Текст книги "Зверь на миллиард долларов (ЛП)"

Автор книги: Оливия Хейл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

С Блэр... не хочу, чтобы она заставляла себя ехать так же быстро, как я. В голове прокручиваются сценарии, где она переворачивается или несется напролом и заканчивает со сломанной конечностью. Ее прекрасное лицо, искаженное болью. И я, объясняющий все это Коулу.

Она ошибочно принимает мое колебание и качает головой.

– Ладно. Тогда бойся, – но в тоне звучит искреннее недоумение.

Черт. Что бы я ни делал или чего бы не делал с ней, все почему-то получается неправильно, и я знаю, что это моя вина.

Всегда моя вина.

– Я ухожу в дом, – она поднимается из дымящейся воды. От этого зрелища невозможно скрыться – от ее тела, близкого к полной наготе. Черное бикини почти ничего не прячет.

Пространство влажной, медового цвета кожи. Тонкая талия, полная грудь, и когда она поворачивается, чтобы выбраться, – длинные ноги и крепкая задница. Ее тело так же великолепно, как и лицо. Я подозревал это годами. Подтверждение этого заставляет все тело напрячься.

Словно в трансе, я перевожу взгляд от ее подтянутого живота к недоверию в глазах, когда Блэр ловит меня на том, что за ней наблюдаю. Долгий миг мы просто смотрим друг на друга сквозь пар джакузи.

Затем она краснеет, и на этот раз не от холода.

– Что ж, – произносит она едва слышно, плотно оборачивая вокруг себя полотенце. И затем исчезает внутри, оставляя меня наедине с скверными мыслями и ноющим телом.

7

Блэр

Ник меня оценивает. Буквально пожирает глазами, и невозможно ошибиться насчет того голода, который вижу в его взгляде. Впервые за те восемь лет, что я его знаю, он смотрит на меня как на женщину – как на кого-то, не являющегося избалованной младшей сестренкой Коула.

Этот взгляд вновь разжигает старую дурацкую влюбленность. Несмотря на его слова, на их резкость, на постоянные замечания. У тебя хоть раз бывает мысль, которую ты не озвучиваешь? Или как-то раз, два года назад: У тебя что, нет очередной провальной линии одежды, которую нужно запустить? Это ранило и постепенно сводило на нет влечение к нему. Я думала, оно почти исчезло.

Но его взгляд вернул все назад.

И даже больше – теперь я осознаю, что имею власть над ним. Не ту власть, которую он готов уступить, но все же власть. Какая-то его часть, по крайней мере, хочет меня.

Эта мысль не дает уснуть. Лежа в гигантской кровати в одной из гостевых комнат, я смотрю на потолок из соснового дерева и игнорирую оленьи рога, висящие на противоположной стене. Он в постели, в комнате совсем недалеко отсюда. О чем Ник думает?

Это глупый вопрос. Мне ни разу не удавалось предугадать, о чем думает Николас Парк, и, если начну сейчас, это сведет меня с ума. И все же.

Он смотрел.

Скай и Коул уже на ногах, когда на следующий день я выползаю из постели. Они на кухне; Коул наблюдает за тем, как Скай переворачивает блинчики, ее каштановые волосы заплетены в косу, спускающуюся по спине. Я мгновение наблюдаю за ними из дверей. Он подначивает ее – говорит, что та не сможет перевернуть больше двух штук подряд.

– Ставлю на Скай, – объявляю я.

– Ага! – говорит она. – Наконец-то хоть кто-то в меня верит.

Коул качает головой, но его улыбка широка.

– Ты?

– Особенно я, – подтверждаю я. – Ник еще не встал?

– Он уже в городе, забирает снаряжение, – говорит Коул. – Что-то говорил о том, чтобы выйти на склоны пораньше. Ничего, если вы двое этим утром покатаетесь одни? Я присоединюсь к Нику на склонах чуть позже.

