Текст книги "В воскресенье утром зелье собирала"
Автор книги: Ольга Кобылянская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)
– Так.
– Я, дед, всему свидетель. Перескажи, дочка, это той Туркине, коли ты ее хорошо знаешь, что у Гриця другая есть. На свадьбу просит, я там буду.
Этими словами дед закончил свою речь. Ждал. Тетяна медленно опустилась к его ногам.
– Я, дед... Туркиня, – простонала она и, обняв его колени, смолкла, точно лишилась сознания.
Дед вздрогнул.
– Вправду это ты? Почему ж ты сразу не призналась, что ты и есть Дубивна, тогда я, может, не все бы тебе передал. И думал, что ты Дубивна, и не верилось. Однако верно рассказали про тебя те, что тебя знают. Отыскал тебя даже здесь, куда они меня послали. Красива ты, Туркиня, – никто не соврал. А за твою милостыню, что подала ты мне перед этим, дед тебе злом отплатил. Но я не виноват. Я ничего не знал. Настка мне рассказала, а ей он сказал. Обеих он вас любит, а на одной женится. Чем я тут могу помочь? Ты сама в этом виновата. Было бы тебе не привораживать Гриця. Ни черными бровями, ни красными цветами, ни сладким словом... ни... сам не знаю чем. В чем я тут перед вами виноват? Ты сама все знаешь. Беды натворила. Потому-то и просили передать тебе это. Пусть, наконец, Гриць успокоится!
– Нет, дедушка, – отозвалась, наконец, Тетяна, поднимая к старику свое побелевшее, как у мертвой, лицо, обнимая с невыразимой тоской его колени. – Нет, батюшка, я не привораживала, зла не делала. Я Гриця только любила... О, о, о! Нет, – чуть ли не со стоном молит она, – этого не может быть, чтоб он на другой женился, не может быть! – почти кричит она и снова склоняет голову к его ногам и в отчаянии еще крепче их сжимает.
Дед пожал плечами.
– Не знаю, доченька, – ответил он сухо. – Так мне говорили. Не здешний я. Что знал, то и сказал. Обязан был.
– О, о, о! – простонала, точно подстреленная, Тетяна, все еще продолжая стоять на коленях, и прижалась лицом к коленям деда. – О, о, о!
– Да, доченька, – подтвердил дед. – Это все правда, что передает тебе синеглазая Настка. А меня самого Гриць на свадьбу звал, и я к ним иду.
– Нет, дедушка! – восклицает, как раньше, Тетяна отчаянно-убеждающим голосом и опять обнимает с невыразимой тоской и смирением колени старика, словно она забыла все другие жесты, словно перед ней стоял святой, которому она молилась. – Нет, дедушка, не говорите этого. Этого не может быть... Мы еще вот... недавно здесь в лесу, – всхлипнула она, – встречались, – и, произнеся это, она точно совсем умирает, угасает, – и он... еще меня целовал. Этого не может быть. Это неправда; он другую не возьмет... он меня любит. Я не приворожила! – крикнула она в отчаянии. – Я только любила, любила, дедушка! Мы тайно обручились, и, прежде чем выпадет снег, я буду в его хате. Дедушка! Он меня любит. О… здесь... в лесу... столько раз, – всхлипывала она, – в лесу... – И опять как бы теряет сознание.
Старик захохотал.
– Говоришь – любит тебя? – спросил он.
Тетяна с мольбой во взоре подняла к нему голову, которая все время поникала от отчаяния.
– О, любит, дедушка милый, любит! – уверяла она и, как прежде, прижалась искаженным от горя лицом к коленям деда. – Меня одну любит, меня единственную на свете. Сам мне говорил, и я ему верю. А прежде, чем выпадет снег, говорил, будешь в моей хате. Я его Туркиня! – крикнула она и, раскинув руки, упала ничком на землю.
Старик поднял ее.
– Не будешь, Туркиня! – крикнул он твердо. – В его хате будет синеглазая Настка, а Гриць, я тебе говорю, зовет на свадьбу. Меня уже звал. Я к ним иду. Встань, опомнись, про Гриця не думай, не смущай его счастья, берегись греха, а иначе – гляди!.. – И, словно повинуясь какому-то тайному велению, он угрожающе помотал перед н ей кулаком. Тетяна дико уставилась на него округлившимися глазами, но, поняв, наконец, значение его слов и угрожающего жеста, вдруг взвилась с земли, точно змея, и вскочила на ноги.
– Уйди ты!! – крикнула она исступленным голосом, в котором закипела вдруг такая ненависть, точно с последним словом старика встала перед ней вся нечисть на свете. – Ты! – и оттолкнула нищего с такой силой, что он упал.
– Уйди... ты!! Ты сам нечистый, повстречавшийся мне. Гриць! – крикнула она во весь голос, словно не помня себя от отчаяния, и залилась хохотом. – Гриць, я тут!
Цыганские глаза старика страшно сверкнули, и, поднявшись, он погрозил ей еще раз кулаком и посохом.
