Текст книги "СМЕРШ – 1943. Книга вторая (СИ)"

Автор книги: Павел Ларин

Соавторы: Павел Барчук
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Глава 14

Я еще минут пять стоял и пялился в коридор. Адреналин стремительно отпускал. Ему на смену пришла глухая, свинцовая усталость. Ноги начали мелко дрожать, во рту неприятно пересохло.

Дотянулся до стула, подвинул его и тяжело опустился на сиденье.

Нет, так не пойдет. Вернусь в Свободу, часика на три-четыре лягу спать. Плевать на всё. Упаду и отключусь, иначе организм просто не выдержит.

Вопрос только – куда? Кручусь здесь уже несколько дней, а своей законной койки так до сих пор и не видел. Но что-нибудь придумаю. В конце концов, должны же быть у сотрудников СМЕРШ какие-то места дислокации.

Мозг, несмотря на дикую усталость, услужливо подкинул нужные «файлы». В двадцать первом веке, пока вел дело «поехавших» реконструкторов-фанатиков, вдоволь нарылся в исторических документах сорок третьего года. В том числе изучал схемы расположения Ставок.

Например, в Свободе – два кольца безопасности.

Внутреннее, «красное» кольцо – это территория бывшего монастыря Коренная пустынь и лучшие дома вокруг. Включая школу. Эпицентр. Там сидит Рокоссовский, генералитет, шифровальщики и, собственно, Управление СМЕРШ генерала Вадиса.

Местных жителей в «красном» кольце нет. Территорию обнесли колючкой, где требуется – натянули маскировочные сети. На каждом углу воткнули патруль. Мышь не проскочит. Соответственно, все ближайшие дома были освобождены от жильцов.

А вот внешнее, «серое кольцо» – это территория за пределами монастыря и школы. Режим там тоже жесткий, но вперемешку с военными живут и гражданские. Женщины, подростки, старики. Большинство из них – наёмные рабочие, которые занимаются бытовыми вопросами.

Контрразведка должна базироваться в «красной зоне». Но при этом она всегда держится особняком от армейских.

Думаю, начальство вроде Назарова и Котова, расположилось в избах. А вот такие полевые волкодавы, как Карась и я, скорее всего, обосновались под землей. В капитальных блиндажах.

Три наката толстых сосновых бревен, чтобы выдержать авиабомбу. Земляной пол. Деревянные нары, застеленные жесткими шинелями. Железная буржуйка, которую можно топить только ночью, чтобы дым не демаскировал позицию.

Черт… Представил и сразу до одури захотелось найти свой блиндаж, снять пудовые сапоги, завалиться на лежанку и вырубиться. Главное сейчас – просто дожить до этого момента.

Я тяжело поднялся со стула. Сунул руку в карман галифе. Пальцы нащупали гладкое стекло ампулы из будущего и сложенный рапорт.

В коридоре послышались шаги. Торопливые, легкие. На пороге появилась Скворцова.

Я быстро вытащил руку обратно. Пустую.

Судя по клеенчатому фартуку, надетому поверх халата, Синеглазка пришла сразу из операционной. Медицинская шапочка слегка сбилась. Лицо уже привычно уставшее. Взгляд насторожённый.

Удивительно, но она даже в столь непрезентабельном виде, ухитряется выглядеть привлекательно.

Елена Сергеевна замерла. Внимательно, цепко осмотрела кабинет. Наверное, ожидала увидеть перевернутую мебель, лужи крови и труп того самого фальшивого следователя, о котором шел разговор до ее ухода.

Но трупов не было. Был только я. Помятый, злой и живой. Хотя, может быть в роли покойника она совсем не против увидеть меня. У женщин очень странная логика.

– Живой? – спросила Скворцова. Голос спокойный, без эмоций.

– Как видите, – Я развел руки в стороны, будто предлагал доктору полюбоваться на мою персону. Убедиться, что все части тела на месте.

– А этот… майор? Который диверсант, – коротко спросила она.

– Свалил, – я криво усмехнулся. – Изящно ушел под прикрытием вашего же патруля. Стрелять было нельзя. Пришлось договариваться.

Скворцова нахмурилась, оглянулась через плечо. Словно боялась, что кто-то посторонний услышит наш разговор. Прошла в кабинет, плотно прикрыла за собой дверь.

