Текст книги "Дворец грез"

Автор книги: Паулина Гейдж

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 33 страниц)

Кто-то шевельнулся по другую сторону ложа, и я подняла глаза. Царевич поймал мой взгляд. На грязном плече у него все еще висел лук, который он небрежно сжимал обеими руками. Золотой обруч на одной руке съехал ниже локтя. Эти мелочи в один момент отпечатались в моем сознании, и я снова перевела взгляд на его отца.

– Мой царь неисправим! – упрекнула я его. – И я вовсе не принадлежу к твоим любимцам, владыка, я твоя врачевательница. Горячую воду и чистое полотно! – приказала я Паибекаману, потом, встав, осторожно приподняла покрывало с тела фараона.

Львиные когти проделали две глубокие рваные раны в верхней части его рыхлого бедра. Но хуже всего было то, что лапа животного была грязная. В раны набились пыль и частички почвы неизвестного происхождения – все, что вздымали в воздух проходившие колесницы. После пристального осмотра я достала фиал и налила в него несколько капель молочно-белой маковой эссенции.

– Мой повелитель, мне нужно промыть и зашить раны, – объяснила я, приподнимая его голову и поднося фиал к губам. – Будет больно. Пожалуйста, выпей мак, чтобы боль притупилась.

Он скривился, но послушался. Принесли чашу с водой, от которой поднимался пар, и я быстро начала работать. Тщательно промыв раны, я принялась стягивать их края. Рамзес время от времени постанывал, но не подавал никаких других звуков. Несмотря на мак, боль, должно быть, была очень сильной, но он достойно выносил ее, и я припомнила, что прежде он был великим воином и много раз сражался с иноземцами за свободу Египта. Несомненно, как воин и стратег он достиг совершенства. Дни его военных кампаний миновали, но в нем сохранилась внутренняя дисциплина настоящего солдата.

Вскоре я целиком погрузилась в свою работу, не замечая никого вокруг и только едва осознавая присутствие застывшего рядом с ложем царевича. Я вспотела, и невидимые руки нежно обтерли влагу с моего лица.

Наконец со вздохом облегчения я откинулась на стуле. У Рамзеса, конечно, останется шрам, но я знала, он обязательно поправится. Отмыв руки от крови, я открыла свою сумку, достала ступку и пестик и начала растирать основу для целебной мази. Спина у меня болела, руки дрожали.

– Принесите большой кусок сырого мяса и льняные бинты, – снова приказала я слугам, потом склонилась над своим пациентом. Зрачки у него расширились, и он сонно смотрел на меня. Худшее позади, Рамзес, – сказала я. – Сейчас я приготовлю смесь из рябиновой коры, глины и меда, чтобы смазать рану, а сверху привяжу кусок сырого мяса, чтобы она поскорее зажила. Ты хочешь еще маку?

Он отрицательно покачал головой.

– Останься со мной, Ту, – прошептал он. – Пусть для тебя принесут диван. Я говорил тебе, что с этими упавшими на лицо волосами и без краски ты выглядишь как дитя?

Увидев выражение моего лица, он слабо засмеялся и закрыл глаза. Кто-то из-за моей спины протянул руку, взял испачканное полотенце и бросил его в таз с уже грязной водой. Вздрогнув, я поняла, что это руки царевича так заботливо прикасались ко мне, когда я работала.

– Твое умение впечатляет, врачевательница Ту, – с легкой улыбкой сказал царевич. – Мы очень благодарны тебе. Когда закончишь, сходи помойся и перекуси. Я побуду с ним, пока ты не вернешься.

Мне вспомнились ядовитые слова Аст-Амасарет, и я на миг задумалась: он находится здесь, потому что его по-настоящему беспокоит здоровье отца или просто хочет показать себя заботливым и преданным сыном? Прочих царских сыновей я видела лишь мельком – на празднике да иногда в коридорах дворца. Они были для меня всего лишь тени, призрачные фигуры, о которых ни Гуи, ни его друзья никогда не упоминали.

– Благодарю тебя, мой царевич, – ответила я. – Ты очень добр ко мне.

Я тотчас же повернулась к фараону, потому что сам Паибекаман важно принес мне мясо из кухни.

