Текст книги "Всё становится на места (СИ)"
Автор книги: Олли Бонс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)
– Ты думаешь, мне легко было уезжать, не прощаясь? Считаешь, что я шагнул за порог – и всё забыл, и не скучал, и не хотел тебя повидать?
– А разве нет? – тревожно говорю я (тревожно потому, что нахальный краб как-то сумел привстать, и мой нос в большой опасности).
Гилберт отпускает мою руку, и я сразу же выпрямляюсь, к ужасному негодованию краба.
– У меня ведь и товарищей до тебя не было. Конечно, мне было очень трудно отказаться от первого человека за всю мою жизнь, решившего, что я достоин дружбы, – признаётся он, садясь прямо на песок в своей аккуратной тёмной одежде. – Но я знал, что нам лучше не продолжать общение. Мы говорили с твоим отцом, и он был согласен.
– Мне он ничего такого не говорил! – возмущаюсь я и тоже сажусь на песок.
– А что ему было говорить? Мне казалось, он не стал бы запрещать прямо, но поблагодарил меня за благоразумие. Возможно, он надеялся, что ты быстро забудешь наше недолгое путешествие и станешь жить так, как тебе и следует. Я понимал, что прощаться нужно надолго, возможно, навсегда. Но не нашёл в себе сил сказать о том в последний вечер. Представил, насколько ужасным будет подобное расставание... и предпочёл уехать тайно, запомнив тебя улыбающимся и спокойно побеседовав напоследок.
– Вот как?... Ах ты гад проклятый! – кричу я, вскакивая на ноги.
Мой собеседник бледнеет и тоже встаёт.
Приложив усилие, я отрываю от верхней части ноги краба, который всё же решил не оставаться без добычи, и забрасываю его в море.
– Краб, – поясняю я. – Больно ущипнул. Так на чём мы остановились?
Гилберт всё ещё ошеломлённо смотрит на меня, но вдруг на его лице появляется широкая улыбка, а затем он хохочет. Глядя на него, я и сам начинаю смеяться.
– Ладно, – говорю я. – Рассказывай, как ты жил все эти годы.
Глава 4. Мне всегда понятно, что такое «нет»
Я коротаю вечер в своей комнате в компании большой кружки чая (да, всё верно, именно чая) и потрёпанной книги «Сказки четырёх королевств».
Снаружи сгущаются синие сумерки. Хоть вечера довольно прохладные, но я не закрыл окно, и оттуда доносится спокойное дыхание моря.
«Сказки» не очень занимают меня, и я едва ли уже вижу, что читаю, погрузившись в мысли о сегодняшнем разговоре.
Для Гилберта всё устроилось не так уж плохо. Хоть мы и старались скрыть его сущность, но о том знал мой отец, знал король Эвклас (пришлось предупредить, что за гостей он принимает), и как-то это разошлось по придворным, а затем вышло за пределы их круга. А я даже не предполагал, что по королевствам гуляет сильно приукрашенная история о том, как юный и прекрасный колдун спас непутёвого принца (просто нелепо, прекрасный из нас двоих – это ведь я). Да и от кого бы я это услышал, если с простыми людьми не общался, а окружение старательно молчало.
В течение долгих месяцев мои спутники по прошлому приключению изучали колдовские книги, пытаясь самостоятельно, без наставников, узнать хоть о чём-нибудь. А бедная Нела, как оказалось, даже и не умела читать, и ей пришлось учиться сперва самым простым вещам.
Но она, как поведал Гилберт, была очень старательна и в скором времени запомнила столько всего, что теперь, пожалуй, даже и его обогнала в успехах. Хотя он ведь знает так много бесполезной ерунды – даже и не представляю, кто мог бы знать больше.
Сейчас на попечении Нелы остаются двое мальчишек и одна девочка, причём последнюю заботливо привели родители и испросили позволения её навещать. Люди стали куда меньше бояться колдунов.