– В каком смысле договариваться? С предателем⁈ Вы отпустили человека, который работает на врага⁈ – поинтересовалась Елена Сергеевна.

У нее был такой тон, будто я лично продал Родину, подписав договор с дьяволом. Ну или признался в симпатии к Гитлеру.

– Слушайте, все не так однозначно и не так просто, как вам кажется, – Ситуация с Синеглазкой снова начала накалять мои и без того оголённые нервы. Она готова повесить на меня все грехи человечества. Что за предвзятое, идиотское отношение? – Я избавил вас и Петрову от опасного внимания диверсанта. Выменял вашу безопасность на некоторые уступки. Для него теперь вы и Лиза – случайные люди. Одна нашла мусор на улице, вторая – сделала, что положено. Все. Он вас не тронет. Ему нужен был только пузырек. Это – первое. А второе – давайте уже вы не будете учить меня, как работать. Контрразведка – не ваше направление. Отпустил, да. Потому что сейчас так надо. И хватит об этом. Я не лезу к вам в операционную. Правда? И вы не лезьте.

Скворцова смотрела на меня в упор. Переваривала. Но, как умный человек, больше ничего не стала говорить. Имею в виду относительно майора. Возможно, поняла по моему лицу, что я на взводе. Ну или просто сделала правильные выводы.

– И как теперь? Мне нужно что-то говорить коменданту? – спросила она небрежно.

– Теперь вы ничего не видели, – я подошел ближе. – Никаких странных стекляшек не изымали, никаких актов не писали. Лиза тоже будет молчать, я ее предупредил. Если вдруг начнут задавать вопросы особисты – стойте на своем. Ошиблись, показалось, нервный срыв у медсестры на фоне переутомления. Никаких странных ампул в природе не существовало. Понятно? Правду можно говорить, только если я буду находиться перед вами лично. И если попрошу выложить все, как есть. В любых других случаях:«Шёл, упал, очнулся – гипс».

Ляпнул и только потом понял – Скворцова этого прикола не знает. Фильм выйдет через несколько десятилетий. Вот я осел.

Синеглазка пару секунд молча смотрела на меня. В ее взгляде появилось озабоченность. Потом ласково спросила:

– Лейтенант, вы себя нормально чувствуете? Какой гипс?

Она сунула руку в карман халата, вытащила небольшой фонарик, шагнула ко мне. Протянула руку, собираясь проверить зрачки.

Я быстро отпрянул. Отодвинулся.

– Все со мной хорошо. Это шутка такая. Забудьте.

Скворцова зависла на мгновение с поднятой рукой. Затем медленно ее опустила и сделала шаг назад. Елене Сергеевне явно стало неприятно из-за моей реакции. Что я не захотел «врачебной» заботы.

Доктор медленно кивнула. Взгляд ее неуловимо изменился. Ушло то холодное презрение, с которым она смотрела пару часов назад. Вместо этого появилась горечь.

– Хорошо, товарищ лейтенант. Я вас поняла. Говорить правду, только когда вы рядом.

– Вот и славно, – подытожил я.

Проверил оружие. Оба пистлета. Один в кобуре, второй за поясом. И направился к выходу.

– Соколов, – окликнула Синеглазка меня в спину.

Я остановился в дверях.

– Там, в шкафу… – она кивнула в угол кабинета. – Спирт. Чистые бинты. И мазь. Возьмите. У вас руки обожжены. Заметила сразу, когда только пришли. Раны обработать надо.

Я посмотрел на шкаф. Потом на Скворцову. Ну надо же. Стальная леди со скальпелем внезапно превратилась в добренькую медицинскую фею. Раны мои ее волнуют.

На хрен!

– Спасибо, доктор. Обойдусь. Нет времени бинтоваться. Потерплю до Свободы. У нас там врачи… – Я сделал паузу, а потом выразительно продолжил, – У нас врачи офицеров контрразведки не оскорбляют. Чужие убийства на них не вешают. И не проклинают. Боюсь, от вашей заботы меня какая-нибудь хворь скрутит. Вы в курсе, что негативные эмоции провоцируют онкологию? Так вот, от вашего негатива, направленного в мою сторону, сдохнуть можно быстрее, чем от вражеской пули.

