Текст книги "СМЕРШ – 1943. Книга вторая (СИ)"

Автор книги: Павел Ларин

Соавторы: Павел Барчук
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Я молча пялился на фашиста. Анализировал.

Продолжает придерживаться выбранной тактики. Но уже не так уверено. В нескольких предложениях его голос трижды сбивался на более высокие нотки.

Ссыт Фриц. Очень сильно. Если командир группы непробиваемый тип. Этакий терминатор. То этот бедолага не до конца проникся готовностью отдать жизнь ради фюрера.

Да и потом – большой вопрос, как именно закончится эта жизнь. Можно сдохнуть быстро. А можно долго мучаться. И вот к мучениям раненный не готов.

Пуля в лоб – это ладно. Боль, которая не прекращается – помогите люди добрые!

– Доктора здесь нет, – я мысленно перекрестился, что фашист использовал несколько русских слов.

Подался вперед. Поставил локти на колени и слегка наклонился. Расстояние между нашими лицами сократилось до полуметра.

– Здесь есть только я. И мне решать, будешь ты жить или сгниешь в этом подвале.

Медленно поднял руку с грязными, обожженными пальцами и почти невесомо коснулся пропитанного кровью бинта на его плече. Не давил. Просто обозначил контакт.

Раненый инстинктивно вжался в спинку стула. Дыхание сбилось. Мышцы лица, особенно массетер – жевательная мышца – рефлекторно напряглись.

– У тебя начинается сепсис, парень, – мой голос звучал ровно, монотонно.

Я использовал классическую технику нейролингвистического программирования – навязывание физических ощущений. Нужно внушить фрицу, что он сдохнет, если не получит помощь.

– Ты уже чувствуешь этот жар. Он ползет от плеча к шее. Пульсирующая, тупая боль. Под бинтом ткани чернеют. Газовая гангрена, знаешь такое слово? Она пахнет гнилыми сладкими яблоками. Если через два часа хирург не отрежет тебе руку по самую ключицу, ты начнешь сходить с ума от высоченной температуры. Лихорадка – неприятная штука. Будешь орать, метаться в бреду, пока не надорвёшь связки. А потом захлебнешься собственной кровью.

На лбу диверсанта выступили крупные капли пота. Он задышал так часто, словно пробежал стометровку. Правый глаз начал мелко, нервно дергаться.

Гнида фашисткая. Прекрасно понимает каждое мое слово. Потому что эти слова рисуют сейчас в его мозгу картину неминуемой, мучительной смерти. Долгой смерти.

– Was sagen Sie ihm⁈ Lassen Sie ihn in Ruhe! (Что вы ему говорите⁈ Оставьте его в покое!) – рявкнул здоровяк-командир, пытаясь переключить мое внимание на себя.

Он почувствовал, что его подчиненный плывет. Увидел, как ломается психологическая защита.

Я медленно повернул голову к командиру. Встретился с ним взглядом.

– А ты заткнись, – бросил по-русски, без крика, но с ледяной тяжестью. – Твоя очередь еще не пришла. Хотя… раз уж ты влез… Давай поговорим о тебе.

Я встал с табурета. Обошел командира по кругу, как покупатель обходит лошадь на ярмарке. Встал у него за спиной. Вне поля зрения. Это лишает объект контроля над ситуацией и вызывает бессознательную тревогу.

– Ты ведь умный мужик. Профи, – заговорил, стоя у него за левым плечом. – Понимаешь, что задание провалено. Вся ваша группа в лесу – трупы. Вы двое – в подвалах СМЕРШ. Одеты в форму диверсантов. А значит, никакая Женевская или Гаагская конвенция на вас не распространяется. Вы не военнопленные. Вы – шпионы.

Я наклонился к самому его уху.

– Тебя даже судить не будут. И расстреливать как героя, красиво, не будут. Мы вывезем вас в лес, поставим на колени и пустим пулю в затылок. А потом закопаем, как бешеных собак. Твоя семья в Германии никогда не узнает, где ты сдох. Никакого Железного креста. Никаких почестей. Просто безымянная гниющая падаль в курской грязи.

Мой голос звучал абсолютно безэмоционально. Шепот, в котором нет окраса. Только констатация фактов.