Позднее, помывшись и переодевшись, я вернулась во дворец, и царевич сразу исчез. Фараон еще спал, но и во сне его беспокоила боль. Когда я забралась на диван, что принесли для меня, он что-то пробормотал и вздрогнул. Солнце село, и ночные тени подкрадывались ко мне. Слуги принесли еду и питье, от которых я отказалась, и зажгли лампы. Я дремала урывками, просыпаясь иногда, чтобы наклониться над царем и убедиться, что с ним все хорошо.

В какой-то момент, когда ночь уже полностью окутала дворец, Рамзес пришел в сознание. Я тут же подскочила к нему и увидела, что из раны сочится кровь, пачкая простыни.

– Это ты, Ту? – прохрипел он. – Моя нога занемела и горит, и я очень хочу пить.

– Я не хочу убирать мясо до следующего вечера, мой повелитель, – сказала я, наливая ему пиво и помогая сесть. – Выпей, и я дам тебе еще маку.

– У меня от него болит голова, – пожаловался он. – А где мои жрецы? Боги видят, что я достаточно делаю для этих мошенников! Почему они не читают здесь свои заклинания?

– Думаю, они ждут, что ты призовешь их, – ответила я. – Но, Рамзес, ты же не болен. И в тебя не вселился демон, которого следовало бы изгонять, поэтому не нужны никакие песнопения.

– Не называй меня по имени, – мягко поправил он меня, – ибо мне нет равных в Египте.

Он осушил бокал пива большими глотками, и, когда он закончил, я обтерла ему лицо.

– Ты не хотел бы умыться, мой повелитель? – спросила я. – Пусть слуги еще раз поменяют белье?

Не дожидаясь его согласия, я подала слугам знак и встала в изголовье царского ложа, пока они ловко и умело перестилали ему постель. Потом я дала ему еще маку, устояв перед желанием осмотреть его ногу. Его лихорадило, но этого и следовало ожидать. Я молилась, только чтобы не распространилась ухеду.

Он снова уснул, вернее, впал в наркотическое забытье, и я задремала тоже; когда я вдруг проснулась, было почти утро, в ногах сидел царевич Рамзес и смотрел на меня.

– Как он? – просто спросил царевич.

Я с трудом приподнялась.

– Моя мать навестит его позже, Аст-Амасарет с тревогой ждет вестей. Храмы целую ночь были полны обеспокоенными придворными, что молились о нем.

– Но зачем? – выпалила я спросонья. – Конечно, когти были грязными и рана серьезная, но не смертельная.

Царевич пожал плечами:

– Потому что смерть фараона сейчас повлекла бы за собой много проблем, возможно, даже кровопролитие. Некоторые из моих братьев будут претендовать на власть, и храмы поддержат их. Пообещают что-нибудь армии, чтобы заручиться поддержкой военачальников. Только мой отец пытался примирить храм и дворец.

– По зачем примирять их? – спросила я. – Он царь. Он бог. Пусть твердо поставит жрецов на место!

Тихий смех с ложа заставил нас обоих резко обернуться. Фараон наблюдал за нами из-под опухших век. В его взгляде были и настороженность, и веселье.

– Голос оскорбленной невинности! – сказал он. – И как может ваш царь поставить на место служителей богов, дорогая Ту? Может быть, вымести их страусовыми перьями? Или вынудить к повиновению Посохом, или щелкнуть их Цепом? А как насчет Сабли?[76]76
  Посох, Цеп и Сабля – атрибуты царской власти.


[Закрыть] Ага, есть еще одна возможность. – Он попытался сесть, и царевич бросился ему на помощь. – Можно обратиться за помощью к иноземным царствам. Сказать: «Пришлите мне людей и оружие, чтобы загнать жрецов Египта обратно и пределы их храмов и забраковать земли, принадлежащие богам, а наградой вам будет сердечная благодарность. Конечно, Египет не может предложить вам больше, потому что его богатства проходят через руки бога и прямым путем поступают другим богам». И что дальше? – Он снова рассмеялся и тут же застонал, схватившись за бедро. – Потому что мой святой отец Осирис Сетнахт Прославленный завещал, чтобы было так. Он обещал богам земли и золото, если они снова обернут свои лица к Египту, если они простят его, вернут ему его былое могущество. Должен ли его сын нарушить данную клятву и навлечь на эту страну гнев богов? Так уже было. – он был распален и взволнован.

