясь. А время уходило. Если диверсант уже здесь, он не будет ждать, пока граждане накурятся.

Наконец, санитар и солдат скрылись за дверью. Лязгнул засов.

Я опустился на корточки. Достал из кобуры пустой ТТ. Бить стальной рукояткой по голому стеклу– верный способ поднять тревогу. Стекло звякнет слишком громко. Нужен глушитель.

Снял с головы пропотевшую, грязную пилотку, свернул ее в плотный валик и крепко прижал к нижнему углу закрашенного стекла. Ухватил пистолет за ствол, нанес сильный, короткий удар тяжелой рукояткой прямо через сукно.

Сработало идеально. Благодаря плотной ткани пилотки и толстому слою старой синей краски, стекло не брызнуло со звоном. Раздался лишь глухой, утробный хруст.

Я нажал пальцами через пилотку, аккуратно выдавливая крупные, склеенные краской осколки внутрь, чтобы они не упали на пол подвала, а остались лежать на внутреннем подоконнике.

Образовалась щель. Просунул руку, нашарил изнутри шпингалет. Отодвинул. Старая рама с тихим скрипом открылась.

Развернулся, протиснулся ногами в узкое окно. Лез и думал – только бы никого сейчас не понесло на улицу. Сложно будет объяснить свои действия. Наконец, полностью забрался внутрь, срыгнул на пол.

Котельная. Отлично. Главное, чтоб не была закрыта на замок. Мне тогда придется карячится обратно.

Нашёл лестницу, ведущую наверх. Поднялся к двери. Она оказалась не заперта. Осторожно приоткрыл створку.

В коридоре, как и на улице, кипела жизнь. Двое санитаров прошли с носилками, на которых лежал раненный. Следом пробежала медсестра. Хорошо. Конкретно эта суета будет мне на руку. Смогу проскочить незамеченным.

Выбрался в коридор и очень шустро рванул на поиски Лизы. Лицо при этом сделал максимально уверенное. Типа, нет ничего странного в человеке, по уши угвазданном в грязи. Идет себе, торопится. Значит, что-то важное.

Заглянул в перевязочную – пусто. Задержался возле операционных. Аккуратно приоткрыл дверь сначала в одну, потом во вторую. Там активно шёл рабочий процесс. Но Петровой я не увидел. Значит, дежурит там, где палаты. Мне нужен сестринский пост на втором этаже.

Бегом рванул к лестнице, поднялся. Так и есть. Вот она, родная.

Девчонка клевала носом, подперев щеку кулачком. Спала прямо на посту. Уморилась.

Я подошел вплотную. Бесшумно. Оперся обеими руками о край стола, наклонился совсем близко.

– Петрова, – тихо позвал медсестру.

Она вздрогнула так, что едва не слетела с табуретки. Открыла заспанные глаза, попыталась вскочить.

Я положил ладонь ей на плечо, с силой усаживая обратно.

– Не суетись. Тихо.

Сон с девчонки слетел мгновенно. Она уставилась на меня округлившимися глазами. Я сейчас больше походил на восставшего из могилы упыря, чем на советского контрразведчика. Лицо в грязи, в саже. Форма перепачкана.

– Товарищ лейтенант… – Петрова меня узнала, – Я не сплю… Просто отключилась на минуточку… Честное слово! А вы… Чего здесь? Откуда? А… старший лейтенант с вами?

Лиза вытянула шею и выглянула из-за меня. Искала Карасева.

– Слушай очень внимательно, Петрова, – сходу начал я, нависая над ней. Романтичные порывы девичьей души и вопросы про старлея проигнорировал, – От того, насколько честно ты сейчас ответишь, зависит твоя жизнь. Жизнь, понимаешь? Петр Селиванов. Завскладом трофейного имущества. Твой родственник. Ты колола его дочери инсулин. Не наш. Импортный. Не вздумай врать, мне все известно.

Лизавета пискнула, вжала голову в плечи. Глаза подозрительно заблестели. Классическая, хрестоматийная реакция человека, которого неожиданно поймали «на горячем».

– Я… я… Машенька же болеет! Плохо ей было, – зашептала девчонка, срываясь на всхлипы. – У нее сахарная болезнь. Ситуация сложная. Дядя Петя принес лекарство… Сказал, трофейное… Просил никому не говорить. Я только помочь хотела!

Мой внутренний радар работал на автомате. Расширенные зрачки, симметричное сокращение лицевых мышц, частое поверхностное дыхание. Искренний испуг. Она не врет. Лиза реально не при делах. Просто наивная, жалостливая девчонка, которая по доброте душевной влезла в опасную игру.

– Селиванов арестован. За диверсию и измену Родине, – я сразу рубанул правду-матку, чтобы сходу выбить из Лизаветы любые попытки юлить. – Лекарство было не трофейным. Он получил его от врагов. Меня интересуют пустые флаконы. Где они?

Ключевой, жизненно важный вопрос. Если Петрова их уничтожила – хрен с ним. Если оставила в больнице – заберу прямо сейчас и дело с концом.

Лиза быстро отвела взгляд, побледнела так, что веснушки стали казаться темными пятнышками.

– Я… я их…

– Где. Флаконы. – Мои пальцы сжали плечо девчонки чуть сильнее.

– У Елены Сергеевны! – выдохнула Петрова, глядя на меня полными отчаяния глазами. – Я делала Машеньке два укола. Два дня подряд. В первый раз – выкинула в выгребную яму, а второй… Торопилась, ампулу машинально сунула в карман. А Елена Сергеевна меня в коридоре остановила, заметила, как я что-то прячу. Вывернула карманы. Увидела этот пузырек… Отругала страшно!

– И ты ей всё рассказала? Про Селиванова и укол?

– Нет! Что ж я по вашему, совсем сумасшедшая, товарищ лейтенант? – Лиза с вызовом посмотрела на меня. – За неучтенные препараты под трибунал отдать могут. Я соврала. Сказала, что нашла пузырек на улице, во дворе у поленницы. Что он там просто валялся. Кому от правды было бы хорошо? Никому. Ничего ведь такого не сделала. А дядя Петя…