– Конечно. Значит, послеобеденное время наше, – добавляю я, обращаясь к Скай. – В Уистлере полно занятий, кроме лыж, знаешь ли. Мы могли бы покататься на собачьих упряжках.

Ее глаза загораются.

– Я всегда об этом мечтала.

– Тогда вам определенно стоит это сделать, – Коул уже тянется к телефону. – Дайте я позвоню им и все устрою. Мы ведь ездили туда, когда было сколько, одиннадцать и восемь?

Я киваю.

– Я тогда как раз посмотрела «Балто». Это было эпично.

– Мы должны взять Тимми на собачьи упряжки, когда присоединится в следующий раз, – говорит Скай. – Ему понравится.

Коул отходит, чтобы все организовать. Я ухмыляюсь Скай и вижу, как она ухмыляется мне в ответ.

– Я уже говорила, что счастлива, что мой брат на тебе женился?

– Да, – говорит она, высоко подбрасывая очередной блинчик. Ее улыбка триумфальна. – В том числе во время свадебного тоста. Но мне все еще очень приятно это слышать.

– Хорошо, потому что я буду продолжать это говорить.

Остаток утра проходит в какой-то приятной, отпускной дымке, от которой ноют мышцы и радуется сердце. Когда Коул здесь, в шале есть обслуживающий персонал, и один из водителей помогает собрать все необходимое снаряжение. Я готова к тому моменту, когда Ник возвращается.

Он делает шаг назад, когда видит меня в ожидании, опирающуюся на лыжи. Мы выглядим как полные противоположности – мои брюки и лыжная куртка облегающие и белые, его – по фигуре и черные. Высокий воротник куртки поднимается почти до линии коротко подстриженных темных волос.

– Ты готова, – говорит он.

Я киваю.

– Готова состязаться с тобой до самого конца, – это я умею. Солнцезащитный крем нанесен, волосы заплетены, тело чешется – так хочется на склоны. Мы с Коулом тоже раньше соревновались – но теперь у него есть Скай. Полагаю, Ник чувствует то же самое. Мы оба отброшены в сторону и вынуждены соревноваться друг с другом.

– Тогда пошли, – мрачно говорит он.

И мы идем.

К тому времени, как я присоединяюсь к Скай для поездки на собачьих упряжках, ноги, кажется, дрожат при каждом шаге. Приятная усталость после дня физических упражнений, кожу покалывает от морозного воздуха.

Скай закутана в гигантское дутое пальто, когда я прихожу.

– В питомнике есть щенки, – шепчет она. – Думаешь, мы сможем навестить их?

– Обязательно должны, – я морщусь, забираясь в сани. Я один раз упала, к своему огромному смущению, но Ник никак это не прокомментировал – просто протянул руку, чтобы помочь подняться. Я взяла слишком крутой крен. Ошибка новичка, честное слово.

Под лыжной маской мне совсем не было видно его глаз. Но мы соревновались в спуске к подножию не один, не два, а три раза, последний – на черной трассе. Он чертовски хороший лыжник, но я держала темп, не отставая ни на шаг.

Мы со Скай возвращаемся в шале задолго до прихода парней. Душ практически возвращает к жизни. Теплая вода льется на мышцы, запах магнолии от шампуня – и я выхожу оттуда обновленной. Глядя на себя в зеркало, не спеша наношу лосьон для тела.

В памяти всплывает выражение лица Ника, когда взгляд скользнул по мне с головы до ног, пока была в бикини. От этого внутри все сжимается. Я тоже видела его в плавках, но была слишком удивлена, чтобы успеть что-то разглядеть до того, как он залез в джакузи.

Отказываясь думать о том, зачем это делаю, я надеваю лучшее белье, которое взяла с собой. Телесный бюстгальтер, отороченный кружевом, чашечки скошены и сидят очень выигрышно. Пара подходящих бесшовных трусиков с высокими вырезами по бокам.