– Это не мои слова, а твоей врачевательницы, – мягко напомнил ему царевич. – А ее голос – это голос большинства твоих подданных, отец. Клятва была дана моим дедом. Если бы он знал, что добыча золота на наших копях в Нубии сокращается, что торговля со странами Великой Зелени медленно приходит в упадок, что Фивы постепенно становятся центром власти и влияния жрецов и верховный жрец Амона живет в большей роскоши, чем воплощенный бог, разве не освободил бы он тебя от любой вины, зная, что стране неотвратимо грозит упадок?

– Жрецы не угроза Престолу Гора, – раздраженно прервал его Рамзес, – Они алчны и корыстны, но они знают, что народ не потерпит никакой угрозы самим основам Египта. Что ты хочешь, чтобы я сделал? Призвал армию и перебил их? Я не верю армии. Я не верю никому, даже тебе, мой загадочный сын. Кроме того, боги могут мстить. Их слуги священны.

– Рабочие на строительстве гробниц недовольны, – сказал царевич. – Продукты поступают нерегулярно, в то время как зерно ссыпается в закрома Амона в Фивах.

– Достаточно! – громко прервал его Рамзес. – Я делаю что могу. Разве я не открыл вновь медные копи в Аатаке в этом году и не послал наместников добывать бирюзу в Мафеке? Разве я не развернул тысячи наемников вдоль границ и не приказал им охранять маршруты караванов? Разве я не веду переговоры с Сирией и Пунтом во имя процветания Египта?

– Все наши доходы идут в сокровищницы богов! – горячо возразил ему сын.

– Хватит, я сказал! – прикрикнул на него отец. – Стоит тронуть богов – Египет падет! Он падет! Я знаю, о чем сердито бормочут недовольные, их речи дышат изменой! Они не понимают!

Я слушала, ошеломленная, этот спор, но при упоминании об измене очнулась. Второй раз за много дней было произнесено это слово, и меня затрясло от мрачного предчувствия. Я подошла к фараону.

– Лежи спокойно, мой повелитель, – сказала я. – Не делай резких движений. Ты испортишь всю мою работу. Смотри, уже светает. Я слышу жрецов у дверей, они готовятся пропеть хвалебный гимн. Успокойся.

Действительно, за двойными дверями началось какое-то движение, серый и унылый свет постепенно проник в комнату. Мы все замолчали, слушая величественную музыку, и, когда она прекратилась, двери широко распахнулись. Царевич поднялся:

– Мне пора уделить внимание солдатам, отец, но вечером я вернусь. Слушайся свою врачевательницу. Я люблю тебя.

Он рассеянно улыбнулся в мою сторону и зашагал прочь сквозь гомон склонявшихся перед ним слуг. Лампы загасили. Арфист занял свое место в углу и начал играть. Принесли поднос с едой. Я взяла его и поставила на стол. В этот момент в дверях возникла какая-то суета и появилась маленькая процессия. Слуги попадали на пол как подкошенные, и я тоже опустилась на колени и прижалась лбом к холодным лазуритовым плитам. Царица Аст, госпожа Обеих Земель, быстро приблизилась к ложу.

– Встаньте все! – приказала она.

Равнодушно скользнув по мне взглядом, она повернулась к мужу. Склонившись, она поцеловала его в щеку. Снова я была поражена изумительной тонкостью черт ее лица, совершенством ее крошечного тела, но на этот раз мне удалось разглядеть в ее чертах что-то от красоты ее сына.

– Ты заставил меня поволноваться, Рамзес, – сказала она. – Я давно говорила тебе, что следует умертвить своего зверя. Из забавного котенка он превратился в страшного дикого хищника.

– Смам-хефтиф никогда не тронет меня намеренно, – возразил Рамзес. Даже сейчас я уверен, что он сожалеет о том, что потерял самообладание. Ты же знаешь, его ужалила пчела.

На лице Аст отразилось величайшее недоверие. Она многозначительно вздохнула.

– Как твоя рана? – спросила она. – Ту! Врачевательница, если так тебя можно назвать! Разбинтуй ее! Я желаю увидеть.