Здоровяк молчал, но я видел, как вздулась толстая вена у него на шее. Пульс подскочил ударов до ста тридцати. Страх забвения и бесчестной смерти для кадрового, идеологически накачанного офицера страшнее физической пытки. Это ломает фундамент его личности. Одно дело умереть героем. Другое – превратиться в удобрение для земельки русской, будто ты не человек, а куча дерьма.

Я снова вышел вперед. Приблизился к раненому. Он начал трястись мелкой дрожью.

Оба фашиста не понимали, что происходит. Их готовили к пыткам. Вдалбливали в мозг «святую» истину – даже со сломанными руками и выбитыми зубами надо кричать «Хайль Гитлер!». Но пыток нет. Есть какой-то странный, похожий на психа, лейтенант. Непонятно. Неизвестно. Именно поэтому выглядит слишком пугающе.

– Твой командир списал тебя в расход, парень. Ты ведь это понимаешь сам, – я резко сменил тему разговора.

Решил, пора вбить клин между фрицами. Самый подходящий момент. Изоляция – лучший способ разрушить круговую поруку. И зародить сомнения в душе раненного. Слабое звено – он. Через него и надо давить.

– Там, в лесу, если бы вам удалось уйти, он бы сам тебя пристрелил. Ты знаешь инструкции. Раненый диверсант в советском тылу – обуза. Ты уже мертвец. Он тебя заранее похоронил. Зачем тебе умирать за него?

– Nein… (Нет…) – жалко выдохнул раненый, мотая головой.

А теперь – конкретный удар. Нужно сменить темп. Убрать монотонность гипнотизера. Заменить ее агрессией и скоростью.

Я схватил табурет, ударил им об пол так, что переводчик в углу подпрыгнул, а Карась выронил свою обожаемую монету, которую он уже привычно начал крутить в пальцах.

– Жить хочешь, сука⁈ – Рявкнул я в лицо раненому. Фразы бросал короткие, рубленные. Орал так, что слюна летела во все стороны, – Спрашиваю, жить хочешь⁈ Хирург в соседнем здании! Скажешь, куда вы шли, какая была цель – вколю тебе лошадиную дозу морфия! Потом отправлю в операционную! Будешь жить! Будешь жрать советскую кашу в лагере! После войны вернешься к своей Гретхен! Продолжишь молчать – прямо сейчас сломаю тебе ключицу. Это вообще не сложно. Не пальцы на руках, не ноги. Просто ключицу. Ты сдохнешь здесь от шока через три минуты! Отвечай, гнида фашистская! Да или нет⁈ Кивни, если понял меня!

Я занес кулак над его прострелянным плечом. На лице раненого отразился животный ужас. Сработал древний, животный инстинкт самосохранения. А он, этот инстинкт, сметает все инструкции Абвера.

Фриц зажмурился, вжал голову в плечи и… судорожно, отчаянно кивнул!

– Halt’s Maul! Kein Wort! (Заткнись! Ни слова!) – рявкнул здоровяк.

– Ты готов говорить? – спросил я раненного. – Ну? Готов? А⁈ Давай! Ответ! Сейчас!

Фриц уже плохо соображал от боли и от страха. Вся программа, которую ему заложили в диверсионной школе, летела к чертям.

Говорили – будут пытки. Их нет. Говорили – смерть во имя победы Рейха будет героической. Хрен там.

А еще говорили, что советские солдаты – тупые, деревенские дурачки, которых можно обвести вокруг пальца. Но раненный фашист видел перед собой кого-то очень непонятного. А непонятное пугает людей до одури. Если бы я его бил – эффект был бы гораздо слабее.

– Да! Да! Да! – заорал раненый на чистом русском, – Все скажу!

Здоровяк, услышав ответ своего товарища, взревел и дернулся на стуле так, что затрещали кожаные ремни.

Крепыш сорвался. Понял, что его подчиненный сейчас сдаст всё, и допустил фатальную ошибку. Забыл легенду. Забыл роль «тупого пехотинца».

– Только открой пасть, Курт, я сам тебе глотку перегрызу, предатель! – заорал командир.

Это было сказано на безупречном русском языке. Без малейшего намека на акцент. С правильной фонетикой и интонацией коренного москвича.

В подвале повисла мертвая, звенящая тишина. Слышно было только прерывистое дыхание немцев.