И то, и другое – моего собственного дизайна, часть нового бренда, над которым работаю; того самого, о принадлежности которого мне никто не узнает, пока не буду уверена в успехе. Наконец, я натягиваю шелковую юбку и кашемировый свитер, обувая ноги в тапочки.

К тому времени, как добираюсь до кухни, персонал уже начинает накрывать на стол и готовиться к ужину. Я виновато улыбаюсь.

– Ничего, если я испеку что-нибудь на десерт? Мне нужен только маленький, крошечный уголок кухонного острова.

Мне выделяют предостаточно места, хотя все, что действительно нужно, – это миска и венчик. Болтая с Кристен, наемным шеф-поваром, я начинаю готовить брауни по тому самому рецепту, который мама всегда делала, когда мы катались на лыжах. Она прислала его перед поездкой в обмен на услугу. Ну, попыталась прислать – фото, которое она сделала, было размытым, но я почти смогла разобрать пропорции.

К тому моменту, как они оказываются в духовке, на кухне пахнет просто божественно. Я прислоняюсь к столешнице, слушая рассказы Кристен о других шале, в которых она работала в Уистлере, когда открывается входная дверь.

Коул и Ник влетают в дом как торнадо. С курток капает снег, оба улыбаются от уха до уха. Такой улыбки я никогда раньше не видела у Ника.

– Этот последний гребаный склон, чувак... ты меня сделал, – Коул садится на одну из низких скамеек и начинает стягивать зимние ботинки. Напротив него Ник делает то же самое, прислонившись к стене.

– Только из-за финального поворота. Еще один такой, и ты бы выиграл, – Ник расстегивает куртку, и та падает на пол позади. Черная водолазка, которая на нем надета, кажется нарисованной – так плотно она облегает широкую грудь и изгибы плеч.

Мой брат наконец снимает свою куртку.

– Слишком много «почти» на мой вкус. В следующий раз я тебя достану.

– Что ж, попробуй, я не против.

Коул потягивается, его глаза находят мои.

– Пахнет потрясающе. Ты печешь брауни, Блэр?

– Да, – взгляд, однако, прикован к Нику. Улыбка, которая только что была на его лице, исчезла.

Коул останавливается рядом со мной, чтобы быстро поцеловать в щеку.

– Отличная мысль. Не забудь отправить маме фото.

Это предложение заставило бы меня улыбнуться, если бы не тонула в темноте взгляда Ника. Неужели я единственная, кто зажат в тисках этого напряжения? Вокруг меня персонал продолжает готовить ужин, словно ничего не происходит; брат посвистывает, исчезая в глубине дома, чтобы тоже принять душ.

– Поздравляю с победой, – говорю я Нику.

– Спасибо, – тихо отвечает он. – Приятно провела время с собаками?

– Огромное удовольствие.

– Хорошо, – и тут его губа кривится, самую малость. – Надо же, какие мы вежливые.

– Интересно, как долго это продлится, – говорю я.

Его взгляд опускается на мои руки, сцепленные перед собой на кухонной столешнице. Сегодня нам было хорошо, когда все, что требовалось, – это кататься на лыжах. Когда огонь между нами можно было направить в русло безобидного соперничества.

Я открываю рот, чтобы сказать именно это, когда срабатывает таймер. Брауни готовы. Я отрываю взгляд, чтобы достать их, вынуждая Кена, помощника повара, подвинуться. Он кривовато улыбается, когда я извиняюсь.

– Дай попробовать один, и ты прощена, – говорит он.

Позади меня Ник направляется в комнату, унося с собой шанс сказать что-нибудь приятное. Глядя на идеальные коричневые квадраты шоколадного блаженства перед собой, я едва ощущаю запах.

– Вы уверены, что больше никто не хочет горячего какао? – с надеждой спрашивает Скай. Она стоит у кухонной стойки с кружкой в руках. Рядом со мной сидит Коул со своим виски, а на диване напротив – Ник с бренди.

Я поднимаю бокал белого вина.

– Прости, но мне и так хорошо.

