Текст книги "Всё становится на места (СИ)"

Автор книги: Олли Бонс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

– Спокойной ночи, мальчики! – кричит она и размахивает тремя руками. В четвёртой корзинка с вязанием.

– Спокойной ночи! Сладких снов, Ричил! – отвечаем мы и тоже машем.

– Ах, шалунишки, – довольно хихикает она и направляется домой.

– Продолжай, – киваю я Гилберту. – Так Теодор всё-таки нашёлся, да? Ведь он погиб позже и в море.

– Да, в тот раз люди принца, в том числе Бартоломео и Брадан, обшарили всё вместе с колдуном. Проверили все следы и наконец, спустя много дней, отыскали Теодора далеко вверх по реке, у поселения Язык Змеи.

– Какое странное название, – говорю я. – Страшно даже предположить, что за люди там жили.

– Люди ни при чём, – поясняет Гилберт. – Поселение стояло на берегу реки Змеистой, что начинается у Дальнего Края Света и раздваивается ближе к болотам, как змеиный язык. Отсюда и названия. Так вот, мой бывший наставник упомянул в своих записях, что Теодора приютили местные жители, и он даже вроде бы почти пришёл в себя. Колдун ещё раз попробовал убедить принца задержаться, чтобы всё-таки сделать его своим учеником. Но ничего не вышло, и Теодор всё же отправился домой, чтобы спустя несколько лет уйти в море и не вернуться.

– Надо же, как мало мне было известно о Теодоре, – удивляюсь я. – О нём говорили только, что был хорошим моряком, даже лучше, чем его брат. Как-то его ещё прозвали, Чёрный Окунь?.. нет, не то... Чёрная Лодка? Или, может, Селёдка? Точно, Весло! Хотя нет, не точно...

Мой друг хмыкает.

– Ладно, неважно, – говорю я. – Словом, я знал о нём лишь то, что он был бесстрашным человеком и должен был бы стать великолепным правителем, если бы только не погиб.

– А это не так, – говорит Гилберт, крутя вилку в пальцах. – Он, оказывается, обладал колдовскими способностями, что старался от всех скрывать. Его семья ни о чём не знала. Наверное, способности проявились поздно. Теодор часто уходил в море, чтобы реже быть у родных на виду. Он страдал, не мог смириться, не хотел быть уродом и чудовищем – это его собственные слова – и считал, что недостоин быть правителем. Это подтачивало его рассудок. Брадан в те времена был, пожалуй, самым близким другом Теодора и знал обо всём. Он поддерживал принца, как мог, и хранил тайну. Когда последняя надежда исчезла, Теодор совсем обезумел.

– Это тебе Брадан рассказал?

– Да, я сообщил ему о том, что мне стало известно, и попросил дополнить недостающие фрагменты. Эта история весьма меня заинтересовала. Так вот, Теодор...

Тут раздаются шаги.

– Ну что, мальчики, могу я уносить пустые тарелки? – спрашивает Теванна.

Мы благодарим её, сообщаем, что всё было очень вкусно, и она уходит, оставив нам только чашки с недопитым чаем.

– Так что Теодор? – мне не терпится узнать продолжение истории.

– Теодора нашла и спасла одна храбрая девушка. Она вытащила его из воды, а он не помнил ничего, кроме своего имени. Девушка не испугалась осуждения родных, не подумала о том, что найденный ею человек может быть недобрым. Она взяла его домой и заботилась, как умела. Теодор встал на ноги и, пожалуй, недолгое время был счастлив. Лишь когда на пороге дома появился Брадан, Теодор вспомнил, кто он такой.

Боль нахлынула с новой силой, и он понял, что не может остаться. Не только из-за того, что его ждут королевские обязанности, но потому, что он не человек, а чудовище – это его собственные слова. Колдун убеждал его, что при должном обучении силу можно обуздать, но Теодор не верил. Он боялся, что невольно причинит страдания тем, кого любит, и потому стремился быть подальше от всех, кто ему дорог.

– Это печально, – вздыхаю я. – На его месте я всё-таки попробовал бы учиться.

– Он боялся, что новые знания дадут ему лишь новые разрушительные силы, которые однажды могут выйти из-под контроля. Не доверял себе и предпочитал ничего не знать. В конце концов он решил, что лучше ему совсем исчезнуть. Может, даже и хорошо, что мой бывший наставник не стал его учителем.