Я сглотнула и поклонилась

– Прости меня, моя царица, – ответила я, – но мазь, что я наложила, нельзя трогать до вечера.

Ее ноздри затрепетали. Она повернулась к мужу.

– В самом деле, Рамзес, – сказала она, понизив голос, слуги теперь не могли ее расслышать, но я слышала отчетливо, – ты, наверное, утратил разум. С каких это пор какой-то наложнице позволено лечить царственную особу? Неужели она так тебя околдовала?

При этом нападении Рамзес оживился. Болезнь проложила борозды в его рыхлых щеках и углубила темно-лиловые тени под налитыми кровью глазами, но он заговорил ровным властным голосом:

– Ту имеет право заниматься врачеванием, она обучалась у самого прорицателя. Ее лечение устраивает меня.

Аст бросила на меня неприязненный взгляд:

– Я знаю, кто она. И что она. Я надеюсь, ты потом не будешь сожалеть об этом. Мне жаль, что тебе больно. Могу я прислать тебе что-нибудь?

Тень улыбки промелькнула на губах Рамзеса. Думаю, в этот момент я была близка к тому, чтобы по-настоящему полюбить его, когда он покачал головой и бережно поцеловал ее руку.

– Поверь мне, Аст, у меня есть все, что нужно, – ответил он. – Просто приходи позже и посиди со мной. Мы ведь так редко видимся, только на праздниках и официальных приемах.

Его жена царственно кивнула, снова с презрением окинула меня взглядом с ног до головы и выплыла, ее свита последовала за ней. Я смотрела, как она уходит, и во мне поднималась волна торжества. Царица Египта, самая могущественная женщина на земле, ревновала ко мне. Находясь на вершине триумфа, я жалела ее.

Мы с фараоном поели вместе, и я заметила, что он выглядит намного лучше. Когда мы закончили трапезу, он отпустил меня помыться и переодеться, но настаивал, чтобы я вернулась. Остаток дня мы разговаривали, играли в игры на доске, и он время от времени ненадолго засыпал целебным сном выздоравливающего. Трижды нас прерывали министры, которым требовалась царская печать или совет. Шумный двор гарема казался мне теперь очень далеким.

На закате я наконец осмелилась убрать мясо с его ран и осмотреть их. Сняв покрывало и приподняв его ночную юбку, я осторожно прорезала льняные бинты. Кусок говядины отвалился легко, и мы оба уставились на аккуратные швы, окруженные неровными разводами красно-лилового синяка. Я про себя прочитала благодарственную молитву Вепвавету. Ничто не указывало на распространение ухеду.

Послав за горячей водой, я омыла его бедро, истолкла еще рябиновой коры, смешала ее с успокаивающим медом и намазала поврежденное место. Во время процедуры я не могла не отметить постепенное затвердение его члена. Фараон определенно чувствовал себя лучше. Наложив квадратик чистого льна на целебную мазь, я собиралась закрыть свою врачебную сумку, когда Рамзес схватил меня за руку и прижал ее к губам гораздо более пылко, чем он пролетал это с рукой собственной жены.

– Ты делаешь удивительные вещи этими маленькими руками, – сказал он хрипло. – Я люблю тебя, маленький скорпион. Ты не сильно ужалила меня, в конце концов. Скажи мне, Ту, есть что-нибудь, чего ты хочешь? Что я могу дать тебе?

Наслаждаясь моментом, я охватила его лицо ладонями и медленно поцеловала. Чего я хочу? Дюжина картин пронеслась перед моим мысленным взором, но я знала, что должна быть осторожной. Сейчас не время выжимать все из своего преимущества, чтобы не показаться жадной.

– Я тоже люблю тебя, Могучий Бык, – прошептала я. – Ты был истинно великодушен со мной. Как, скажи, я могу просить тебя о чем-то еще?

– Легко, – ответил он. Просто открой этот дерзкий ротик, моя наложница. Драгоценности? Дорогие одежды? Сандалии, легкие, как речная пена? Что?

Я напряженно думала. Наконец я положила руки на колени и кротко опустила глаза:

– Если моему владыке угодно предложить мне подарок, я, может быть, буду безрассудной, выразив желание. Не гневайся, пожалуйста.