Гилберт сказал, что Кайя – травница из окрестностей Холмолесья, которая однажды спасла мне жизнь – тоже перебралась в Мёртвые земли. Её упросила Нела, которая хотела овладеть, помимо колдовских, и обычными человеческими знаниями. Так что добрая целительница теперь жила с ними.
А ещё к ним неожиданно прибилась прачка из Царь-Лодочки. Бедная девушка росла сиротой и странности свои тщательно скрывала, а когда подросла, стала зарабатывать на жизнь стиркой белья. Обладая тем же даром, что и Нела, она могла согревать руками воду, что облегчало и ускоряло работу. Прежде бедняжка и помыслить боялась о том, чтобы отправиться в Мёртвые земли – полагала, что колдуны занимаются лишь чёрными делами – но теперь осмелилась.
За нею пришёл (и остался) её суженый, который был совсем не колдуном, но зато великолепным плотником, и его умение весьма пригодилось. Там стряслась какая-то душещипательная история вроде того, что девушка считала себя недостойной любви, но герой её грёз, чудом преодолев непроходимые топи, заявился, весь в тине, и наотрез отказался уходить. Пришлось приютить и его.
Так что поселение в Мёртвых землях потихоньку росло, но, разумеется, не всё было просто. Хоть отношение к колдунам и смягчилось, немало людей ещё испытывало по отношению к ним ненависть и страх. Потому, как объяснил Гилберт, поступок моей сестры и был очень рискованным. Король и королева Островов оказались первыми правителями, которые открыто попросили колдуна из Мёртвых земель об услуге. И потому и королевской семье, в том числе и мне, и Гилберту сейчас стоило быть очень осторожными, чтобы не случилось ничего непредвиденного, что могло бы вызвать неудовольствие народа.
Я бросаю книгу на ковёр, встаю, чтобы закрыть окно, и улыбаюсь. Гилберт сейчас находится в постоялом дворе «Рак-отшельник», во дворце он наотрез отказался останавливаться, но завтра мы с ним непременно увидимся.
Ночью мне снится чудесный сон о том, как я отправился в морское путешествие, где был капитаном, открывал новые земли и несколько раз спасал непутёвую команду от ужасных бедствий.
Утром удивлённая сестра впервые за долгое время застаёт меня уже проснувшимся.
С Гилбертом мы встречаемся на верфи возле мастерской. Он приветствует меня и Сильвию, а затем мы все заходим внутрь.
Мастеровой, раздувшийся от гордости, показывает нам детально проработанное деревянное изображение жабы, почему-то крылатой.
– Это ещё что такое? – хмурится моя сестра, и мастеровой сникает.
– Так это ведь... дракон, по вашему приказу...
– Что же ты, драконов не видел? – Сильвия явно старается сдержать негодование. – В книгах бы поглядел. Это ведь жаба самая настоящая!
Мастеровой опускает голову.
Сестра поворачивается ко мне.
– Что ты смеёшься? – возмущается она. – Корабль будет называться «Белый дракон», и нам нужна носовая фигура дракона!
– Раз носовая фигура уже готова, почему бы не назвать корабль «Крылатая жаба»? – предлагаю я и на всякий случай быстро отступаю.
Королева Островов сперва берёт в руки увесистый чурбак, а затем себя.
– Благодарю за предложение, дорогой братец, – цедит она сквозь зубы, – но нам нужен именно «Дракон». Потому, пожалуйста, всё переделайте.
Мастеровой вздыхает.
Гилберт, хранивший молчание во время этой сцены, берёт лежащие без дела уголь и бумагу и быстро набрасывает очень точный рисунок, представляющий дракона на носу корабля. Изображение к тому же хорошо продумано, чтобы не было слишком тонких и непрочных деталей. Сильвия тут же всё одобряет, рассыпается в восторгах и приказывает сделать ещё одну фигуру по этому рисунку.
– Ишь как он ловко нарисовал, – слышу я за спиной грустный голос мастерового, когда мы уже направляемся к выходу.
– Не вешай нос, Ганс, это он всё наколдовал, а рисовать небось и не умеет. А мне так твой дракон больше нравится.