– Но как грустно, что Теодор выбрал смерть.

– А вот в этом я не был уверен.

Гилберт в волнении встаёт со стула, подходит к перилам балкона, вглядывается вдаль. Солёный ветер треплет тёмные волосы.

– Понимаешь, Брадан не знал, но так вышло, что я знал – Теодор не мог утонуть.

– Как же ты это знал? – не понимаю я.

– Как и мне, вода не причиняла ему вреда. Он мог пробыть в ней сколь угодно долго и не захлебнуться. Такой вот дар. Когда м... Мина, так звали ту девушку – спасла его, он был в реке, его затянуло под корягу. Она уж было хотела позвать людей, чтобы они достали мёртвое тело, но Теодор открыл глаза. Увидев, что он жив, девушка решила не терять времени и постаралась помочь ему сама, но всё же принц слишком долго пробыл в воде. Она не раз поднималась к поверхности, чтобы вдохнуть, а у него такой возможности не было. Но когда они оказались на берегу, он пришёл в себя, как ни в чём не бывало.

– Ничего себе, – с завистью произношу я. – Я бы тоже так хотел!

Гилберт оборачивается ко мне, стоя у перил, хмурит густые тёмные брови.

– Теодору колдовской дар не принёс счастья, как и многим из нас. Не та это вещь, которую стоит желать, – сурово отвечает он.

– Так значит, он не мог утонуть, и ты решил, что он может быть жив? И мы отправились сюда ради него? – догадываюсь я. – Но почему ты решил, что он должен быть именно тут?

– Заклинания крови не лгут, – поясняет мой друг. – Кровь привела меня сюда. Завтра же я начну расспрашивать людей, чтобы найти Теодора. Я уже узнавал у Мари, но она говорит, Теодор очень редко показывается в Городе, и по слухам, временами уходит в лес. Мари сказала, что он хороший человек, но очень печальный. Похоже, он и здесь не нашёл ни покоя, ни счастья.

– Жаль его, – говорю я. – Может быть, теперь он согласится вернуться домой.

– Всё возможно, – кивает Гилберт. – Свечи почти догорели, засиделись мы. Давай-ка пойдём отдыхать.

Я одним глотком допиваю свой давно остывший чай и понимаю, что в нём нашли последний приют многие насекомые, привлечённые светом свечей. Гилберт сочувственно смотрит на то, как я кашляю и плююсь, а затем уносит подсвечник в комнату, и до меня доносится его громкий смех. Тоже мне, ещё друг называется.

Глава 14. Наступает утро разных добрых дел

Я встаю рано, но не нахожу Гилберта в его комнате. Он уже беседует с Теванной внизу, помогая ей протирать стойку, пока она моет полы.

– Доброе утро, – говорю я и тут же получаю метёлочку для пыли.

– Поищи-ка паутину, да смахни пыль со всех выступающих поверхностей, – говорит мне Теванна, указывая рукой в дальнюю часть зала.

Там у окна располагаются два диванчика и столик с коваными ножками, украшенными узором из дубовых листьев и желудей. Я добросовестно стряхиваю пыль с завитушек, прислушиваясь к беседе Гилберта и Теванны.

– ...так значит, на холме? – спрашивает Гилберт.

– Да, там и располагается школа. Только сейчас, кажется, он ушёл.

– Ушёл? Куда? Я всё равно пойду туда, спрошу...

– Да незачем ходить, ты просто дождись вечера. Сегодня ведь пятый день.

– Пятый день чего?

– Да не «чего», – поясняет Теванна, – а просто – Пятый день. День, когда мы все собираемся у дуба, обмениваемся новостями и читаем записки, а затем раздаём их тем, кому они предназначаются. Обычно бывает весело. Мне больше всего нравятся дни, когда Фальк играет для нас новые песни. Иногда распекают Гастона, впрочем, не помню такого Пятого дня, когда бы его не распекали.

– За что же это?

– А ты приходи – и узнаешь. Там и встретишь того, кого ищешь. Или Марлина, а у него уже спросишь, когда Тео вернётся. Может, хоть вы развеселите этого несчастного, а то он всегда является с таким видом, будто у него ужасная зубная боль. Марлин его всё реже выпускает, и между нами, оно и правильно. Иначе, боюсь, этот бедняга что-то с собой однажды сделает.