Переводчик в углу выронил карандаш. Карась медленно, удивленно выдохнул и плотоядно оскалился. Назаров за столом удовлетворенно крякнул, откинулся на спинку стула, с уважением глядя на меня. Котов, стоявший у дверей, только покачал головой, пряча ухмылку.

Я медленно опустил занесенный кулак. Выпрямился. Расправил плечи, хрустнул шейными позвонками. Вся моя агрессия испарилась, сменившись холодной, деловой прагматичностью опера, который только что расколол фигуранта.

Я подошел к командиру группы. Он смотрел на меня снизу вверх, тяжело дыша. В его глазах плескалось осознание полного, сокрушительного провала. Вернее, в одном глазу. В правом. С левым-то – беда.

Я переиграл его вчистую. Вскрыл «непробиваемую» защиту за десять минут без единого удара.

– Ну вот, – теперь мой голос звучал спокойно, по-домашнему. – Совсем другое дело. А то «Нихт ферштейн», «Их бин зольдат»… Детский сад, честное слово. Ну что, господа офицеры. Доброй ночи. Меня зовут лейтенант Соколов. А теперь давайте поговорим серьезно. Кто такие, откуда прибыли, и самое главное… Какого хрена вы забыли около штаба Центрального фронта? Я слушаю. Внимательно. И все по-русски, будьте добры. Поехали.

Глава 16

Я смотрел на командира диверсантов сверху вниз.

Фриц тяжело дышал, раздувая ноздри, как загнанный зверь. Его идеальный русский язык, на который он сорвался в приступе неконтролируемой ярости, только что перечеркнул все. Даже самые призрачные шансы сойти за простого, заблудившегося в трех соснах Ганса.

Свой провал фриц осознавал. Он не понимал, почему так тупо прокололся.

А ларчик открывается просто. Базовая психология. Жесткий срыв шаблона. Абвер отлично учит их терпеть боль. Молчать под физическими пытками. Выдерживать прямое давление на допросе. Их натаскивают на это годами.

Но Абвер не учит диверсантов, что делать, когда тебя превращают в пустое место. В полный ноль. Хотя совсем недавно, в разведшколе все талдычили о том, насколько ты важен.

Я специально выключил командира из игры. Изолировал его. Заставил быть абсолютно беспомощным зрителем, пока ломал подчиненного. В данном случае тот факт, что оба фашиста оказались на допросе одновременно, сыграл мне на руку.

Я создал замкнутый психологический контур между собой и раненым Куртом. И когда слабое звено лопнуло, когда Курт в истерике заорал, что всё сдаст – у здоровяка просто сгорели предохранители.

Произошел классический амигдалярный срыв. Животная паника и ярость ударили по мозгам такой волной, что мгновенно отключили префронтальную кору, отвечающую за логику, контроль и легенду прикрытия.

Инстинкт – заткнуть предателя любой ценой, прямо здесь и сейчас – оказался в тысячу раз сильнее вдолбленных инструкций. Чтобы пробить мою невидимую стену, чтобы докричаться до Курта и разорвать наш с ним контакт, мозг командира рефлекторно выбрал самый быстрый и хлесткий инструмент. Русский язык, на котором мы только что говорили.

Если бы Курт отвечал по-немецки, если бы я сам говорил на языке Гёте, то и фашист заорал бы именно на нем. Но разговор шёл на русском. И тут у здоровяка просто не было выбора. Он идеально знает наш язык. Ему вдолбили намертво это знание. То, что должно работать на фрица, сыграло против него.

Но крепыш никогда этого не поймёт. Случившееся так и останется загадкой. Спроси его сейчас самое главное начальство Абвера, хоть сам Гитлер, почему он так глупо и бездарно прокололся – фриц не сможет ответить.

– Слушаю, – повторил я, стряхивая невидимую пылинку с грязного рукава гимнастерки. Мой голос звучал ровно, скучающе. Этакая будничная оперативная рутина. – Звание. Имя. Задача. Состав группы. Сколько человек? И давай без сказок про патруль, который отправился за дровами, а потом случайно перешел линию фронта…

Фашист молча пялился на меня около минуты. Тянул время. Быстро и энергично соображал, как выторговать свою жизнь.