– Да почему все уверены, что я колдую налево и направо, – сердито шепчет Гилберт себе под нос.
Затем мы посещаем другую мастерскую, где шьются паруса. Гигантские полотнища растянуты от потолка до пола, и несколько рабочих, стоя на лесах, старательно украшают парус изображением большой пупырчатой жабы, расправившей крылья в прыжке.
– Немедленно остановитесь! – грохочет Сильвия. – Вы сговорились, что ли!
Рабочие недоумевают и ссылаются на то, что им в мастерскую прислали именно такие рисунки. Моя сестра, пышущая негодованием, разыскивает мастера и вцепляется в него как краб.
– Как вы могли начать работу, не обсудив прежде изображение со мной?
Голос её кажется спокойным, но бедный мастер словно уменьшается под этим испепеляющим взглядом.
– Так это... так ведь... – мямлит он.
Наконец выясняется, что один из подмастерий был вечером отправлен Браданом во дворец с пачкой бумаг – работа над кораблём шла круглые сутки, решили не дожидаться утреннего визита королевы – и советник Фланн, перехвативший мальчишку, поставил одобрение на рисунках, которые выбрал сам. Так что всю ночь над парусами шла работа, как полагалось, по королевскому приказу.
Сильвия бледнеет, подбирает юбки и бежит к главному зданию, что совсем уж не приличествует королеве. За нею спешит бедняга Ланс, но как ни старается, не успевает придержать ни одну дверь.
Когда мы с Гилбертом нагоняем их, Сильвия уже стоит перед кораблём, наполовину выкрашенным в болотно-зелёный. Несколько рабочих суетятся у днища корабля, придавая ему жёлто-песочный оттенок нежного жабьего брюха. Один вдохновенно выписывает пятна, стоя на лесах выше ватерлинии. Ещё один в стороне покрывает позолотой буквы, из которых будет составлено слово «дракон».
– Я этого не перенесу, – шепчет моя сестра. – Я прикажу казнить Фланна.
В этот самый момент створки двери вновь распахиваются, и под каменные своды ступает высокий человек. Он смугл и широкоплеч, у него крупный нос с горбинкой, глаза цвета сухого гороха – не то жёлто-карие, не то зелёные, короткая кудрявая борода, широкие брови и чёрные вьющиеся волосы, спускающиеся чуть ниже мочек ушей. В левом ухе блестит золотая серьга. Он не боится ни бурь, ни штормов,умеет управлять любым судном, которое только держится на воде, и не зря носит имя Ястреб Побережья.
Сильвия распахивает объятия и летит к нему.
– Эрнесто! О, Эрнесто, ты вернулся! Мне так нужна твоя помощь! Ты только посмотри, ну какой же это «Белый дракон»!
Король Островов убеждает свою королеву, что обязательно всё осмотрит и приведёт в соответствие, а затем надолго задерживается в мастерских и беседует с рабочими.
Когда мы в следующий раз видим корабль, в нём меняется только одна деталь. Крупные буквы на борту гласят: «Крылатая жаба».
Трудно передать негодование Сильвии, но её немного утешает тот факт, что Эрнесто в честь запуска корабля готовит подарок советнику Фланну, проявившему такое активное участие в этом деле. Подарком должен стать великолепный бархатный камзол, передняя часть которого украшена изображением жабы, а спинка – надписью «Крылатая жаба». От королевского дара невозможно отказаться, и мы с сестрой злорадно ожидаем того дня, когда камзол будет преподнесён его владельцу. Это должно случиться уже скоро, ведь корабль вот-вот спустят на воду.
В ожидании этого дня я повсюду сопровождаю Гилберта. Мы вместе с ним даже побывали на материке, в Штормотопье, и заглянули в лавку «Двор Изобилия». Хозяева лавки, Куинлан и Грегор, были хорошо нам знакомы – в прошлом все мы столкнулись в Грибках, где чуть не стали жертвами жадных до наживы людей. Торговцы встретили нас с распростёртыми объятиями, а Гилберт раздобыл у них некоторые товары для путешествия по очень низкой цене. Эти парни готовы были всё отдать ему и даром, но он не хотел соглашаться, а потому они долго торговались.