– Ох, – говорит Гилберт.

Я понимаю, что пыль на столике и диванчиках давно закончилась, и переключаюсь на окно. В уголках и вправду заметна паутина.

– Вот спасибо, – между тем говорит Теванна Гилберту. – Теперь протри-ка перила, пожалуйста.

Сама она принимается мыть лестницу, и они уходят дальше от меня, потому я больше не разбираю, о чём они там беседуют. Покончив с окном, я оглядываюсь в поисках того, что ещё мог бы избавить от пыли, и нахожу на противоположной стене картины в толстых рамах. Они довольно чёткие, сочетание красок удивительное, но я никак не могу понять, что же на них изображено. А между тем это что-то знакомое.

И тут меня осеняет: картины же просто перевёрнуты! Вот вид на площадь (я наклоняюсь так сильно, как могу): в правом углу дуб, слева от него можно узнать лавку Мари, Левую улочку, дом Ричил и гостиницу. На второй картине только гостиница, но я узнаю её не сразу. Похоже, полотно было создано довольно давно, когда здание было новее. Стволы колонн расписаны так, что похожи на настоящие деревья, на стенах нарисованы другие деревья и кусты. Дверь украшена изображением тропинки, уходящей вдаль под зелёные своды. Сейчас дверь совсем другая, с небольшим окошком – видимо, заменили.

– Теванна! – зову я, стряхнув пыль с рам. – А почему картины перевёрнуты?

– Это картины старика Клода, – говорит она. – Он просит, чтобы все его картины висели именно так. Он, знаешь ли, видит мир по-особому.

– Ох уж эти люди творчества, – понимающе говорю я.

Когда с уборкой покончено, я решаю отправиться к Мари. Ведь ещё один свёрток я так и не доставил. Гилберт соглашается составить мне компанию, и мы выходим вместе.

– И всё же не понимаю, – говорю я, пока мы идём по площади, – отчего ты не сказал Эрнесто правду. Он был бы только рад отправить команду на поиски брата, и не пришлось бы таиться и погружать матросов в сон.

– Мне пришлось бы сказать: «Эрнесто, ты не знал этого, но твой брат был колдуном. К тому же им под конец начало овладевать безумие. Ах да, есть и хорошая новость: вероятно, он жив. Я отправлюсь за ним, но не знаю, в каком состоянии его найду. Может быть, он окончательно свихнулся и живёт, как дикий зверь. Может, стал калекой. Может статься, мне не удастся его вернуть, если он этого не захочет, а может, он меня даже убьёт – кто знает, что у него сейчас в голове».

Гилберт останавливается и продолжает, обернувшись ко мне:

– Даже не хочу представлять, что на это мог бы сказать Эрнесто. Скорее всего, не поверил бы и прогнал меня, и не видать мне тогда корабля. А если бы он всё же поверил, то, могу поспорить, захотел бы поплыть с нами, и его ничто бы не удержало. А я на тот момент считал, что это путешествие могло стоить нам жизни. Даже сейчас, хоть этот город выглядит мирным и я не услышал ничего плохого о Теодоре, я не уверен, что он не опасный человек. Большая сила и нестабильный рассудок – не лучшее сочетание. Ну что, долго будем стоять у Мари на пороге?

Мы стучим и входим. Хозяйка мастерской уже заметила наше приближение благодаря окошку, прорезанному в двери. Она радостно встречает нас.

– Вчера я не успел доставить ещё одну посылку... – начинаю я.

– Как хорошо, что ты не забыл, – улыбается Мари. Она вынимает из стола небольшой свёрток. – Вот это нужно доставить на Нижний рынок. Пойдёшь по Левой улочке, через два дома увидишь переулок, уходящий влево – он приведёт тебя к рынку. Там спросишь у любого, где стоит Кантор, и тебе укажут. У Кантора путаница во рту, но ты внимания не обращай. Зато у него доброе сердце, что намного важнее. Ну что ж, можешь идти. А ты, Гилберт, поможешь мне с другим делом...

Я вновь выхожу на площадь и встречаю Леона. В этот раз на его удочке болтается зелёный бант.

– Доброе утро, Леон! Идёшь на рыбалку? – приветствую его я.