Потом тяжело сглотнул, облизал разбитые, запекшиеся губы. Скосил единственный видящий глаз на раненого Курта, который уже начал тихо, на одной высокой ноте подвывать от боли. Затем перевел взгляд обратно на меня.

В его сраной арийской башке шла бешеная, лихорадочная калькуляция. Диверсанты Абвера – прагматики до мозга костей. Фанатизм и красивые слова о фюрере хороши только для парадов. А здесь, в прокуренном подвале СМЕРШа, героизм заканчивается ровно там, где начинается бессмысленная, безымянная смерть у выгребной ямы.

Конечно, он не собирается сдавать всё сразу. Хочет кинуть нам кость. Жирную, красивую кость, чтобы перехватить инициативу и купить себе жизнь. Курт, бедолага, в этот план не входит. Его реально уже списали. И свои, и чужие.

– Гауптман Вернер. Группа состояла из четверых человек. Спецподразделение «Бранденбург-800», – заговорил, наконец, командир. Его голос звучал глухо, как из пустой бочки. Но слова он выговаривал четко, по-русски, почти без акцента. – Я требую гарантий сохранения жизни в качестве военнопленного в обмен на информацию… о готовящейся стратегической диверсии.

Карась за моей спиной глухо, утробно рыкнул, как цепной пес, и шагнул вперед, с хрустом разминая пальцы. Я не стал оборачиваться, просто поднял руку. Чтоб Мишка остановился и не лез.

– Гарантии ты получишь только тогда, когда станет понятно, что твоя информация нам интересна, Вернер, – ответил я, – Пока что вы наработали только на пулю в затылок. Без суда и следствия. Какого черта элита Абвера забыла в курском лесу под Золотухино?

Гауптман помедлил. Видимо, взвешивал, какую часть правды озвучить, а какую притормозить. Затем тяжело выдохнул и выложил свой главный, как ему казалось, козырь.

– Спецоперация по уничтожению узла правительственной связи.

– Какого еще узла? – резко подал голос Котов. Капитан в два шага пересек допросную, навис над Вернером. – У нас все основные узлы связи находятся в под круглосуточной охраной. В месте, к которому вы и на пушечный выстрел не подойдёте. Вас на дальних подступах в решето превратят.

– Место…– немец криво, болезненно усмехнулся. – Как любопытно вы называете территорию штаба. И да, это не секрет, что в данном случае речь идет именно о штабе. Но… В пяти километрах от Свободы, в лесу, под землей зарыт усилительный пункт кабеля ВЧ-связи. Скрытый коммутационный узел. Он напрямую связывает штаб генерала Рокоссовского со Ставкой Верховного Главнокомандования в Москве.

В комнате повисла такая густая, вязкая тишина, что стало слышно, как натужно гудит вольфрамовая нить в тусклой лампочке под потолком. Я не оборачивался, но спиной почувствовал – Назаров за столом подобрался, напрягся.

Это был секрет даже не первого, а высшего, «особого» уровня допуска. О точном расположении подземных усилительных пунктов правительственной ВЧ-связи знали единицы в самом штабе фронта.

– Брешешь, сука фашистская, – тихо, сквозь зубы процедил Карасев. – Откуда у вас могут быть такие данные? Точные координаты щита начальник войск связи фронта не в полном объеме знает!

– От человека, который называет себя Пророком. Он тут, среди вас. Он где-то рядом. Ему известно многое, – выдал Вернер залпом и уставился с усмешкой на Котова.

Фриц явно ожидал, что эта информация взорвет нам мозг. Ничего себе! Предатель прямо в Свободе!

Но театрального эффекта не вышло. Реакция была совсем иной.

И без того хмурое лицо Назарова стало совсем мрачным. Котов тихо выругался сквозь зубы. Карась тоже матернулся, но громко.

– Значит, всё-таки он, – глухо произнес майор, мерно барабаня пальцами по столешнице. – Эта падла существует. А я уж думал, нас водят за нос.

Гауптман еле заметно дернулся. Его здоровый глаз расширился в неподдельном изумлении. Он не ожидал, что советская контрразведка знает о Пророке. Думал, будто сообщает нечто важное и главное – заманчивое. Бросает ту самую кость.

Я мгновенно уловил эту микрореакцию фрица. Нужно добить его окончательно. Лишить последней иллюзии. Разрушить уверенность в том, что он владеет эксклюзивной информацией, за которую можно торговаться.