– Еще семь месяцев быть белой вороной, – заявляет она. – Небольшая цена за вечность счастья, полагаю.

Коул фыркает.

– Не забудь напомнить об этом, когда он будет закатывать истерики в подростковом возрасте. «Ты должен был стать нашей вечностью счастья!»

– Но, понимаешь, никакого давления, – добавляю я.

Скай смеется.

– Мы уже проваливаем родительство, хотя еще даже не родители!

– Так что нам некуда двигаться, кроме как вперед, – говорит Коул. – Как раз так, как я люблю.

На диване напротив нашего Ник взбалтывает бренди в бокале. Большую часть ужина он молчал, чаще всего устремляя взор на падающий снег за гигантскими окнами. Теперь взгляд, кажется, прикован к пылающему огню.

Вопрос вертится на кончике языка. О чем ты думаешь? Будь это кто-то другой, я бы просто спросила. Будь это кто-то другой, я бы улыбнулась и отпустила дразнящую шутку. Но он никогда бы этого не принял, и я не могу заставить себя спросить.

– Во сколько завтра полет на вертолете?

– Вылетаем отсюда в девять, – говорит Коул. – Вы оба ведь летите?

– Обязательно, – говорю я. Тур, который он заказал, – на ближайший ледник. Вертолет приземлится в глухой дикой местности, и гид проведет нас по постоянно меняющемуся ландшафту льда и снега. Ледяные горки, расщелины глубиной в километры и темно-синие ледяные пещеры.

Ник тоже кивает.

– Я буду.

Вскоре Коул и Скай решают удалиться на покой. Завтра поиграем в шарады, обещает Скай, хватая последний брауни.

– На дорожку, – говорит она. – Дом большой, знаешь ли. Я могу проголодаться в пути.

Ник не двигается, и я, застигнутая нерешительностью, остаюсь на месте, сидя на одном из больших диванов, поджав ноги под себя. Единственный звук в гостиной – потрескивание в камине.

Я принимаю решение. Возможно, глупое, но меня влечет отстраненность его взгляда, та нелепая уверенность, которую придало вчерашнее разглядывание.

Я встаю, чтобы достать колоду карт из комода поблизости. Ник наблюдает за тем, как я решительно кладу ее на стол между нами.

– Думаю, ты должен мне партию в покер.

Глаза Ника скользят с карт на мои. В них что-то горит, и я не знаю, раздражение это, возбуждение или пьянящая смесь того и другого.

– Ты этого не забыла.

– Конечно нет.

– И не простила меня, судя по всему, – голос становится грубее. – Я же сказал, делал тебе одолжение.

– Сыграй со мной, и я прощу, – я с шиком делю колоду надвое. Это умею, спасибо брату. Начинаю тасовать отработанными движениями.

Ник молча наблюдает за моими руками.

– У нас нет фишек, – говорит он. – Никаких ставок. Это вряд ли можно назвать покером.

– Мы могли бы их поднять, – говорю я. – Сделать игру... интереснее, если игры на мое прощение тебе недостаточно.

Желваки на его суровых скулах ходят ходуном.

– Ты ведь не предлагаешь то, о чем я думаю.

– Именно это я и предлагаю.

– Покер на раздевание?

Сердце бешено колотится о ребра, но руки остаются твердыми.

– Да. Игра один на один, либо пятикарточный дро-покер, либо Техасский Холдем. Ну же. Ты мне задолжал, помнишь?

Ник делает глубокий глоток бренди. Между нами повисает тяжелая тишина.

– Ладно, – говорит он наконец. – Пятикарточный дро.

– Хорошо, – я тасую карты в последний раз, прежде чем сдать по пять каждому из нас. На нем темные брюки и серый свитер – значит, два основных предмета одежды.

– Мы в равных условиях, – комментирую я.

Его глаза бесстрастно скользят по моей фигуре. Взгляд тщательно контролируемый, без капли того жара, что я видела вчера.