– Доброе! – отвечает он. – Конечно, на рыбалку. Это ведь моя работа.

Налетевший порыв свежего ветра приподнимает его соломенную шляпу, но Леон ловко придерживает её языком.

– Пирожки сегодня снова с малиной? – принюхиваюсь я.

– Что ты, с яблоками, – отвечает он. – Прости, они только для меня и тех, кого я выловлю сегодня. Если будет улов.

– Ну что ж, удачного улова, – желаю ему я и отправляюсь искать рынок.

Рынок находится без труда. Длинные столики под полотняными навесами располагаются поперёк холма, ряды взбираются наверх, как ступени. Рынок невелик и продаётся здесь лишь то, что можно съесть.

Ближе всего ко мне оказывается пухлощёкая торговка рыбой. Она сонно глядит на меня, помаргивая рыжими ресницами, а затем неспешно объясняет, как найти Кантора. Кантор стоит с яблоками где-то в верхних рядах.

Я поднимаюсь по дорожке, ведущей выше по холму, и гляжу на столики слева и справа в поисках яблок. Приободрившиеся торговцы предлагают мне муку, сметану, сливы, но приходится отказываться. Одной самой настойчивой старушке, которая чуть ли не в руки мне вкладывает вафли, я говорю, что у меня нет денег расплатиться.

– Денег? – смеётся она, показывая зубы, растущие в три ряда. – Да ты совсем новичок, здесь ни у кого нет денег. Бери!

– Но как же тогда платить? – я неуверенно сжимаю в руке вафлю.

– А что ты умеешь делать?

– Пожалуй, ничего особенного и не умею, – признаюсь я.

– Тогда поработаешь на общем поле или в садах, – успокаивает меня она. – Так мы и живём. Ешь уже.

Вафля свежая, мягкая, с медовым ароматом. Я благодарю старушку и спрашиваю, не знает ли она, где Кантор.

– А вон он, чуть повыше, – указывает она рукой.

Гляжу и замечаю столик под полосатым жёлто-белым навесом, укрытый аккуратной светлой скатертью. В плетёных корзинах на столике красуются жёлтые, зелёные и красные яблоки. Я ещё раз благодарю и направляюсь туда, по пути стряхивая с пальцев вафельные крошки.

Когда я подхожу поближе, то вижу удивительную вещь. Сперва скатерть на столике морщится и задирается, а затем одно из красных яблок само собой поднимается в воздух и плывёт под скатерть.

Кантор – невысокий человечек неопределённого возраста с веснушчатым худым лицом, тёмной копной торчащих дыбом волос и выступающими передними зубами – мечтательно смотрит вдаль, приоткрыв рот.

– Доброе утро, – говорю ему я. – У вас тут яблоки летают.

– Что? – вздрагивает он и замечает меня. – Ах да, добросердечное вам начало дня! Намереваетесь яблочек?

– Что? – переспрашиваю уже я.

– Яблочек, говорю, вожделеете? – Кантор указывает на свой товар.

– А что за сорт? – интересуюсь я. – Летающий? А то одно яблоко только что само собой улетело под прилавок, впервые вижу такое чудо.

– Насколько под прилавок? – поднимает растрёпанные брови мой собеседник, а затем наклоняется вниз и с негодованием извлекает кого-то из-под стола.

– Гастон! – от возмущения продавец яблок срывается на визг. – Ах ты ненавистный расхититель! Я ведь предуведомлял тебя, незавидный ты человек, чтобы не отваживался обнаруживаться у моих яблок! Да я тебя раскишкакаю! Я тебя исчезну со света!

Ближайшие торговцы обступают нас и тоже возмущаются. Похоже, у каждого из них есть зуб на Гастона.

Но сам вор-то каков! На нём странный наряд: правый рукав и правая штанина неровно обрезаны, и кажется, что у Гастона нет руки и ноги. Но если присмотреться внимательнее, то становится видно, что всё же есть, только они совершенно прозрачные.

А в остальном воришка выглядит как самый обычный человек лет тридцати. Он худощав, у него прилизанные тёмные волосы и усы, реденькие брови и желтоватая кожа. Светлые глаза Гастона так и шныряют по сторонам, будто он ищет, куда бы сбежать. И как только предоставляется возможность, он ужом проскальзывает между людей и припускается бегом вниз.