Мой друг также приобрёл в Штормотопье невероятное количество трав. Сказал, что они пригодятся для разных целей, к примеру, для лечения или салат приправить.
В эти дни мы говорим обо всём на свете, старательно избегая только одной темы – отплытия корабля. Мы оба не знаем, как долго может продлиться плавание. Трюм забит припасами на месяцы вперёд, но кто знает, что случится в пути, встретится ли путникам земля, какие опасности могут задержать их, а то и остановить навсегда. Об этом, впрочем, я стараюсь не думать.
Когда до расставания остаётся три дня, я осмеливаюсь, пользуясь хорошим настроением друга.
– Гилберт, – прошу я, – может быть, ты всё же возьмёшь меня с собой?
Его лицо тут же меняется, делается серьёзным.
– Ты ведь понимаешь, это невозможно. Да и твой отец заждался, слишком много времени ты уже провёл на Островах.
– Ну пожалуйста! Как же я смогу остаться дома, когда ты отправляешься в края, где ещё никто не был?
– Ты предлагаешь мне тайно тебя увезти? – начинает сердиться мой друг. – Чтобы люди, которые не очень-то любят колдунов, а также твои близкие обвинили меня в твоём похищении? Чтобы, чего доброго, разгромили наше поселение в Мёртвых землях, пока мы в плавании?
– Но я бы написал родным записку!
– И думать не смей, – мрачнеет Гилберт и глядит на меня так, что я понимаю: разговор закрыт.
Глава 5. Что ж, пора проститься (с кем – другой вопрос)
Я смог упросить только об одном: не присутствовать на прощании в толпе.
– Я не выдержу там находиться, – честно признался я. – Или начну ругаться и требовать, чтобы меня взяли, или разрыдаюсь от досады, а это позор.
И Сильвия, и Гилберт отреагировали на эти слова совершенно одинаково.
– Если ты будешь отсутствовать на причале, – сказали они, – то будешь присутствовать в каком-то другом месте. Вероятнее всего, на корабле, не так ли?
– Давайте поступим так, – предложил я. – Вплотную к верфи стоит маяк, опоясанный балконом. Оттуда будет хорошо видно меня, но не видно моих слёз, если я всё же не сдержусь, а ругаться я постараюсь потише. К тому же я увижу отплытие корабля даже лучше, чем с причала. Так будет удобнее всем.
На это они согласились.
И вот наступил этот самый день. Погода установилась ровная, солнечная, море было почти тихим. Корабль спускали на воду накануне – беспокоились, что при спуске могут появиться повреждения, и не хотели, чтобы это случилось в торжественный день перед толпой важных лиц, любопытствующих и гостей. Но всё прошло нормально.
А сейчас я стою, оглядывая толпу. Здесь чуть ли не всё население Островов, а также, как я знаю, кое-кто из Третьего королевства. Вот Грегор и Куинлан, они обнимают Гилберта, хлопают по спине.
А вот Сильвия и Эрнесто. Рядом с ними стоит пунцовый советник Фланн в новом камзоле.
Капитан Бартоломео – лучший, кого можно было нанять на всём побережье – выходит вперёд, скрестив руки на груди, каштановую гриву треплет ветер. Пользуясь тем, что путь открыт, мимо него шмыгает мальчишка в простой одежде, на которой нашита жаба в колпаке – помощник кока. Тёмные короткие волосы мальчишки встрёпаны, лицо всё в ссадинах и синяках, не иначе накануне ввязался в ссору.
Бедняга спешит вверх по трапу и сразу получает затрещину от помощника капитана: опоздал! Ни капитан, ни королевская семья, ни колдун этого не видят – они всё ещё стоят на причале, окружённые шумной толпой.
Гилберту, похоже, совсем не до меня – он глядит куда угодно, только не на балкон маяка. Мне даже делается обидно: ну посмотри же! Ты ведь знаешь, что можешь меня больше никогда не увидеть! Зато сестра всё время оборачивается, будто боясь, что я сбегу с балкона и всё-таки проберусь на корабль. Это при том, что у входа в маяк, как сторожевой пёс, стоит Ланс.