– Похоже на то, – голос стал глубже. – Можешь начинать торги.

– Ты так в себе уверен?

– Возможно.

Я улыбаюсь, глядя на две карты, которые приоткрыла. Две десятки. Неплохо.

– Свитер – это мой анте³.

– Мой тоже.

Я не меняю ни одной карты до того, как сдается ривер⁴. Он, однако, меняет, и я вижу тыльную сторону его руки, когда тянется за другой картой.

– Ну, посмотрим... – я выкладываю ривер, и мы оба вскрываемся. У меня три десятки, а у него пара.

– Упс, – протягиваю я. – Кажется, я выиграла первый раунд.

Ник щурится на карты, словно ожидая, что они изменятся. Но те не меняются, доказательство моей победы явно лежит между нами. Полено в камине громко трещит у него за спиной.

– Да, выиграла, – мрачно соглашается он. Большие руки тянутся вниз, хватаются за край свитера и стягивают его. Под ним ничего нет. Только тронутая солнцем кожа и жесткая поросль волос на груди. Рельефные плечи. Крепкий, подтянутый живот.

Это тело человека, который работает им, который обладает силой, потому что сила имеет значение, и никаких поверхностных кубиков пресса, которые появляются от скручиваний в спортзале. Что Ник делает, чтобы так выглядеть?

Я слишком долго не отвечаю.

– Хорошо, – говорю я невпопад. – Твоя очередь начинать.

– Полагаю, теперь мой анте – брюки, – говорит он. В голосе слышится мрачное веселье. – Твоему брату лучше оставаться в комнате, иначе он убьет меня за это.

Хозяйская спальня находится на другом этаже. Риск того, что они выйдут, равен нулю, да и персонал весь ушел. И все же от его слов внутри что-то завязывается.

– Мой анте такой же, – я трогаю край мягкого свитера. Под ним тоже нет футболки – я предпочитаю ощущение мягкого кашемира на коже. – Тебе не холодно?

Взгляд, который он бросает на меня, испепеляет.

– Сдавай, Блэр.

– Какой властный, – я протягиваю пять необходимых карт. – Может, нужно еще немного бренди, чтобы расслабиться?

Он качает головой, но, к моему удивлению, делает то, что я предложила, осушая остатки в бокале.

– Сегодня ты заберешь слова обратно.

– Неужели?

– Да, – рычит он. – Была причина, по которой я не позволял тебе участвовать в игре в покер годы назад.

Дрожь пробегает по спине. Ник может напускать важность, и у него определенно есть репутация, но я никогда не чувствовала себя рядом с ним иначе как в безопасности. Даже когда тот испытывал мое терпение.

На этот раз одна пара не идет ни в какое сравнение с его двумя.

– Черт, – уныло говорю я, опускаясь на колени. – Думаю, теперь мы квиты.

– Похоже на то, – его взгляд переходит с моих глаз на шею. Бабочки в животе пускаются в неистовый пляс, пока я демонстративно стягиваю свитер. Он смотрел на тебя вчера, напоминаю я себе. Он не так хладнокровен, как кажется.

Я отбрасываю его в сторону и встряхиваю волосами. Те рассыпаются по плечам, кончики щекочут спину.

– Ну что ж, – поддразниваю я. – Думаю, теперь мы оба играем без верха.

Он тянется к картам.

– Но мы не в равных условиях.

– О?

– На тебе на один предмет одежды больше, чем на мне, – он наклоняет голову в мою сторону, хотя глаза по-прежнему сосредоточены на картах.

Ах. Бюстгальтер.

Прежде чем успеваю все обдумать, я завожу руки за спину и слабыми пальцами расстегиваю застежку. Лямки соскальзывают с рук, и я отшвыриваю его в сторону.

– Вот, – говорю я. – Теперь квиты.

8

Ник

– Твою мать, Блэр, – я бросаю один взгляд и тут же отворачиваюсь, крепче сжимая карты. Они гнутся в руке.