Народ грозит ему вслед кулаками, пока он не скрывается в переулке, а затем каждый возвращается за свой прилавок.

– Так вот, я принёс посылку от Мари, – говорю я Кантору и подаю ему свёрток.

Продавец (вернее, отдавец) яблок сияет, разворачивает бумагу с одной стороны, глядит внутрь (так, чтобы я не видел содержимое свёртка), улыбается ещё шире и подпрыгивает.

– Ты у меня дождёшься! – восклицает вдруг Кантор, хватая меня за рукав, когда я уже было собираюсь уходить, и я слегка пугаюсь. – Препоручи Мари от меня яблочки! Только закорзиню их...

Наверное, он всё же хотел сказать «Подожди», а то я уж подумал, что сделал что-то не так.

Кантор складывает яблоки всех цветов в небольшую корзинку, вручает её мне, и я отправляюсь в обратный путь.

– Слава богам! – кричит мне вслед этот странный человек.

Мари благодарит за яблоки, и едва я успеваю отнести их на кухню, как слышу грохот за дверью. Дверь открывается, и на пороге появляется Гилберт. За его спиной тележка с металлическими колёсами, в тележке наколотые дрова.

Я хочу помочь их перенести, но Гилберт отстраняет меня, говорит, я слишком нарядный для такой работы. Впрочем, он и в одиночку довольно быстро относит дрова на кухню Мари.

– Вам стоит приобрести у Йоргена рабочие костюмы, – советует хозяйка башмачной мастерской. – Раз вы здесь теперь живёте, вам нужно будет и работать.

– Я только хочу найти Теодора... – начинает было мой друг.

– А до того времени ты захочешь спать под крышей, есть и пить, – Мари не желает слышать возражений. – И новые башмаки захочешь, потому что на тебе какой-то стыд. И одежда твоя разорвана и запачкана кровью. Несколько часов работы в день – справедливый обмен. А вечерами будешь свободен, и времени на другие дела останется предостаточно. Кроме того, поверь мне, вам понравится не только брать, но и давать. Ощущать себя полезным – небесполезным – очень приятно.

– Что ж, так и быть, – соглашается Гилберт.

Затем мы подбираем рабочие ботинки (а мой друг по настоянию Мари берёт ещё и нарядные) и направляемся к дедуле Йоргену.

Тот приходит в восторг и откладывает жёлтую рубашку, над которой работал до нашего прихода. Он щупает Гилберта со всех сторон.

– Вот это фигура что надо! – восхищается портной. – Какие широкие плечи! Сразу видно, не сидишь без дела в мягком кресле, как твой друг. А ноги-то, ноги какие длинные! Да на тебе, парень, что угодно будет хорошо сидеть!

– Ему нужен невзрачный рабочий костюм, – сухо прерываю я этот поток красноречия. – И мне тоже.

– И не только рабочий! – кричит дедуля Йорген, а затем принимается кружить по комнате, срывая то одну, то другую вещь. Когда он возвращается к нам, его самого почти не видно из-под охапки нарядов.

– Вот это тебе, примерь, – суёт он мне рубашку и тёмные штаны из грубой ткани. – А вот это для тебя, – произносит он с любовью, оборачиваясь к Гилберту.

Рабочая одежда сидит на мне отлично, разве что штаны коротки, но портной утверждает, что так и нужно. Говорит, чтобы в земле не пачкались. А затем я жду Гилберта, которого дедуля не выпускает из цепких рук, пока не подбирает для него три замечательных наряда, и это не считая одежды для работы. Наконец, спустя невероятно долгое время, мы выходим на улицу, чтобы занести лишние вещи в гостиницу и отправиться работать.

Глава 15. Много, даже слишком, сделал я добра

– На выходе из города поверните направо и идите вдоль берега, – напутствует нас Теванна. – Вы уж никак не пройдёте мимо наших полей, а там у любого спросите, где Дугальд. Дуг у нас вроде главного, подскажет, на каком участке нужна помощь. Да, Гил, не стыдись сказать, что неважно себя чувствуешь для тяжёлой работы.

– Сегодня мне уже хорошо, – упрямо заявляет Гилберт.

Теванна склоняется над небольшим зеркальцем на серебряной подставке и принимается густо румянить щёки.