Я, не дожидаясь ответа Скворцовой, решительно шагнул через порог. Дверь прикрыл за собой аккуратно. Тихонечно.

Быстрым шагом направился к выходу из госпиталя.

До штаба в Свободе далеко. Связи нет. Машины тоже. Надо как-то выбираться. И очень быстро. Не известно, как Мельников поведет себя дальше. Он сказал, что как только вернется в штаб, спрячет свою бумажку. Верю ли я этому? Конечно, нет.

Вышел через заднюю дверь, с наслаждением втянул сырой ночной воздух. Прохладно, однако.

Сунул руку в глубокий карман галифе. Достал ампулу, покрутил ее. Черный, идеально ровный квадрат QR-кода и дата изготовления, выбитая лазером. Привет из будущего, мать его.

Изначально мой план был простым, понятным и вроде бы логичным. Бросить стекляшку под сапог, растереть в пыль на камнях. Бумагу сжечь и развеять пепел по ветру. Нет улик – нет проблемы.

Но теперь…

Если думать головой, а не инстинктами… Мыслить, как опер, как следак, то подобный вариант уже не кажется верным.

В Управлении лежит официальный донос. Докладная записка от майора госбезопасности. Мельников не блефовал, он реально подготовился. Даст ход делу – меня возьмут за жабры свои же. Котов, Назаров, да кто угодно.

И что я им скажу на допросе? Ребята, я из будущего, а майор Мельников – предатель, который работает на маньяка-путешественника во времени? Ага. Меня запишут в немецкие диверсанты или сумасшедшие. А то сразу и в первые, и во вторые. Потом пустят пулю в затылок.

Эта ампула… Она мой джокер. Козырь в рукаве. Страховка на самый крайний случай.

Если прижмут к стенке, если выбора не останется, отдам пузырек в руки контрразведки. Да, мне сто процентов открутят башку за утаивание улик государственной важности. Потом, опять же, возникнут вопросы к моей осведомлённости. Итог будет плачевный.

Но… Эта стекляшка, этот невозможный в сорок третьем году предмет – железобетонный повод кинуть все силы контрразведки и НКГБ сюда, в Свободу. Госбезопасность вцепится в чертов пузырек мертвой хваткой. А это разрушит все планы Крестовского. Вряд ли он сможет воплотить свою задумку, когда в Свободе будет по пять чекистов на один квадратный метр.

Стоит ли моя жизнь возможности остановить психа?

Я задумался на мгновение. Буквально на секунду. И сразу понял – да. Стоит. Потому что, если война будет иметь другой итог – это крах всему. В том числе будущему.

Значит, уничтожать ампулу нельзя. Нужно спрятать. И спрятать так, чтобы в любой, самый критический момент, можно было ее достать. Быстро, без свидетелей.

Делать закладку здесь, в Золотухино? Исключено. Я могу больше сюда не вернуться. Тайник должен находиться под рукой. В Свободе.

Убрал пузырек и рапорт обратно в карман. Застегнул пуговицу.

Сначала надо добраться до этой самой Свободы.

Пешком не дойду. Сдохну по дороге в придорожной канаве. Ноги еле держат, отяжелели так, будто к сапогам привязали по пудовой гире. В башке что-то гулко ухает от каждого неосторожного движения. Нужен транспорт. В прошлый раз я умудрился «поймать» мотоциклиста. Сейчас – ночь. Задачка посложнее.

Подумал буквально пару минут и двинулся к железнодорожной станции. Там всегда есть жизнь, всегда есть транспорт. Узловая точка снабжения, как-никак.

Вышел к переезду. Около шлагбаума и бревенчатой будки дежурного курили двое бойцов из комендантского взвода. Чуть поодаль стояла заведенная «эмка». Мотор урчал ровно, сыто. За рулем дремал водитель в нахлобученной на лоб пилотке. Видимо, привез какое-то начальство и теперь ждал.

Я направился прямо к будке. Грязный, помятый, пропахший болотной жижей. Вылитый упырь.

Бойцы возле шлагбаума мгновенно напряглись, перехватили тяжелые ППШ поудобнее.

– Стой, кто идет! Документы! – гаркнул один, делая шаг навстречу и вскидывая автомат.

– Свои, – я не сбавил шаг, подошел вплотную, чтобы желтый свет от будки падал прямо на мое лицо. – Лейтенант Соколов.