– А теперь давай проверим, насколько ты осведомлён, – я уже не смотрел на Вернера. Пялился то на Карася, то на Курта, то просто в угол. Всем своим видом показывал, что теряю интерес к гауптману.– Посмотрим, какой у тебя вообще уровень допуска. Уверен, ты не в курсе, что именно Пророк передал через Федотова. Вас, полевых псов, используют втемную. Сказали бежать – бежите. Сказали взорвать – взрываете. А суть игры вам знать не положено. Шестерки. Расходный материал.

Немец снова дёрнулся. Я ударил точно в цель, в его гордость.

Кадровые офицеры «Бранденбурга» считают себя белой костью разведки. Они ненавидят, когда из них делают слепых мулов.

– Мне известно все! – хрипло выплюнул Вернер.

– Да неужели? – я криво, снисходительно усмехнулся. – Ну, удиви меня. Что притащил Федотов в вашу хваленую разведшколу? Пару слухов о передислокации банно-прачечного батальона? Карту запасных нужников? Ради этого стоило посылать элиту Абвера на убой. Кстати… Федотов у нас. Тот самый, чью группу недавно заслали сюда, в Свободу. Поет, аки соловушка. Рассказал все, что знает. Мы взяли его еще до того, как вы пересекли линию фронта. Как и остальных членов группы. Вот Федотов рассказывает много интересного. Ты – пустышка на его фоне.

Гауптман судорожно сглотнул. Он повелся. Тем более, я не очень-то и соврал. Федотова мы реально взяли. А то, что он сейчас ни черта не может сказать по причине своей смерти – так это мелочи. К тому же, группа не выходит на связь несколько дней. Думаю, фашисты сами поняли – что-то пошло не так.

Вернер зло посмотрел на меня. Слова о ценности Лесника его задели. Раздутое эго, помноженное на животный страх и осознание тотального провала, сработало как детонатор. Фрицу жизненно необходимо было доказать, что он не пустое место.

– Тонкая ученическая тетрадь, – заговорил гауптман быстро, без малейших запинок. – Мелким почерком исписано два листа. Координаты нескольких замаскированных топливных складов под Касторным. Точное время ночной разгрузки эшелонов шестнадцатого танкового корпуса. Точная дата налёта советской авиации на наши эшелоны во Льгове. И самое главное… Настоящие фамилии трех ваших генералов, которые прибыли на фронт с чужими документами.

Гауптман нервно облизнул разбитые губы, снова усмехнулся.

– Ваша хваленая оперативная маскировка. Это даже смешно. Нам известно, что Ставка прячет командующих армиями под погонами обычных полковников. Так они пытаются ввести нас в заблуждение. Чтобы мы не могли определить направление главного удара. Сообщив нам их настоящие имена, Пророк продемонстрировал абсолютную осведомленность. Этим он доказал – у него есть прямой доступ к секретам высшего уровня.

Я мысленно выругался многоэтажным матом.

Крестовский, сука! Шизофреник хренов. Он хитро дозирует информацию. Выдает исторические факты порциями, насаживая Абвер на крючок. Для него это просто сухие строчки из учебников истории и мемуаров маршалов. Для немецкой разведки – абсолютная, пугающая фантастика.

– Наше верховное командование сначала не поверило, – продолжил Вернер. – Решили, это масштабная игра советской контрразведки. Гениальная дезинформация. Но самолеты-разведчики люфтваффе аккуратно сфотографировали указанные квадраты. Склады были на месте. Танки прибыли минута в минуту. Всё совпало. Идеально.

Гауптман перевел дыхание.

– Он пообещал очень скоро дать кое-что поважнее. Полную схему ваших минных полей и точное время начала контрударов.

– Сука…– вырвалось у меня против воли.

Я, в отличие от Назарова, Котова и Карася понимал, насколько это хреновый расклад. Крестовскому глубоко плевать на все. Он хочет переписать, изломать историю, чтобы доказать свою гениальность. Тварина.

– Вы должны были только взорвать кабель? – жестко спросил я. – Больше никаких задач? Только мины? И где кстати, они?

Гауптман покачал головой.

– Мины спрятаны в лесу. Могу показать. А насчёт задач… Есть вторая цель. Мы должны встретиться с человеком. Забрать у него груз.