– Ну, как зна-аешь, – протягивает она, больше не глядя на нас.

За городом хорошо. В высокой траве протоптана тропинка, над травой кувыркаются и свистят птицы, с моря налетает порывами свежий солёный ветер. А у нас дома наступила осень.

– Интересно, как там сейчас Бартоломео с Браданом, – говорю я, пиная носком ботинка небольшой камешек. – В город они так и не пришли. Хочется надеяться, что в Клыкастом лесу с ними не случилось ничего плохого. Хотя, конечно, хороший лес Клыкастым не назовут.

Мой спутник хмурится, но молчит.

– Может быть, они уже умерли, – продолжаю я. – А без их помощи мы ведь не починим корабль. И даже если нам помогут, мы не доплывём обратно только вдвоём.

– Они знали, на что идут, – сердито отвечает Гилберт. – В отличие от меня, они не связаны и не ранены, уж как-нибудь спасутся. А мы первым делом отыщем Теодора, дальше поглядим по обстоятельствам.

– А в это время, может быть, Брадан и Бартоломео уже будут лежать где-то в чаще Клыкастого леса, раскишкаканные хищными зверями, – добавляю я.

– Рас... что?

– Это я утром пообщался с Кантором, не обращай внимания, – машу я рукой. – Слово понравилось.

– Может, ты и домой теперь не захочешь, – хмыкает Гилберт. – Станешь здесь своим...

Тут он неожиданно замолкает и останавливается, глядя в сторону берега.

– Что такое?

Я дёргаю друга за рукав, но он освобождает руку и спешит вниз, к воде.

Поглядев туда, замечаю небольшое судно, лежащее на боку. Вслед за Гилбертом я подхожу ближе и вижу, что это плавательное средство изрядно пострадало.

В борту темнеет дыра. Доски прогнили, и часть корпуса, лежащая под водой, покрылась склизкой зеленью, покачивающейся в волнах. Похоже, это судёнышко пребывает в камнях у берега уже не первый год.

Впереди явно была носовая фигура, но она отломана. Отсутствуют и мачта, и штурвал. Лишь на боку сохранилась часть надписи – «..ой ..в». На буквах заметны слабые следы позолоты.

– Зачем нам этот корабль? – спрашиваю я у Гилберта, который в волнении обходит судно кругом. – На нём мы уж точно не сможем уплыть.

– Ты что, не понимаешь? – он оборачивается ко мне, глаза горят. – Это же «Золотой лев»!

– Да, конечно, понимаю, – киваю я, и вдруг до меня доходит. – Это же «Золотой лев», понимаешь? Корабль Теодора!

– А я о чём говорю?

– Значит, тот Теодор, который живёт в Городе – это точно наш Теодор, теперь никаких сомнений!

– У меня и раньше почти не было сомнений, что он живёт на этих островах, – говорит Гилберт, – но тот ли это Теодор, о котором говорят люди? Есть сведения, что человек с таким именем живёт на вершине холма в школе колдовства, да ещё вроде бы и сам её основал. Таких, как он, здесь мало. Что-то там они исследуют, держатся по большей части особняком, а какую пользу приносят – Теванна не смогла сказать. И главный у них сейчас кто-то по имени Марлин.

– Так ты мог бы пойти к ним, чтобы не работать на поле, – говорю я. – Здесь ведь каждый занимается тем, что лучше всего умеет. А заодно бы и Теодора сразу нашёл.

– Нам с тобой лучше пока держаться вместе, – отвечает Гилберт. – Мы в этих краях всего второй день, следует соблюдать осторожность.

– Ты не веришь в доброту и искренность местных жителей?

– Предпочитаю присмотреться, а затем судить. И потом, меня берут сомнения, точно ли местный Теодор и принц – одно лицо. Пытался избавиться от своих сил, не хотел ничему обучаться, а затем вдруг основал школу колдовства? Что-то здесь не сходится. Впрочем, позже разберёмся, а сейчас нас ждёт работа, пойдём.

Дугальд, опершись на лопату, внимательно разглядывает нас, а мы – его. Это невысокий плотный человечек с тёмными кудрями вокруг блестящей загорелой лысины. Над светлыми глазами, будто выгоревшими на солнце, нависают чёрные кустистые брови. Обветренное лицо украшает покрасневший нос в виде среднего размера картофелины. В вырезе простой рубахи виднеется поросль на груди, руки также густо покрыты тёмными волосками. Но в целом он выглядит как самый обычный человек, я так и не могу понять, что же у него за особенность.