Он нетерпеливо рыкнул, но улыбнулся. Я подняла взгляд, продемонстрировав ему все великолепие своих синих глаз:

– Я дочь крестьянина, ты знаешь это, мой повелитель. Я тоскую по земле. Подари мне поле, чтобы пахать, великий фараон, сад или маленький уголок, где я смогу пасти несколько коров.

Он озадаченно посмотрел на меня, и его густые брови поползли вверх, до самого края его шапочки.

– Ты просишь землю? Так нет ничего проще, моя дорогая. Где ты хочешь ее получить? Лучшие земли в Дельте. Их плодородие может принести большой урожай, если обрабатывать их как следует. Что-нибудь еще?

– Да. – Я была невероятно счастлива. Я, Ту, буду владелицей земли. Этот большой, великодушный человек может сделать меня счастливой одним взмахом кисти своего писца. – Я бы хотела иметь разрешение навещать прорицателя когда захочу. Он мне как отец, и я скучаю по нему.

Рамзес кивнул:

– Конечно, когда бы ты ни захотела. И у тебя будет собственный скиф и носилки. – Он насмешливо сдвинул брови. – Но ты должна заплатить за это. Прямо сейчас. Сними свое платье, врачевательница, и выполни свои обязанности примерной наложницы, потому что твой царь снедаем вожделением.

Я тоже нахмурилась в ответ и, натянув на него покрываю, плотно подоткнула его.

– О нет, божественный. Я бесконечно благодарна за твою доброту и покорена твоей любовью, но мои обязанности врачевательницы еще не выполнены до конца. Сегодня никакого вожделения, только исцеление. Я приказываю.

Он разразился бурным смехом, прижал свой толстый палец мне между бровей и стер мою складку. Я не могла устоять перед его весельем и принялась смеяться вместе с ним.

В этот момент на пороге появился вестник. Я села на свой стул, и Рамзес кивнул, чтобы он вошел:

– Говори.

Вестник поклонился.

– Хранитель дверей приказал мне донести до моего владыки новость: наложница Ибен только что разрешилась от бремени царственной дочерью, – сказал он. – И мать, и дитя чувствуют себя хорошо.

Рамзес улыбнулся.

– Девочка? Это прекрасно. Передай Ибен мои поздравления. Свободен. – Вестник попятился, и фараон рявкнул: – Паибекаман!

Неслышно появился дворецкий:

– Да, мой повелитель?

– Выбери в моей сокровищнице несколько безделиц для Ибен, может быть, браслет или пару сережек. И скажи астрологам, пусть посоветуются и выберут подходящее имя.

Паибекаман встретил мой взгляд.

– Сейчас же, мой повелитель, – сказал он.

Я скользнула взглядом по его высокой фигуре. Он молча удалялся.

– Теперь, если ты настаиваешь на поддержании этого смехотворного барьера между нами, можешь наконец рассказать мне скучную историю, которая поможет мне уснуть, – сказал Рамзес.

Я снова сосредоточила внимание на владыке. «Моя судьба ни в коем случае не должна повторить судьбу Ибен, – думала я с ужасом. – Будь осторожна, Ту, моя девочка. Ибен забеременела. Ибен сама себя уничтожила. Будь осторожна, о боги, будь осторожна!» Мой голос, когда я заговорила, дрожал. Но фараон, казалось, не заметил этого. Он откинулся и закрыл глаза.

ГЛАВА 17

Я совершила короткое путешествие в дом Гуи по воде в своем новом скифе. Это было изумительное маленькое суденышко, построенное из добротного кедра, покрашенное белой краской, с носом и кормой, изящно изогнутыми, как два позолоченных лепестка лотоса. На нем возвышался миниатюрный шатер с голубым узорчатым пологом, внутри было множество пухлых подушек, низкий эбеновый столик, инкрустированный серебром, и такой же сундучок для разных мелочей, необходимых в поездке. Носилки с голубыми узорными шторками, аккуратно сложенные на узкой палубе, были тоже из эбена. Но самое главное, на верхушке мачты с треугольным парусом развевался сине-белый флаг царского дома; я гордо восседала в шатре с откинутым пологом, а суденышко, управляемое кормчим и двумя матросами, служащими дворца, изящно разрезало сверкающие воды озера. Люди на берегу заглядывались, когда я скользила мимо, довольно улыбаясь им.