Боец окинул меня цепким, откровенно подозрительным взглядом. Видок – тот еще. Галифе покрыты коркой засохшей глины, гимнастерка на боку порвана, лицо осунувшееся, черная щетина.

– Какие свои? Документы давай. Иначе сейчас в комендатуру поедешь. Выяснять будем, откуда ты такой красивый нарисовался.

Я сунул руку в карман, достал сложенную вдвое «справку». Ту, что получил от Котова. Обычный серый лист бумаги, который в прифронтовой полосе весит больше, чем генеральские погоны. Потому что на ней стоит гербовая синяя печать Управления контрразведки фронта.

Протянул справку бойцу. Тот взял, недоверчиво хмыкнул, поднес поближе к свету фонаря, висящего на будке.

Я внимательно следил за его лицом. Обычные армейские патрули боятся особистов до одури. Сама аббревиатура СМЕРШ автоматически умножает мои лейтенантские звездочки на десять.

Как только глаза патрульного уперлись в подпись, его физиономия моментально изменилась. Гонор улетучился, словно ветром сдуло.

– Виноват, товарищ лейтенант, – боец торопливо вернул справку, вытянулся в струнку, козырнул. – Служба. Время сами знаете какое. Диверсантов ловим.

– Знаю. Машина чья? – я кивнул на урчащую «эмку».

– Интенданта нашего, товарищ лейтенант. Майор на склады пошел накладные подписывать. Скоро должен выйти.

– Интендант подождет. Или пешком прогуляется. Полезно для здоровья. Мне срочно нужно в Свободу. В штаб фронта. Вопрос государственной важности. Время не терпит.

Боец замялся, переглянулся с напарником.

– Так это… товарищ лейтенант…Интендант ругаться будет…

Я мысленно усмехнулся. Представил, как патрульного сейчас разрывает на части.

С одной стороны – тыловой майор-снабженец, который выйдет со склада и будет орать матом. Грозить гауптвахтой за угнанную «эмку».

С другой – грязный, злой лейтенант госбезопасности со спецпредписанием из штаба фронта. За саботаж приказа особиста можно дорого заплатить.

Тыловиков-хозяйственников в действующей армии не любят, а вот контрразведку – до животного ужаса боятся. Выбор для простого солдата очевиден, нужно только немного дожать. Задавить авторитетом.

– Ты печать видел? – я шагнул к нему вплотную. – Хочешь завтра в штрафную роту отправиться за срыв срочного оперативного задания контрразведки? Машину забираю. Вернется через полтора часа. Интенданту своему передашь, что транспорт реквизирован Управлением СМЕРШ. Вопросы есть?

Вопросов не было. Старший патруля обреченно махнул рукой. С контрразведкой спорить – себе дороже. Тыловик как-нибудь перебьется.

Он подбежал к «эмке» что-то быстро сказал водиле. Тут же обернулся и махнул мне рукой.

Я не стал ждать ещё одного приглашения. Шустро подскочил, распахнул заднюю дверь, тяжело рухнул на мягкое сиденье.

– Гони в Свободу. В темпе, – скомандовал обалдевшему водителю.

Тот судорожно воткнул передачу. Машина дернулась и покатила в сторону штаба фронта.

Я откинулся на спинку сиденья, прикрыл глаза. Машину немилосердно трясло на глубоких ухабах, подвеска скрипела, но это было в тысячу раз лучше, чем месить грязь собственными сапогами.

Мозг, получив передышку для тела, продолжал активно работать.

Тайник. Где именно его сделать?

На территории самого штаба Управления? Не пойдёт. Там везде патрули, часовые, военные носятся туда-сюда.

Нужно место неприметное. На окраине Свободы, но чтобы можно было дойти пешком за пять-десять минут. Место, которое не патрулируется, но к которому всегда будет доступ.

И тут мне вспомнилась водонапорная башня. К ней шел Лесник в тот день, когда мы выпустили его из управления. Но не дошел.

Строение расположено чуть в стороне от штаба. Крепкий каменный фундамент. Небольшие повреждения. Видать, по башне уже прилетало. Туда никто не ходит. Часовых там нет. Место мертвое. Идеально для закладки.

– Эй, боец.

Водила оглянулся. Выглядел он почему-то испуганным.