– Ты пойдёшь на огуречную грядку, – указывает он на Гилберта. – Вот такую высоту запомни, – и он показывает чуть повыше коленки. – Всё, что ниже – боковые побеги, пожелтевшие листья – срывай, а выше пока не трогай. Если не разберёшься, спросишь у тех, кто там работает.

Мой друг соглашается и идёт в направлении грядок.

– А ты в саду поможешь, – поворачивается ко мне Дугальд. – Возьми вот в сарае свободное ведро, будешь воду носить, поливать деревья.

– То есть, ему листочки с огурцов обрывать, а мне – вёдра таскать? – возмущаюсь я.

– Ты видел, у него руки перевязаны? Я ему сложную работу давать не собираюсь! – и коротышка потрясает лопатой, зажатой в правой руке. – А тебе, я вижу, не помешает небольшая нагрузка, а то выглядишь как принцесса, которую даже до уборной на ручках носят.

Я возмущённо иду в сарай и назло всем выбираю самое большое ведро, какое только находится. Затем озираюсь в поисках фруктовых деревьев и направляюсь к ним.

– Куда? – кричит мне Дугальд.

– Как куда? – возмущаюсь я. – Вы же в сад меня отправили!

– А что, пустым ведром поливать собрался? Колодец там, – ехидно заявляет садовник и указывает рукой в другую сторону.

Приходится идти туда.

У колодца уже топчется знакомый мне человек с кошачьими усами. Он нервно машет хвостом, пытаясь достать ведро. Оно то ли застряло, то ли просто тяжёлое.

– Добрый день! – вежливо говорю я.

– А-ах! – пугается кошачий человек, взмахивает руками и упускает ведро. Оно падает с громким плеском.

– Помочь? – предлагаю я.

Он молча отходит в сторону, и мне приходится в одиночку сматывать тяжёлую цепь. Я недовольно кошусь на усатого.

– Может быть, всё-таки попробуем вдвоём? – наконец не выдерживаю я.

– Я бы рад, но... у меня – вот, – он мнётся, затем протягивает руки, которые прятал за спиной, – лапки.

Пальцы у него и вправду раза в два короче, чем обычно у людей, и толще. Между ними растёт негустая шерсть, светло-коричневая. Такая же покрывает и его голову, немного переходя на щёки. На пальцах небольшие аккуратные коготки, похоже, втягивающиеся.

– Эх, ты, – говорю я, – зачем же за водой пошёл?

– Да я... – пищит он, испуганно округляя жёлтые глаза и втягивая голову в плечи. – Сирса должна была, а я хотел помочь...

Тащить два полных ведра в конце концов приходится мне. Мы делаем частые передышки, и когда подходим к фруктовому саду, я уже знаю, что кошачьего человека зовут Альдо, что он больше всего на свете любит две вещи – цветы (кошачью мяту) и Сирсу, но она пока не отвечает взаимностью, и потому он старается делать для неё всё, что может.

– Сирса необычная, – заявляет мой собеседник и шевелит усами.

Я не спорю. Конечно, необычная. Обычных здесь и не бывает. А что в ней привлекает Альдо больше всего?

– Ну, у неё такие, – Альдо описывает в воздухе два полукружия и заливается румянцем. – Такие большие, беленькие, красивые...

Я соглашаюсь, что девушку с такими выдающимися достоинствами сложно не полюбить.

– Ох, а вот и она! – начинает суетиться кошачий человек. – Скорее, дай мне ведро, чтобы она подумала...

Нам навстречу идёт невысокая, но крепко сбитая девушка. Вот уж кто мог бы донести два ведра от колодца и даже не запыхаться. На широких скулах горит румянец, карие глаза блестят. Брови и волосы у неё очень светлые, почти белые, нос остренький. Но в первую очередь взгляд падает на её большие округлые уши, расставленные в стороны и покрытые светлым пухом, которыми она ещё и машет, отгоняя назойливую мошку.

– Эх, ты, – обращается она к Альдо, презрительно щурясь. – Тоже мне, помощничек!

Затем Сирса без особых усилий берёт своё ведро и отправляется поливать деревья.