– Я не позволю тебе заявлять, что выиграла нечестно, – он тянется к картам с такой долей беспечности, которую я в данный момент разделить не могу. – Что? Ты думал, я шутила, когда согласилась на покер на раздевание?

Вопрос в другом: какого черта я на это согласился?

И в то же время... видя пространство ее кожи, медовой, пшеничной и золотой, как мог не согласиться?

Ее соски именно такие, какими я их себе представлял вчера, после того как скрылась в том черном бикини. Розовые и нежные. Светлые волосы спадают на плечи, обрамляя лицо, освещенное дразнящей улыбкой. Она прекрасно понимает, что делает, сидя напротив топлес.

Это месть. Она видела, как я смотрел вчера, и теперь пытает меня этим. Почему эта чертова женщина так настаивает на том, чтобы ненавидеть меня?

Тебе же лучше, если она будет тебя ненавидеть, напоминает внутренний голос. Так ты не сможешь ее разочаровать.

– Твоя очередь начинать, – говорит она. Теплота голоса упала на октаву.

Блэр часто вытворяет подобные вещи? Не думаю, по крайней мере, судя по тому, что видел последние несколько недель. Плачет из-за новостей брата о ребенке, печет брауни и болтает с персоналом так, будто они ее лучшие друзья во всем гребаном мире.

Я меняю одну из карт, изо всех сил стараясь сосредоточиться. Все станет слишком очевидным, если придется снять ставшие слишком тесными брюки.

– Тебе вообще-то разрешено на меня смотреть, – шепчет она. – Иначе играть довольно сложно.

– Я знаю, – огрызаюсь я, но глаза тут же задерживаются на ней по приглашению. Блэр великолепна в тусклом свете. Все в ней золотое, даже улыбка, хотя в моем обществе ее редко увидишь.

– Почему здесь нет Андре? – спрашиваю я. – Сомневаюсь, что он бы это одобрил.

– А мне нужно мужское одобрение, чтобы сидеть с тобой? – она меняет одну из карт, прежде чем сдать ривер. Я едва замечаю открывающиеся карты.

– Конечно нет.

– Я могла бы спросить о том же, знаешь. Почему здесь нет ни одной из твоих алчных спутниц?

– Спутниц?

– Не хочу называть их как-то унизительно, – говорит она, хотя складка у губ говорит об обратном. Значит, она все-таки замечала женщин, с которыми я проводил время все эти годы, хотя возможности выдавались нечасто.

Хорошо. Я точно знаю, с кем встречалась она – вереница сыновей миллионеров и наследников. Мальчики с именами вроде Трип и Арчер. Лощеные сукины дети, у которых породистость так и сочится из пор. Тот тип мужчин, с которыми должен дружить Коул Портер.

– Какая тебе разница, кого бы я привел?

– А какая тебе разница насчет Андре?

Я вскрываю карты на столе. Каким-то образом удалось выудить флеш черт знает откуда, несмотря на стоящее перед глазами искушение, сбивающее концентрацию.

Она открывает более слабую комбинацию.

– Ой-ой.

И черт меня дери, если не чувствую себя победителем, когда она встает и тянется к молнии на юбке. Блэр слегка встряхивает бедрами, чтобы выбраться из нее, грудь колышется, и, святые угодники, я пропал.

Ткань мягко падает на пол у щиколоток. Блики камина пляшут по ее телу, на котором не осталось ничего, кроме пары тонких кружевных трусиков цвета кожи. В этот раз я не притворяюсь, что отвожу взгляд. Вместо этого пью ее глазами.

В глазах Блэр тоже читается победа, когда она ловит мой взгляд.

– Думаю, мотивы этой игры изменились, – густо произношу я.

– Разве?

– Очевидно, дело уже не в прощении за ту партию в покер много лет назад, – я тянусь к картам и стараюсь не зацикливаться на длине обнаженных ног, вытянутых на диване передо мной.