– Перевязочный пакет дай, – Попросил я. Потом подумал и добавил весомо, – Вопрос государственной безопасности.

Сержант молча сунул руку в кармашек на гимнастерке, вытащил сверток. Протянул мне. Судя по напряжённым плечам, он не только боялся, но и начал считать странного лейтенанта немного двинутым. То соплю на заднем сиденье, то пакеты требую. И все для блага государства.

Вот и отлично. Прорезиненная упаковка хорошо защитит мою закладку от влаги.

Я разорвал упаковку. Завернул прозрачную ампулу в рапорт хирурга. Замотал всё это сверху бинтом, стянув потуже. Затем плотно обернул получившееся прорезиненной тканью. Намертво закрепил края безопасной булавкой, которая шла в комплекте. Получился небольшой, плотный, непромокаемый серый сверток. С виду – вообще не поймёшь, что такое.

Минут через тридцать впереди показались темные силуэты зданий Свободы. Мы въехали в поселок. Миновали несколько постов. Всем я показывал свою чудо-бумагу с печатью.

– Тормози здесь, на обочине, – приказал водителю, когда оказались на нужной улице.

До штаба оставалось метров триста.

Машина со скрипом остановилась. Я выбрался наружу.

– Свободен. Спасибо за службу.

Водитель молча кивнул, торопливо развернул «эмку» и погнал обратно, радуясь, что отделался, наконец, от странного особиста.

Я огляделся. Темно. Тихо. Только собаки где-то лениво лают на задворках. Двинулся в сторону водонапорки. Луна то пряталась за густые облака, то выглядывала, слабо освещая разбитую дорогу.

Добрался до башни. В фундаменте разыскал глубокую, сквозную трещину, скрытую за пожухлой травой.

Оглянулся – никого. Тишина.

Сунул руку в расщелину, выгреб оттуда листья и какой-то мусор. Затолкал свой прорезиненный сверток с ампулой и рапортом как можно глубже, почти на длину руки. Привалил плоским обломком кирпича, присыпал землей и травой, восстанавливая естественный вид.

Всё. Если не знать – хрен найдешь. Выпрямился, отряхнул грязные руки. Теперь можно идти в Управление.

Поправил ремень на гимнастерке, смахнул особо крупные куски засохшей грязи. Выгляжу по-прежнему как бомж, но это уже мелочи. Главное – я жив, я знаю врага в лицо. Хотя бы одного. С этим уже можно работать.

Вышел на дорогу и твердым, уверенным шагом двинулся в сторону здания штаба.

Добрался минут за пять. Взбежал на крыльцо, толкнул дверь.

В коридоре как обычно царила суета. Тут хоть день, хоть ночь – жизнь бьет ключом. А сейчас – тем более.

Захват двух живых офицеров глубинной разведки Абвера прямо под носом у Ставки фронта – это землетрясение. Бомба. Пошла взрывная волна.

Двигался по коридору быстро. Рассчитывал незаметно проскользнуть в оперативную комнату. Там есть вода. Можно хоть немного привести себя в порядок. Ну и заодно оценить обстановку.

Не вышло.

– Соколов! – раздался резкий, властный окрик.

Мне навстречу несся Котов.

– Живой. Отлично. Карасев доложил, что ты отправился в Золотухино геройствовать. Об этом потом поговорим. Сейчас бегом за мной. В допросную.

Андрей Петрович резко крутанулся на месте и рванул в обратную сторону. Я, естественно, за ним.

– Что с «языками», товарищ капитан?

– Молчат, суки, – со злостью ответил Котов, – Обычный допрос ничего не дал. Включают дураков, мычат по-своему. Требуют считать их немецкими военнослужащими. Твари…

Котов резко остановился перед железной дверью, ведущей в подвальные помещения, посмотрел мне прямо в глаза.

– Твой выход, Алексей. Нужен тот самый особый способ. С помощью которого ты диверсантов допрашиваешь. Ждали тебя. Очень. Я уж хотел в Золотухино машину посылать. К тому же, в личном деле сказано, ты немецкий язык знаешь в совершенстве. Давай, действуй. Переводи, допрашивай, ломай их. Нам нужна информация.

Внутри меня всё оборвалось. Словно в пустую шахту лифта рухнул. Еле сдержал рвущийся наружу истеричный смешок.