Наконец наступает время отплытия. Все, кто отправляется в путь, восходят на борт. Трап убирают. И тогда Гилберт наконец поднимает взгляд, цепляется за мой парадный камзол, небесно-голубым пятном выделяющийся на фоне серой стены. Он глядит и глядит – тёмная неподвижная фигура, не замечающая ни суеты вокруг, ни качающейся палубы. Он ловит взмах платка и сам, помедлив, поднимает руку в прощальном жесте.
Вскоре расстояние между землёй и кораблём увеличивается, лёгкий утренний туман разделяет их, и корабль становится не виден с земли. Хотел бы я знать, продолжает ли Гилберт смотреть на маяк, но мне его, к сожалению, больше не видно.
Я спускаюсь вниз по ступеням и думаю о том, что всё же благодарен Сильвии. Пусть она устроила и не такой сюрприз, какой бы мне хотелось, но это, несомненно, придало мне вкус к жизни.
Я только надеюсь, что она не будет слишком сердиться, когда найдёт моё письмо.
«Милая моя, дорогая Сильвия! – написал я. – Мне жаль, что я не поговорил с тобой раньше откровенно. Умом я осознаю, что мой долг – стать правителем после отца, пока же я обязан этому учиться. Но ты даже не представляешь, какое отвращение я ко всему этому питаю.
Я не хочу возвращаться во дворец, где стены сковывают меня, где всё моё время расписано по мгновениям. Мне горько, что я подвожу тебя, подвожу отца, но прошу вас, поймите: такая жизнь не для меня. Наверное, я родился не на своём месте.
Сильвия, благодаря тебе я понял, как для меня важна свобода. Последние дни были глотком свежего воздуха, и если я вернусь к прежней жизни, то умру, и это не преувеличение. Я долго и много думал обо всём, упрекал сам себя (поверь, упрекал больше, чем это могли бы сделать ты или отец), напоминал о долге, но всё, что я поместил на эту чашу весов, перевесила другая: стремление к переменам и новым впечатлениям. Потому – прости, пожалуйста – я не могу остаться.
Когда ты читаешь эти строки, я уже далеко (надеюсь). Прошу только о двух вещах: не вини Гилберта, потому что он ни о чём не знал, и не упрекай бедного мальчишку, помощника кока. Я приложил немало усилий, чтобы запугать его страшным колдуном и морскими чудищами и заставить стоять на балконе вместо себя. Он делал это не из корысти, а только из страха, потому пожалей беднягу, если вдруг он попадёт в твои руки. К тому же несчастный лишился работы, а он из бедной семьи.
Не волнуйся, со мной всё будет хорошо. Намного лучше, чем если бы я остался. Люблю тебя больше всех на свете, ты самая лучшая сестра!
P.S. Пожалуйста, прости за то, что тебе придётся выслушать от отца.»
В это утро я торопился как мог и больше всего боялся, что не успею. Мне пришлось ехать к верфи вместе с Сильвией и Эрнесто, чтобы они ничего не заподозрили. В маяке мы с мальчишкой обменялись одеждой.
С парнем пришлось повозиться. В команде были юнги моего возраста, но я нацелился именно на помощника кока, так как он был похож на меня больше остальных. До отправления корабля он работал в «Клешне краба», небольшом трактире на берегу, и в последние недели я был там частым гостем. Я болтал с мальчишкой по-дружески, невзначай открывая ему различные секреты о колдунах и обитателях моря, пока он не стал тревожен на вид и не задумал отказаться от опасной работы.
Затем я его ещё и подкупил, хоть и не стал признаваться о том в письме. Он помог мне остричь волосы и на скорую руку придать им тёмный оттенок с помощью сока островного ореха. Самым трудным было заставить его ударить меня – мне нужно было сделать так, чтобы во мне не сразу признали принца. Если бы я использовал грязь или сажу, первый же член команды отправил бы меня умыться, и всё пропало бы. Требовалось нечто такое, что не смывается. Правда, мальчишка так и не смог врезать мне как следует, но я ещё использовал немного краски.