– Возможно, нет, – признает она. – Возможно, дело совсем в другом.

Я сдаю по пять карт. Блэр хочет, чтобы я признал это, признал то желание, которое увидела во мне вчера – и которое, без сомнения, видит на лице сейчас. Но если она думает, что сможет меня сломать, то только что доказала, как мало меня знает.

Ладонь с хлопком ложится на стол.

– Я не из тех мужчин, Блэр, кто играет в игры.

– Кроме покера, – спокойно говорит она, будто и не сидит передо мной практически голая. Я отказываюсь верить, что Блэр настолько невозмутима. Что ж, пусть видит – пусть видит, с каким огнем играет.

Глядя в карты, я вижу две дамы. Слишком хорошая рука для того, что должно произойти. Наблюдая за тем, как она делает похожие расчеты, я меняю одну из дам на четверку. Когда ривер сдан и мы вскрываемся, она выигрывает с огромным отрывом.

– Я думала, ты хорош в покере, – скромничает она.

Я поднимаюсь на ноги и смотрю на нее сверху вниз, расстегивая ремень и молнию на брюках. Как легко было бы представить другой сценарий. Она, одетая точно так же, но на коленях передо мной.

Соберись, мужик.

– Возможно, я привык к менее отвлекающим противникам, – я грубо спускаю брюки, отшвыривая их в сторону. Облегчение от появившегося пространства – ничто по сравнению с тем, как расширяются ее глаза, когда видит бугор в моих боксерах.

И черт возьми, он дергается под ее взглядом.

– Что ж, – говорит она и больше не произносит ни слова. Я позволяю себе кривую усмешку. Блэр может сколько угодно храбриться на словах, но в конечном итоге и близко не контролирует ситуацию.

Я сажусь на диван так, будто мой бешеный стояк – не более чем досадная помеха.

– Твоя очередь сдавать, – говорю я.

Она кивает и тянется к картам. Тасует их в тишине, а на щеках расцветает румянец, и я бы поставил приличные деньги на то, что это не от вина или жара камина.

– Теперь мы на равных, – говорит она наконец.

– И впрямь на равных, – я переворачиваю две карты, которые она сдала. С одной парой победа не невозможна. Мысль о том, как она выскальзывает из своих трусиков... черт. Заставляя разум пробиваться сквозь туман, я спрашиваю: – Ты когда-нибудь продумываешь последствия?

Ее взгляд вонзается в мой.

– Конечно, продумываю.

– Правда? – спрашиваю я, придавая голосу болезненную резкость. Это единственная эмоция, которую, я знаю, могу надежно вызвать. – И куда эта игра должна нас привести, а?

Ее выдох прерывист, но в глазах горит яростный огонь. Мой котенок-злюка, и впрямь.

– К победе, разумеется.

– А, – я меняю одну карту на ривере и получаю еще одну девятку. Теперь тройка. Нет шансов, что я не выиграю. – И после этого ты перестанешь попрекать меня той партией восьмилетней давности?

– Да, – она сдает ривер, вглядываясь в карты. Волосы падают на лицо. Будут ои они ощущаться как золотистый шелк, если пропущу сквозь пальцы?

Она открывает семерки. На ее губах играет улыбка.

Я открываю девятки.

– Черт, – негромко говорю я. – Похоже, ты вовсе не на победу играла.

Блэр встает, грудь вздымается и опадает от глубокого вздоха.

– Возможно, я метила не в такую победу, – мрачно говорит она, потянувшись к трусикам.

И именно в этот момент до меня доходит смысл слов. Она сочла бы это победой – то, что я смотрю на нее. Что возбужден ею. Неприязнь все еще здесь, окрашивает слова и восприятие меня. Это никогда не было попыткой что-то начать – только подтверждением. И дать понять, что я ее хочу, означало бы проиграть.

– Нет, – приказ звучит как удар хлыста. – Они остаются.