Я предупредила Гуи о приезде, и, едва сходни коснулись причала, из тени входного пилона выступил Харшира и величественно остановился; рядом с ним стояли Ани и Каха. Последний не смог сдержать широкой улыбки при виде моих носилок. В сопровождении Дисенк я спустилась по сходням, мое усыпанное золотыми блестками платье обвивалось вокруг украшенных браслетами щиколоток, легкий ветерок приподнимал серебряные и черные косички парика. Кормчий подал мне руку, и я ступила на твердые плиты причала Харшира торжественно поклонился, за ним поклонился Ани. Каха же наскоро поприветствовал меня, подбежал и схватил за руку.

– Ту, ты выглядишь чудесно! Изумительно! – воскликнул Каха. – Добро пожаловать домой! Ты еще не забыла войны Тутмоса Осириса Прославленного?

– Конечно нет, – уверенно ответила я, крепко обнимая его. – А ты, тебя уже повысили? – спросила я.

– Мне предлагали место главного писца в доме Небтефау, судьи и царского советника, – сказал он на ходу. – Это, конечно, большая честь, но Небтефау – член совета, который управляет Пи-Рамзесом, и друг градоначальника. И мне не понравилось бы часами просиживать у его ног и до судорог в пальцах записывать скучные перечисления злодеяний, творящихся в кварталах бедноты, или составлять бесконечные перечни материалов для ремонта дорог. Мне больше нравится спокойная работа в доме Гуи.

Он сжал мои руки и отпустил меня. Я приветствовала Ани, потом взглянула в непроницаемое лицо Харширы. На нем промелькнула теплая улыбка.

– С возвращением, Ту, – серьезно сказал Харшира. Надеюсь, ты в добром здравии. Мастер с нетерпением ждет тебя. Могу я проводить тебя?

Я скользнула в свои носилки. Матросы подняли их, и мы направились к дому, Дисенк шла слева, с другой стороны тяжело ступал Харшира; я смотрела на знакомые кусты и деревья вокруг, и мне было трудно дышать.

Наконец носилки опустились. Я вышла.

Он стоял в тени у главного входа, одетый в короткую юбку, на гладкой белой груди лежало простое серебряное ожерелье. Его лунные волосы, перевязанные желтой лентой, тугой косой спадали на бледное плечо, пылающие глаза были обведены черной краской. Я не могла говорить. Я застыла, не в силах выдавить ни слова, и жадно впитывала его образ. Увидев, что я пытаюсь что-то сказать, он рассмеялся своим особенным, гортанным смехом, вызвавшим во мне бурю воспоминаний.

– Малышка Ту, моя дорогая девочка, – сказал он, ты так изменилась, с тех пор как я видел тебя в последний раз. Ты очаровательна.

Мне хотелось броситься к нему, вдохнуть его запах, неповторимый аромат его кожи, прижаться губами к бледной шее. Но я молчала. Он приблизился ко мне и поцеловал в макушку.

– Я знаю, чего ты хочешь. – продолжал он, взяв меня за руку и увлекая в галерею. – Хочешь подняться наверх и взглянуть на свою комнату, так?

– Ты всегда умел читать мои мысли, Гуи. – Я наконец обрела голос. – Почему ты избегал меня так долго? Прошло уже целых три месяца, с тех пор как ты приходил в мою келью. Почему ты даже не написал ни разу? Мне было так одиноко без тебя.

– Я знаю. У подножия лестницы он повернулся ко мне, – Но я принадлежу твоему прошлому, моя Ту, и я не хотел, чтобы прошлое вторгалось в твою жизнь без особой необходимости, пока ты не привыкнешь к тому, что теперь стала собственностью Рамзеса. Он попытался выдавить улыбку. – Но, думаю, теперь мы снова можем быть вместе, ничем не рискуя.

«О, я так не думаю, Мастер, – возразила я про себя, у меня по-прежнему бешено колотилось сердце, когда я смотрела на него. Нет, мы рискуем. Потому что я больше не девушка, вожделеющая твоего тела в своих фантазиях. Я опытная женщина. С тобой связана пора моего взросления, и я не могу обожать тебя, как в ранней юности, когда еще не осознавала своих бушующих желаний, но твое тело все еще зовет меня, и я хочу ответить на его призыв».