Ланс даже не обратил внимания, когда я, ссутулившись, прошмыгнул мимо него в чужой робе.
И пока я продирался сквозь толпу с саднящей щекой и заплывающим глазом, мальчишка в светлом парике и моём камзоле вышел на балкон. Сперва, я видел, он трясся от страха, но затем осмелел и даже размахивал платочком.
А теперь я сижу на корабельной кухне, которую называют камбузом, и чищу картофель. Его так много, будто мы собираемся заготовить еду на несколько месяцев плавания. Я уже дважды порезал палец, а кок оценил моё мастерство двумя затрещинами и десятком нехороших слов, и лицо болит, но всё-таки я едва сдерживаюсь, чтобы не вскочить и не заорать от восторга. Мой план удался!
Наконец с картофелем покончено, и я было устраиваюсь в уголке, чтобы отдышаться, но тут же получаю новое поручение: разжечь огонь. Когда пламя запылало, кок приказал перебрать крупу, и я нахожу, что это на редкость унылое занятие. К тому же главный по кухне торопит меня и ругает, а ведь для первого раза я даже неплохо справляюсь.
К сожалению, необходимо скрывать, что это мой первый раз, не то возникнут ненужные вопросы. Команду подбирали из лучших, и даже помощник кока (тот, настоящий) имел большой опыт работы в трактире – пожалуй, при необходимости сумел бы и сам готовить на всю братию.
Кок варит суп (хотя что его варить, суп и сам по себе отлично варится, пока этот лентяй сидит на низеньком табурете и читает засаленную книжонку «Похождения речного пирата Петашки»). Он то и дело мерзко хихикает, пока я с метлой в руках тружусь над чистотой пола.
– Куда нос суёшь, луковица недозрелая! – рычит кок, прикрывая ладонью страницу, на которую я успел взглянуть одним глазком. Похоже, что похождения Петашки были не разбойничьи, а по дамам. – Ну-ка живо мети, да пыль не поднимай, не то в суп налетит! Как тебя, такого безрукого, взяли-то?
– Простите, – покорно говорю я, склоняясь ниже над полом. – Буду стараться. Надеюсь однажды стать таким, как вы.
Кок щурит глаз, пытаясь понять, издеваюсь я или серьёзно, но на всякий случай даёт мне пинка. И пока суп не делается совершенно готов, всё гоняет меня по кухне, указывая на пропущенные участки пола – удивительно, как только метла не стирается в первый же день.
Наконец он хлюпает две порции в деревянные миски, а остальное тащит наверх, туда, где будет обедать команда. Мне кок приказывает прихватить тарелки и нарезанный хлеб, и я иду за ним, надеясь ничего не уронить и не упасть по дороге. А то ведь пол такой неустойчивый, что на нём я ощущаю себя так, будто употреблял крепкие напитки.
В большой каюте всего четыре человека – капитан Бартоломео, затем его помощник, имени которого я не запомнил, Гилберт и – неожиданно – Брадан. Как же это он оставил управление верфью и решил пуститься в плавание? Я сутулюсь больше обычного и отворачиваю лицо, ведь не один, а целых два человека здесь могут меня узнать. А чем позже меня опознают, тем меньше вероятность, что корабль развернут ради меня.
По счастью, на меня обращают внимания не больше, чем на летающую по комнате пылинку. Гилберт с капитаном рассматривают какую-то карту, Брадан угрюмо пьёт в углу, а помощник капитана, насвистывая, потирает руки и любуется супом.
– Благодарю, Симус, – поднимает капитан брови над картой, и я наконец узнаю, как зовут кока.
Симус едва заметно кланяется (а я и так старался не разгибаться), и мы выходим. Обносим тарелками остальных моряков, которые едят где попало, не покидая своих постов, и возвращаемся с опустевшей кастрюлей на кухню, к нашим двум остывшим мискам.