Немецкий в совершенстве? Мой немецкий – это «Хенде хох», «Гитлер капут» и пара строчек из песен «Раммштайн». Я по-немецки даже пива не смогу заказать, не то что вести перекрестный допрос элитных разведчиков.

Если сейчас зайду в камеру и начну мычать, Котов всё поймет через три секунды. Тогда донос Мельникова даже не понадобится.

Думай, Волков. Думай так быстро, как никогда в жизни. Иначе тебе трындец.

Глава 15

Я мысленно выдохнул. Лицо сделал абсолютно уверенное. Затем посмотрел на Котова взглядом человека, который устал от чужого идиотизма. Не то, чтоб намекал на идиотизм самого капитана. Ни в коем случае. Просто будто я чуть-чуть умнее остальных, но Котов тоже молодец.

– Товарищ майор, при всем уважении, мой немецкий нам сейчас только мешать будет, – произнес ровным, спокойным голосом.

Котов нахмурился.

– Это еще почему? Ты отказываешься выполнять приказ, лейтенант? Что за новые кренделя и выкрутасы? Ты мне это брось!

Капитан резко вскинул руку и несколько раз махнул прямо перед моим носом указательным пальцем.

– Ишь ты! Погляди-ка!

– Да вы не торопитесь делать выводы. Тем более, они неправильные. Просто я предлагаю рассмотреть другой вариант. Кого мы взяли в лесу? Обычных пехотинцев Гансов? Заблудившихся танкистов? Нет. Мы взяли глубинную разведку Абвера. Они действовали в нашем тылу. Не где-нибудь, а возле Ставки Центрального фронта.

Я сделал паузу, давая Котову переварить эту мысль, потом продолжил:

– У нас в руках «Бранденбург-800» или его аналог. Штучный товар. Такие кадры готовятся годами. И первое, чему их учат – это идеальное владение русским языком. Без акцента. С матом, жаргоном и местными диалектами. Они сейчас ломают комедию, притворяясь тупыми немцами, чтобы потянуть время и послушать, о чем переговариваемся при них. А мы, товарищ капитан идем на поводу у фрицев. Делаем именно то, чего они от нас хотят.

Котов прищурился. В его глазах мелькнуло понимание. Профессионал оценил логику моего мышления.

– И что ты предлагаешь?

– Предлагаю не играть по их правилам, – я криво усмехнулся, – Предлагаю выбить фрицев из состояния уверенности. Вывести из себя. Никакого немецкого. Зайду туда и буду говорить с ними по-русски. Ломать их психику. Если броня, нарощенная в Абвере, даст трещину, мы расколем фашистов на раз. Не нужно переводить их слова, товарищ майор. В данном случае слова – ничто. Сами говорите, они один черт молчат и тычут конвенцией нам в лицо. Нужно смотреть на их микромимику, зрачки, дыхание. Переводчик пусть сидит в углу для протокола. А я буду бить по больным точкам. Если они не ответят, что мало вероятно, – начну ломать им пальцы. Но это не совсем желательный вариант. К боли они готовы. К физической боли. Их натаскивали на нее как породистых бойцовских псов. А вот крепкие нервишки, внутренний стержень, уверенность, что погибнут за важное дело – это нам надо разбить в пух и прах. Поверьте, если у меня получится, они заговорят чисто, как дикторы московского радио. Выложат все, что знают.

Котов хмыкнул, покачал головой:

– А они заговорят?

Я уверенно посмотрел капитану в глаза. От того, насколько он сейчас проникнется моим настроем, зависит вообще все.

– Заговорят. Это могу гарантировать.

– Хм… – Котов указательным пальцем почесал бровь. – Ну добро. Давай попробуем, как ты говоришь. В конце концов, до этого твои странные методы срабатывали.

Андрей Петрович потянул на себя тяжелую железную дверь, переступил порог и двинулся по лестнице вниз. В подвал где находятся допросные.

Я мысленно выдохнул. Ну… Пока что вывернулся. Прямо по краешку лезвия прошел. Теперь главное – чтоб фашисты заговорили. Надеюсь, они на ментальном уровне подкованы слабее, чем на физическом.

Мы спустились по крутым ступеням. В подвале Управления пахло специфически – въедливой хлоркой, застарелым потом, сыростью и тем самым металлическим, ржавым душком запекшейся крови, который ни с чем не спутает ни один оперуполномоченный. Запах чужого страха и боли.