– Ты видел, видел? – тает мой спутник, вновь выписывая в воздухе лапами круги. – Какая девушка!

– Эт-то ещё что? – раздаётся за нашими спинами громкий рык Дугальда. – Альдо, я кому сказал собирать яблоки?

– Но я!... – мямлит тот.

– Занимайся тем, что у тебя хорошо получается! Ты лучше всех карабкаешься по деревьям, так что вперёд!

Альдо испаряется так быстро, что я даже не успеваю заметить, куда.

– А ты чего встал? – Дугальд сурово глядит на меня. – Гляди, какие деревья не политы, и поливай.

Я успеваю полить целых четыре дерева, когда этот изверг вновь торопливо проходит мимо меня.

– Да что же ты делаешь, горе луковое, – возмущается он, останавливаясь и воздевая руки. – По два ведра на каждое. Ты думаешь, деревьям будет польза от горсточки воды?

Я вздыхаю, опустошаю ведро под какой-то вишней и вновь иду к колодцу.

Мне удаётся осчастливить ещё три дерева, а после этого я начинаю чувствовать, что заслужил перерыв, праздничные дни и торжественные проводы на покой. Я оглядываюсь в поисках укромного местечка, где усталый работник мог бы скрыться от бдительного глаза надсмотрщика.

Просто удивительно, как Дугальд всё успевает. Он носится между овощными грядками, фруктовым садом и пасекой, не выпуская из рук лопату, что придаёт ему веса. Держит под надзором всё, что происходит, кого-то хвалит, кого-то подгоняет, кому-то показывает, как действовать. Между тем – я лично видел – он успел ещё самостоятельно вскопать здоровенный участок под новые грядки. Мне кажется, что он мог бы даже работать один и прекрасно справляться.

Я направляюсь вглубь сада, подальше от остальных работников, и уже было нахожу подходящее местечко у старой яблони, как слышу голоса с другой стороны ствола:

– Ну же, Неро, попробуй ещё раз!

– Ох, учитель Марлин, не выйдет!

Услышав знакомое имя, я настораживаюсь, поднимаюсь с земли и обхожу яблоню. Она так стара, что ствол её раскололся и был стянут ремнями, трещину чем-то смазали. Но всё-таки, видимо, из-за повреждения яблоня начала усыхать. Очень жалко такое дерево. По ширине, пожалуй, оно не уступает дубу на площади, потому-то я и не заметил стоящих за ним людей, пока они не заговорили.

Я вижу двоих. Один худенький и длинный, со светлыми негустыми волосами, свисающими на плечи. Выглядят они неопрятно. У этого человека длинный нос, длинные тонкие руки и ноги, совсем незаметные брови и неожиданно яркие голубые глаза.

Второй постарше, возрастом с виду как мой отец. Упругие тёмные кудри, посеребрённые сединой, спускаются до самой поясницы. Он тоже высокий, но в отличие от своего товарища выглядит крепким. На крупном носу с горбинкой сидят большие круглые очки, закрывающие чуть ли не половину лица. У них толстая оправа, похожая на бронзовую, и зелёные стёкла.

– Добрый день! – здороваюсь я.

– Приветствую, юноша! – оживляется тот, что старше. – Подойди-ка ближе, сейчас ты станешь очевидцем невероятно потрясающего зрелища! Неро, действуй!

И он воздевает руки к небу, широко улыбаясь.

– Ну я прямо даже и не знаю... – мямлит худенький.

– Ты сможешь! – восклицает учитель Марлин, упирая одну руку в бок, а второй указывая на Неро.

– Ла-адно, – блеет худенький, набирает побольше воздуха и выпаливает: – Я положу носок в карман, ствол, а ну-ка живо целым стань!

С яблоней ничего не происходит, но из кармана горе-колдуна немедленно свисает длинный грязный коричневый носок с явственной дырой на пятке.

Неро заливается краской, приподнимает штанины брюк – левого носка нет на месте. Бедняга краснеет ещё сильнее и убегает за яблоню, чтобы надеть носок обратно.

– О-хо-хо, – Марлин демонстративно берётся за голову и покачивает ею. – Ну а ты, юноша, может, тоже имеешь колдовской дар?

– Нет, – отвечаю я, – но у меня есть друг с таким даром.