– Встреча? Где конкретно и когда? – вклинился Назаров, подавшись всем корпусом вперед.

– Старая просека в трех километрах к северу от Золотухино. Возле сгоревшей сторожки лесника, – четко отрапортовал Вернер. – Время – завтра, в 03:00 ночи. Пароль для контакта: «Небо над Курском чистое». Отзыв: «Но надвигается гроза».

– Приметы? Кто? Как выглядит?– майор уже достал блокнот и принялся лихорадочно строчить в нем.

– Это человек с очень большими полномочиями. Серьёзная агентура в вашем тылу. Так утверждает Пророк. Мы получили информацию о грузе всего несколько дней назад. До этого он не выходил на связь. Был только Федотов с тетрадкой. А тут вдруг, спустя несколько месяцев, Пророк объявился. От него пришел пакет. – Вернер покачал головой, болезненно усмехнувшись. – Не поверите, но обычный запечатанный пакет. Он просто оказался утром на столе начальника нашей разведшколы. В тылу! На охраняемой территории! Никто так и не понял, кто его туда положил. В пакете была информация о кабеле и о человеке у которого надо забрать груз. А насчёт того, с кем должна состояться встреча… Он назвал его Майором.

– Какой именно груз? – спросил Котов.

– Не известно. Пророк сообщил только, что этот груз имеет критическую важность. Наша задача состоит в том, чтоб проверить достоверность сведений. И уничтожить узел связи. Командование все еще сомневается в Пророке. Слишком странно все это.

– Просто майор? – Назаров раздраженно фыркнул, хлопнув ладонью по столу. – Да у нас в штабе фронта каждый третий офицер – майор! Это не приметы, это вилами по воде писано.

Я молчал, но внутри всё перевернулось. Пазл почти сошелся.

Никто в этой комнате, кроме меня, не понял истинного смысла слов немца. Назаров и Котов думают, что человек Порока просто нацепит погоны. Как тот ряженный, о котором они услышали от нас с Карасевым. Только я знаю правду. Ну и возможно, догадывается Карась. Вон, как смотрит на меня. Из глаз только что искры не летят.

Майор настоящий. Реальный. Это Мельников. Он должен прийти на просеку, передать груз.

Но что за груз?

Пустые стеклянные ампулы из-под лекарств? Бред. В них нет абсолютно никакой материальной или исторической ценности. Тем более, Мельников их так и не получил. Значит, есть что-то еще. Что-то действительно важное. И Крестовский хочет передать это немцам через майора.

Назаров молча, тяжело кивнул Котову. Капитан понял его жест без слов. Он резко развернулся, в два шага преодолел расстояние до тяжелой железной двери, с лязгом распахнул ее и рявкнул в полутемный коридор:

– Конвой сюда! Бегом!

Решение прервать допрос – вполне оправдано. Назаров получил критическую, «горящую» информацию. Угроза узлу правительственной ВЧ-связи и наличие предателя с погонами майора – это уже не компетенция начальника отдела. Это стратегический уровень. Уровень Ставки Верховного Главнокомандования.

Назарову жизненно необходимо прямо сейчас остановить допрос, бежать к генералу Вадису, докладывать наверх и согласовывать масштабную операцию.

В комнату вошли двое дюжих бойцов комендантского взвода с ППШ наперевес.

– В карцер строгого режима. В одиночки, – сухо скомандовал Котов, брезгливо кивнув на диверсантов. – Раненому вызвать нашего хирурга из спецотдела. Пусть залатает фрица, чтобы не сдох до утра. Увести!

Бойцы развязали ремни, грубо сдернули немцев со стульев.

Гауптман Вернер напоследок бросил в мою сторону взгляд, полный жгучей ненависти. Я ответил ему холодным, пустым равнодушием.

Как только за конвоем и немцами закрылась дверь, Назаров резко вскочил из-за стола. Тяжелый дубовый стул с грохотом отлетел к серой стене.

– Котов, поднимай по тревоге батальон охраны штаба! Срочно буди начальника войск связи. Отправляй саперов с собаками по координатам этого щита! Оцепить лес…Эта сволочь может брехать, как шелудивая псина. Мины зарыты в лесу. Ага. Например, там, где узел связи. Но даже если не соврал, может быть еще группа. Или две. А я – докладывать руководству.