Честно говоря, я, конечно, об этом времени читал много. Слышал тоже. В частности – о жестких методах работы чекистов. Оправданно ли это? Затрудняюсь ответить.

Когда работал в ментовке, много раз бывало такое, что сидишь, сжав кулаки, смотришь на тварь, которая перед тобой юродствует, и очень сильно хочешь выбить ему все зубы к чертовой матери. А нельзя. Иначе он побежит строчить кляузу, как злые полицейские его, бедного, несчастного, мордой об стену приложили. Потом еще сам виноват останешься.

Здесь, конечно, такого нет. Если ситуация требует жёстких мер – действуй.

Ясное дело, бывают перекосы. Человеческий фактор никто не отменял. Некоторые наслаждаются властью и вседозволенностью. Но это – специфика личности.

По крайней мере, за время своего пребывания в 1943 году я пока не видел никаких ужасов. Чтоб прям пытки, кровища ручьем и сцены из триллера. Впрочем, мое недолгое знакомство с Котовым, Карасевым и остальными позволяет думать, что они нормальные парни. С честью и совестью.

Да, где надо – могут и силу применить. Особенно Карась. У того своя шкала правильности и неправильности. Но в большинстве случаев они постараются сделать все четко, без фанатизма. Главное, чтоб был результат. Может, конечно, я многого пока не знаю. Спорить не буду. Поглядим.

Тяжелая дверь одной из трех допросных была приоткрыта. Котов толкнул ее плечом, пропуская меня вперед.

Я вошел в этот классический каменный мешок. Голые серые стены, под потолком – тусклая лампочка в проволочной сетке. Комната точь-в-точь дублировала ту, где мне пришлось беседовать с интендантом Рыковым.

В углу за хлипким столиком сидел бледный, щуплый лейтенант в очках – штабной переводчик. Он нервно крутил в руке карандаш.

У противоположной стены, скрестив руки на груди, замер Карась. Лицо красное, по лбу стекают капельки пота, гимнастёрка расстегнута на верхние пуговицы. Мишка зло и тяжело дышал. Видимо, уже пытался проводить «экспресс-допрос» классическими методами. Безуспешно.

Старлей пребывал в крайней степени бешенства и, если бы не присутствие начальства, думаю уже открутил бы голову диверсантам.

В центре стоял еще один стол. Более солидный, основательный. Там расположился Назаров. Он выглядел мрачным, как грозовая туча.

Майор молча кивнул нам с Котовым, когда мы вошли. При этом взгляд его, как только он увидел меня, прояснился. Пожалуй, я бы сказал, что в нем, в этом взгляде, промелькнуло нечто, похожее на надежду.

А в центре комнаты, намертво прикрученные солдатскими ремнями к тяжелым, привинченным к полу стульям, сидели они. Фрицы.

Я остановился в паре метров от фашистов. Принялся их внимательно изучать. Пока только визуально. Ночью, в лесу было не до этого. Там я просто видел врага и все.

Слева – тот здоровяк, который в грязи месил Мишку. На лице кровоподтеки, левый глаз заплыл полностью. Но правый смотрит холодно, цепко, с открытой ненавистью.

Командир группы. Сто процентов. Альфа. Физическая боль для него – просто фоновый шум. Он натренирован ее терпеть. Держится прямо, мышцы шеи напряжены. Выстроил внутри себя глухую стену, мысленно читает мантры о верности фюреру и Фатерлянду. Таких бить бесполезно. Хоть все кости переломай – он сдохнет, но не заговорит.

Справа – второй. Тот, которого в лесу подстрелили первым. Ему повезло меньше. Фрица наскоро перебинтовали. Но, видимо, не особо успешно. Повязка пропиталась свежей кровью.

Он был бледен до синевы, лицо покрылось крупной испариной. Дыхание частое, поверхностное. Зрачки расширены от болевого шока и адреналина. Он то и дело бросал затравленные, короткие взгляды на своего командира. Искал поддержки.

Вот оно, слабое звено. Точка входа.

– Ну что, Соколов,– сухо произнес Назаров, барабаня пальцами по столу. – Вовремя ты вернулся. Давай. Твоя очередь. Они кроме «Нихт ферштейн» и «Их бин зольдат» ничего не выдают.