– Почему ты называешь меня собственностью Рамзеса? – резко спросила я. – Ты ведь не случайно так сказал, правда? Мне не нужно напоминать о моем положении, Гуи, и не пытайся унизить меня. Я никогда не буду всецело подчиняться ни одному мужчине.

– Узнаю свою пылкую крестьянку, – с улыбкой сказал он. – Очень хорошо. Поднимайся наверх, дорогая, и, когда насладишься, я буду ждать тебя в кабинете.

Я медленно поднялась по лестнице, прошла но тихой галерее и остановилась перед закрытой дверью своей комнаты. Дисенк куда-то исчезла. Я была совершенно одна. Глубоко вдохнув, я открыла дверь и вошла.

В комнате все выглядело так, будто я покинула ее всего час назад. Занавеска на окне была поднята, и солнечный свет разливался на гладком полу, расплескивался но скромной кушетке, покрытой свежим покрывалом, рядом с которой стоял все тот же простой столик с единственной алебастровой лампой. Стол, за которым я трапезничала, а Дисенк чинила мои платья, ворча на мое упрямство, казалось, только и ждал, когда я пододвину кресло и с усердием примусь за урок письма

Послышались голоса, я подошла к окну и взглянула вниз. Главный садовник разговаривал с одним из своих помощников, на земле между ними стояла корзина, полная ярко-зеленой рассады. В кронах деревьев у главных ворот порхали, перекликаясь, птицы. Небо сияло голубизной.

Вобрав этот благословенный покой, я присела на край кушетки. Какой маленькой теперь казалась мне комната! Простое убранство, скромная мебель, но с каким вкусом подобрано в ней все и как гармонично. Когда я впервые увидела эту комнату, она показалась мне верхом роскоши. Мне следовало остаться здесь, подумала я. Я могла бы заставить Гуи жениться на мне. Эта благословенная безмятежность могла бы навсегда стать моей. Но потом я вспомнила свой бело-золотой скиф, качавшийся на якоре у причала, представила, как солнце вспыхивает в позолоченных лепестках лотоса, вспомнила мягкий эбеновый блеск своих носилок и встала. Еще раз с удовлетворением окинув взглядом прежнюю обитель, я вышла и закрыла за собой дверь.

Когда я постучалась в кабинет Гуи, он диктовал Ани. Мне позволили войти, Ани поклонился и тут же исчез, и Гуи поднялся мне навстречу.

– Дисенк принесла твою врачебную сумку, – сказал он и начал развязывать сложные узлы на ручках двери внутреннего кабинета. – Я полагаю, нужно немного пополнить ее после того несчастного случая с фараоном. – Шнур упал, и Гуи пригласил меня в кабинет.

Я с радостью последовала за ним, вдыхая слабый, горьковато-сладкий аромат, наполнявший эту маленькую комнату. Гуи быстро зажег лампу.

– Ты блестяще прооперировала его, – продолжат он, открывая мою сумку и снимая с полок фиалы и банки. – Хотя я бы добавил толченой мирры в касторовое масло, которое ты приложила после удаления швов, просто чтобы быть уверенным, что вся ухеду исчезла.

– Ухеду не было, – возразила я, почувствовав себя уязвленной. – Откуда ты знаешь, что я прикладывала, Гуи?

Он быстро взглянул на меня. Я вздохнула:

– А, ну конечно. Паибекаман. А о моих упражнениях в царской постели тебе дворецкий докладывает? Он говорит тебе, сколько раз за ночь Рамзес получает удовлетворение?

Гуи покачал головой:

– Нет. Об этом ты расскажешь сама, если в постели фараона что-нибудь пойдет не так и тебе нужен будет мой совет. Но ты не должна утратить влияние на Рамзеса, поэтому очень важно вести себя как врачевательница. О боги, Ту! Твои запасы шипов акации совсем иссякли! Ты что, снабжаешь противозачаточными средствами весь гарем?

– Нет. Только нескольких женщин, – промямлила я. – Я почти все использовала сама.