– Куда, морковь вонючая! – рычит кок, когда я тянусь было за ложкой. – Вычисти вот сперва кастрюлю!
Тяжёлая посудина, которую он толкнул ногой, катится ко мне, оставляя капли на полу. Мне приходится вымыть и её, и пол, и тарелки, которые к тому времени принимаются возвращать моряки. Тарелок всего двенадцать, но тут Симус протягивает мне свою – тринадцатую.
И наконец, озябший от ледяной воды, я возвращаюсь к четырнадцатой, в которой плещется мой остывший суп.
Под вечер я начинаю немного жалеть, что решил выдать себя за члена команды. Возможно, было бы лучше спрятаться в трюме с запасом еды и провести там несколько дней, но что сделано, то сделано.
– Свободен, – наконец бросает мне Симус. – И сходи, что ли, к колдуну – он у нас заместо лекаря – пусть что-то с рожей твоей сделает. А то выглядишь ты, как порождение греховной любви человека и баклажана.
– Непременно схожу, – вру я, потому что если Гилберт обратит на меня внимание, то сразу же узнает. Затем накидываю курточку, поднимаю воротник повыше и поднимаюсь на верхнюю палубу. Хоть к вечеру там и зябко, но пусть лучше кок считает, что я отправился к колдуну.
Минуя ещё одну нижнюю палубу, где располагаются жилые помещения матросов, я поднимаюсь наверх, к звёздному небу. Борта у галеона высокие, но подходить к ним близко мне не хочется, поэтому я останавливаюсь у мачты. Там стоит несколько бочек с водой, набросаны пустые мешки, канаты – отличное место для того, чтобы ненадолго затеряться.
Я устраиваюсь среди мешков, и если бы не холодные доски подо мной, было бы чудесно. Кажется, сейчас у меня гудит всё тело, ведь даже и не припомню, когда доводилось так долго работать. Я разглядываю звёзды, далёкие и холодные, и размышляю о том, что сейчас творится во дворце. Ведь там теперь все до последнего знают, что я отплыл на «Крылатой жабе».
Негромкий плеск волн и покачивание палубы убаюкивают меня, усталого, и я уже совсем было засыпаю, когда раздаются приближающиеся шаги.
– Палуба чиста, – слышу я голос капитана. – Так что вы решили?
– Завтра нужно будет сворачивать к Мёртвым землям, – отвечает ему голос Гилберта.
Как любопытно. Я настораживаю уши и на всякий случай медленно и неслышно укрываюсь, как могу, пустым мешком, а также подтягиваю ноги.
– Команда может заметить, – возражает капитан.
– Так отвлеките их, – Гилберт явно сердится. – Раздайте поручения, чтобы они на верхнюю палубу и носа не казали. Не мне вас учить. Мы не зря устроили всё так, чтобы за штурвалом не было никого лишнего, и я не зря вам плачу!
Мои брови от удивления поднимаются всё выше. Разве это не Сильвия и Эрнесто платят команде? Гилберт перекупил людей? Но зачем, что он задумал?
– Я понял вас, всё будет сделано, – отвечает капитан. – Но хочу, чтобы вы знали, я делаю это не только ради денег. Если мы отыщем...
– Хватит, – прерывает его Гилберт. – Мы поняли друг друга, вот и отлично. Ни к чему продолжать болтать об этом, иначе рано или поздно кто-то услышит. Идите, капитан.
И капитан, как будто не он здесь самый главный, уходит, не прекословя. А Гилберт подходит к борту, и с моего места видно, как он глядит на воду, как развеваются на ветру полы его тёмного плаща. Надеюсь, он не посмотрит в мою сторону, не то, чего доброго, ещё заметит.
– Всей правды, капитан, не знаете даже вы, – внезапно с грустью в голосе негромко произносит Гилберт, бьёт кулаком по дереву, а затем я слышу его быстрые удаляющиеся шаги.
На палубе больше никого не заметно, но на всякий случай я ещё какое-то время сижу, не шевелясь, не осмеливаясь выбраться.
Так что же ты задумал, мой друг?