– Как же, ничего, товарищ майор, – подал голос злой, как чертяка, Карасев, – Еще про конвенцию талдычат. Умные, суки. Мол, Женевскую мы не признали, но Гаагскую обязались соблюдать.

– Погоди, старший лейтенант, – одернул Мишку Назаров. – Сейчас наш одаренный лейтенант на их языке все пояснит.

Он снова посмотрел на меня. С ожиданием.

Я сделал умное лицо.

– Их язык нам не нужен, товарищ майор, – ответил уверенно, четко. – Мы будем разговаривать на великом и могучем.

Брови Назарова удивлённо поползли вверх. Он перевёл вопросительный взгляд на Котова. Смысл этого взгляда был приблизительно следующим – что наш контуженный опять затеял?

Капитан молча, едва заметно, кивнул майору. Мол, все нормально. Все под контролем.

Я подошел к столу, за которым сидел Назаров, взял свободный табурет. Поставил его прямо напротив немцев. На расстоянии вытянутой руки. Сел. Ничто так не напрягает человека, как частичное вторжение в личное пространство. Когда твои границы уже нарушили, но еще не нападают.

Немцы насторожились. Особенно раненый.

Надо признать, в данной ситуации мой внешний вид смотрелся выигрышно. Весь в болотной грязи, физиономия в саже от пожара. На форме запекшаяся кровь. Глаза краснищие. Под глазами тени на половину лица.

Ну и взгляд. Его я тоже сделал максимально «рабочим». Смотрел на фрицев не как офицер, а как мясник, который пытается выбрать кусок свинины посочнее.

– Guten Abend, meine Herren, – произнес я с издевательским рязанским акцентом.

Это почти весь объём моего немецкого, а наигранный «прононс» не такой уж на самом деле наигранный. Но кто об этом знает. Назаров и Котов решат, что таким образом я раскачиваю фрицев.

Тут же перешел на русский. Говорил медленно, четко артикулируя каждое слово.

– Цирк окончен, господа диверсанты. Маски сброшены. Мы все знаем, кто вы такие. «Бранденбург-800»? Верно? Ну или что-то около того. Выпускники диверсионных школ. Русский язык вы знаете лучше, чем этот лейтенант-переводчик, который сидит в углу. Могу дать руку на отсечение.

Усмехнулся, кивнул в сторону раненого фашиста.

– Его руку. Свою – жалко.

Здоровяк-командир даже не моргнул. Уставился в стену за моей спиной, изображая полное непонимание.

– Was wollen Sie von uns? Wir sind reguläre Soldaten! Wir fordern die Einhaltung der Haager Konvention! Die Sowjetunion hat sich verpflichtet, sie zu beachten! (Чего вы от нас хотите? Мы регулярные солдаты! Мы требуем соблюдения Гаагской конвенции! Советский Союз обязался ее соблюдать!) – хрипло, заученно каркнул он.

Я проигнорировал его речь. Во-первых, ни черта не понял. Кроме парочки слов. Но виду, конечно, не показал. Во-вторых, в работе профайлера главное – не слушать, что говорит подозреваемый. Главное – смотреть, как реагирует его тело на акустический раздражитель.

Конкретно в данный момент мне был интересен второй фриц. Раненный. Поэтому смотрел только на него.

– Тебе больно, – тихо, почти ласково сказал я, глядя в его расширенные, полные страдания глаза. – Пуля от ТТ – неприятная штука. Кость, наверное, раздроблена? Или она просто засела в твоем нежном тельце. Такой чувство, будто мышцы рвутся при каждом вдохе. Я прав?

Раненый судорожно сглотнул. Кадык дернулся. Базовая линия поведения нарушилась.

Он прекрасно понял меня. Каждую букву. Когнитивная нагрузка от необходимости делать вид, что не знает русскую речь, заставила его моргнуть трижды подряд. Мозг обрабатывал информацию быстрее, чем фриц успевал фильтровать свои реакции.

– Ich verstehe das nicht. Doktor, bitte. Ich bin ein deutscher Soldat. (Я не понимаю. Доктора пожалуйста. Позовите доктора. Я немецкий солдат), – промямлил подстреленный, а потом на очень хреновом, ломанном русском добавил, – Доктор. Моя лечить доктор.