Он не стал комментировать это, наполнил банку, закупорил ее и поставил в мою сумку.

– Продолжаешь ли ты регулярно тренироваться? – спросил он. – Внимательно ли следишь за тем, что ешь и пьешь? Дисенк готовит тебе сама? Она пробует то, что приготовлено другими?

Вспомнив Аст-Амасарет, я кивнула, потом рассказала ему о неприятном визите в покои Старшей жены. Он слушал внимательно, продолжая пополнять мою сумку. К моему великому сожалению, мы вышли из комнаты, где хранились травы, и уселись в кресла во внешнем кабинете. Гуи налил вина.

– Если ей не удалось запугать тебя, значит, будет пытаться влиять на твои отношения с Рамзесом, – сказал он. – Пусть думает, что у нее это получается. А как наш божественный правитель? Все еще отчаянно влюблен в тебя?

Расслышав явно циничные интонации в его вопросе, я вдруг остро ощутила вину перед фараоном, вспомнила его теплые карие глаза, когда он схватил мою руку и признался, что любит меня, но я прогнала переживание прочь и довольно быстро ответила на вопрос. Гуи посмотрел на меня долгим взглядом, потом медленно улыбнулся.

– Ты отлично справляешься, – похвалил он меня. – Я горжусь тобой, моя Ту.

По непонятным причинам у меня возникло беспокойство. Вопросы Гуи и его глубокая заинтересованность в моих ответах раздражали и обижали меня. Все это казалось не очень важным, и я хотела было сказать ему, что меня больше не волнует судьба Египта, но не осмелилась.

– Смешно надеяться, что я могу оказать на него какое-то политическое влияние, лаже если он безумно влюблен в меня, – осторожно сказала я. – Я могу проводить все свое время в его личных покоях, но я не такая уж важная персона, чтобы присутствовать на официальных приемах или переговорах с иноземцами. Я довольно смутно понимаю, что на самом деле происходит в кабинетах его министров. Однажды мне довелось слышать, как Рамзес с сыном горячо спорили о царской внутренней политике, и тогда я поняла, что на мнение фараона повлиять невозможно. – Я выпрямилась в кресле и поставила на стол бокал. – В самом деле, Гуи, если он не хочет слушать собственного сына, почему он должен послушать какую-то наложницу, как бы привлекательна она ни была?

– Потому что эта самая наложница – совсем другое дело, – твердо сказал Гуи, – Она умна, она много времени проводит с фараоном, и чем больше времени она с ним проводит, тем глубже проникают в его сердце и разум ее искусные пальчики. Это возможно, Ту. – Он сложил руки на груди и наклонился ко мне. – Торговые посланники фараона скоро вернутся из плавания к далеким пределам Великой Зелени. Когда их груз будет подсчитан, военачальники обратятся к царю с прошением увеличить жалованье их солдатам. Попытайся убедить Рамзеса быть великодушным. Жрецы будут требовать себе большую долю и вопить, что фараону необходимо принести богатые дары богам в благодарность за успешное плавание. Сделай все возможное, чтобы боги этой благодарности не получили. –  Его красные глаза сузились.

– Ты не служишь ни одному из богов, правда, Гуи? – тихо спросила я. – Ты не используешь свой дар предвидения в их пользу и не считаешь никого из них источником твоей магической силы. Кому ты тогда поклоняешься? Ты лично? Кому по-настоящему принадлежит твое сердце?

Его глаза превратились в узкие щелки.

– Я не отвечаю на такие вопросы, – еле слышно прошептал он, – Я вижу, что незрелый ребенок, которого я подобрал в грязи Асвата, превратился в очень непростую женщину. Будем в этом деле действовать сообща, Ту. Награда будет очень велика.

Мне вдруг стало холодно.

– Для Египта или для тебя? – выдавила я.

Он вдруг успокоился, напряженность исчезла из его взгляда.

– Для обоих, – живо ответил он. – За какое чудовище ты меня принимаешь, дерзкий ребенок? Это душный воздух гарема, кишащий слухами и сплетнями, так повлиял на твой разум?

– Что твое предвидение говорит тебе о будущем, Гуи? – настаивала я. – Или оно показывает тебе только твои мечты?