– Но я проиграла, – ее пальцы впиваются в кружевную ткань на бедрах, готовые стянуть вниз. – Хочешь сказать, это будет чересчур? Слишком сложно... не знаю... контролировать себя?

Я отворачиваюсь от нее, от мягкости кожи и изгибов тела. Кровь стучит в ушах. Граница между тем, что могу получить, и тем, чего хочу, еще никогда не была очерчена так четко.

Здесь нет пути к победе. В ее сторону – только крах. Того, что я могу предложить, будет недостаточно. Не говоря уже о том, что, разрушив это, я разрушу и дружбу с Коулом. Это слишком высокая цена.

Поэтому я говорю то единственное, что она точно возненавидит слышать, придавая голосу максимальную язвительность.

– Возможно, я просто не хочу видеть больше.

Тишина с ее стороны подсказывает, что я попал в цель – по крайней мере, достаточно, чтобы прекратить раздевание. Спасибо Господу за эти крохи милосердия, думаю я, оборачиваясь и видя, что трусики все еще на месте.

Но выражение ее лица – это не та обида, которую я ожидал. Это нечто гораздо худшее. Испытующий интерес.

– Ладно, – говорит она. – Оставлю их. Кто знал, что Николас Парк – ханжа? – и затем, так же спокойно, как если бы была полностью одета, она начинает собирать карты.

Я смотрю на Блэр дольше, чем следовало бы, а по венам друг за другом гонятся желание и гнев. И несмотря ни на что – неохотное уважение. Она видела, как я смотрел вчера, и фактически подтвердила мое влечение сегодня.

– Значит, ты выиграл, – она тасует карты последний раз, прежде чем подойти к комоду, чтобы убрать их. Когда Блэр наклоняется, мне открывается один из лучших видов в жизни.

Да, нужно убираться отсюда. Прямо сейчас.

– По крайней мере, так, – говорю я, пятясь назад. – Спокойной ночи, Блэр.

Если она отвечает тем же, я этого не слышу. Я уже на полпути по коридору к спальне, а рука зудит от желания сжаться вокруг той стальной ноющей тяжести, которую она вызвала.

Блэр Портер только что вышла на совершенно новый уровень опасности.

Следующий день оказывается упоительной пыткой. Вынужден встречаться с Блэр взглядом за завтраком, зная, как ее грудь выглядит под мягким свитером. Видеть длинные ноги в лыжных штанах, зная, какими мягкими кажутся ее бедра. Блэр, может, и подтвердила что-то для себя, но она разожгла во мне желание, которое ухитрялся сдерживать годами.

Становится еще хуже, когда Коул замечает это.

– Ты в порядке, мужик? Ты весь вечер какой-то тихий.

Я протягиваю ему снаряжение, которое понадобится для экскурсии по леднику, и отказываюсь смотреть в сторону Блэр, чтобы не видеть того веселья, которое, я подозреваю, появилось в ее глазах от этого вопроса.

– Я в порядке.

Коул оставляет это, зная, когда не стоит давить, и садится рядом в машину. Коул лучший друг, чем я того заслуживаю. Вчерашний эпизод сделал это особенно очевидным – что бы он сказал, узнай, что я позволил его сестре раздеться?

Я отгоняю эту мысль, как и многие другие, сосредоточившись на экскурсии. Величественные пейзажи застывшего льда заставляют мысли казаться ничтожными в сравнении.

Блэр, кажется, думает так же. В ледяной пещере она подкрадывается ко мне, щеки раскраснелись от кусачего холода.

– Смотри, – говорит она, указывая. – Это ледяной водопад?

– Похоже на то, – сорокаметровый обрыв чистого голубого льда, уходящий прямо в ледник.

– Разве это не великолепно? – радость в ее золотисто-карих глазах не поддельная, как и искренность улыбки. Она сияет.

– Да, – тихо говорю я. – Великолепно, – и так же мучительно недосягаемо, как и всегда, и партия в покер на раздевание ничего не изменила.

Она лишь подтвердила это.