– Товарищ майор, разрешите обратиться? – я сделал шаг вперед, к Назарову.

– Говори, Соколов. Только коротко. Время пошло.

– Нам нужно обсудить захват этого «майора».

Назаров тяжело вздохнул, потирая переносицу.

– Обсудить-то мы можем. Только есть проблема, лейтенант. Когда Карасев этих двух «языков» приволок, многие видели. Не понятно, майор Пророка – настоящий или это ряженый. Помнится, такой у нас уже светился. Возле дома Лесника.

Сергей Ильич посмотрел на меня мрачным взглядом.

– Но, если этот таинственный человек Пророка действительно из штабных, он уже в курсе. Он знает, что в лесу под Золотухино СМЕРШ взял пленных. Он не дурак. Сложит два и два – поймет, что явка засвечена. Затихарится.

– Никак нет, товарищ майор, – подал голос Карасев, – Он же не знает наверняка, кого именно мы взяли! Линия фронта огромная, тут в лесах постоянно кто-то попадается.

– Карасев дело говорит, – поддержал я старлея,– Давайте смотреть с позиции предателя. Допустим, майор сидит в штабе. Тогда он может владеть информацией о двух военных. Но он знает, что группы Абвера значительно больше. А мы притащили только двоих. И он не уверен, его ли это немцы. Даже если подозревает худшее, логично решит, что основная часть группы уцелела и ждет его на точке. Вы же за мёртвых фрицев пока не отчитывались?

Я сделал паузу, закрепляя мысль.

– У него приказ от Пророка. Строгий. Передать ценный груз. Если не явится на просеку – сорвёт важнейшую операцию по передаче груза. Он пойдет на встречу. Будет осторожничать, проверять периметр, но пойдет.

Назаров прищурился, переваривая мои слова.

– А чтобы меньше осторожничал, – добавил я, – нужно прямо сейчас пустить по штабу контролируемую дезинформацию. Что мы взяли в лесу обычных немецких дезертиров. Или заблудившихся пехотинцев, которые искали своих. Надо сбить градус угрозы.

– Грамотно, – Котов удовлетворенно кивнул. – Это я организую. Поверит, как миленький.

Назаров подумал несколько секунд, но все же согласился.

– Добро. Комбинация принимается. Узел связи, Котов, на тебе. Приказ ты уже получил. Действуй. А этот майор с грузом выведет нас к Пророку. Будем брать.

– Разрешите мы с Соколовым группу захвата возглавим? – снова влез Карасев.

Назаров посмотрел на старлея тяжело, оценивающе. Затем отрицательно покачал головой.

– Отставить, Карасев. Голову включи. Никаких взводов, никаких засад в кустах и беготни по лесу. Мы будем брать его иначе. Этот «майор» ждет немецких диверсантов. Вот он их и получит. В Управлении сейчас находится спецгруппа из фронтового резерва. Они по-немецки шпрехают лучше, чем этот гауптман. И в лицо их здесь, в Свободе, не знает ни одна собака. Они выйдут на точку встречи в виде фрицев. Отзовутся на пароль. Майор расслабится, поверив, что перед ним те кто надо. А когда он пойдет на контакт, его просто возьмут под белые рученьки и аккуратно доставят сюда. Вот тогда-то мы точно все выясним об этом чертовом Пророке. Гниду надо найти. Понимаете? Он владеет такой информацией… – Назаров хмыкнул и удрученно покачал головой, – Мне хреново становится, когда я думаю, откуда у него эти сведения. Получается либо сам Пророк – из командования. Либо имеет контакт с предателем, который у нас затаился на самом верху.

– Понял, товарищ майор… – Карась разочарованно выдохнул.

Назаров перевел взгляд на меня.

– Тебе, Соколов, за допрос отдельная благодарность. В личное дело занесу. А сейчас – марш в блиндаж и спать. Оба. Двенадцать часов. Это приказ. И он не обсуждается. Вы сделали больше, чем могли. Черт… Если бы вас не понесло в это Золотухино… Боюсь даже думать.

Назаров и Котов выскочили из допросной. Мы с Карасём остались. Мишка смотрел на меня. Я – пялился в одну точку.

В этот момент в моей голове крутилась одна предельно ясная мысль. Если майор попадёт в руки СМЕРШ – мне трындец.