– Гай, гай! – крикнул он, задохнувшись, и проклял ее страшным проклятьем. – Вот оно что, – добавил он, – ты настоящая чаровница-ведьма. Теперь я это сам вижу. Настка правду сказала! Знай же ты, первый раз от нее, а второй раз от меня: Гриць ее посватал, а тебя бросает.
– Неправда, он меня любит! – накинулась на него Тетяна, ее голос срывался от волнения, глаза дико выкатились, она всеми силами защищалась от страшных, разящих ее насмерть слов старика.
– Только и твоего! – крикнул в ответ дед и залился едким, злобным смехом. – Только и твоего. Так, как его отец любил когда-то его мать, – добавил он с безумной ненавистью. – Только и твоего!
Тетяна, уразумев из его речи только последние слова, снова кинулась на него.
– Уйди ты! – крикнула она и, подняв высоко свои черные брови, протянула руку и указала на зияющую рядом пропасть. – Уйди! – повторила она. – Бросайся туда – и больше не возвращайся!
Старик вытаращил на нее испуганные глаза и, нагнувшись за палкой, которую выронил, хотел ее ударить.
Но ее уже не было – исчезла. Лишь с той стороны, куда она метнулась, услышал он громкие, полные отчаяния слова: «Гриць!.. я тут!» А спустя минуту – горький, продолжительный смех...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Задыхаясь, без кровинки в лице, с блуждающими глазами и перекошенным ртом, врывается Тетяна к матери и бросается ей на грудь.
– Мама! – кричит она угасшим чужим голосом. – Мама, Гриць меня бросил, изменил. Меня он любил, а с другой венчается. Мама! – кричит она, не давая матери опомниться и не сознавая, что говорит, трясет ее изо всех сил. – Мама! он двоих сразу любил; слушайте, мама!
Сидевшая на скамье Иваниха Дубиха, увидев вдруг перед собой полупомешанную дочь, только к стене привалилась.
– Что за Гриць? – глухо спросила она.
– Тот, мама, что раз зимой верхом на коне здесь был. Красивый такой! В лесу мы всегда виделись, там мы любились. Лес один все знал. Гриць, мама! – и захохотала.
Старуха тяжело поднялась.
– Да? – спросила она и добавила. – Это он тебе советовал цвет папоротника искать? – И, произнеся это, усмехнулась, словно последний раз в жизни.
– Мама! – раздался на весь дом крик страшного отчаяния. – Мама!
– Ты одна у меня была, – ответила мать. – Одна в целом свете...
– Мама!
Дубиха больше не отвечала...
Тетяна упала перед ней на колени... надеялась...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Часом позже Тетяна снова в лесу.
Мчится неистово, летит, как стрела, к старой Мавре.
«Мавра! —диким стоном клокочет в ее груди голос и ищет себе выхода. – Мавра!» – и вот Тетяна уже там.
Вид девушки напугал старую цыганку, и она кинулась ее обнимать.
– Доченька, – говорит, – доченька, что у вас случилось?
– Мавра! – лишь успела крикнуть Тетяна и замерла на ее груди.
Глаза старухи зловеще блеснули.
– Он? – только спросила она, страдальчески скривив губы.
– Берет другую. Изменил мне! – простонала Тетяна и опять замерла.
– Видишь? А ты думала, доченька, – отозвалась Мавра, – что он будет тебя всегда любить?
– О Мавра, – с рыданием произнесла Тетяна. – Любил, ласкал, целовал, обещал, Мавра, еще недавно, еще недавно, здесь вот, в лесу, а теперь...
Мавра вдруг рассмеялась, точно над малым ребенком.
– Да-а? – процедила она злобно. – Ласкал, целовал?
– Ласкал, целовал... еще последний раз, наклонясь с коня, после грозы... о... так искренно...
– После грозы! – удивляется старуха. – Это был он? – И вдруг с глубокой жалостью качает головой и, будто вспомнив что-то, шепчет: «Боже, боже!» – а потом, опомнившись, отвечает твердо, с ненавистью: – Эх, знала бы ты, доченька, что кто больше ласкает, тот скорей изменяет. Когда он целует тебя, его сердце уж с тобой прощается. Кто только так не делал?
– О, о, о! Мавра! – простонала Тетяна и потом, закинув в отчаянии руки за голову, вскрикнула: – Я с ума сойду!
– Нет, доченька, не сойдешь, – успокаивала ее Мавра, – и я не сошла. Глянь, – продолжала она спокойно, – как от меня не только он, а все отреклись, бросили в лесу, как собаку какую, ребенка забрали. Не сойдешь. Я и посегодня живу, не лишившись ума, одна на всем свете, на всю гору, на весь лес, а все из-за этих ласк. И я не спятила. Га-й, га-й! – даже запела она по своей привычке, покачав головой. – Не сойдешь.
– А я сойду с ума, Мавра, – твердила глухим голосом Тетяна. – Я сойду с ума, я не в силах перенести. Что делать, Мавра?
Мавра пожимает беспомощно плечами, но, подумав с минуту, говорит:
– Я пойду к нему и сама у него спрошу. Разузнаю, правда ли это, кто это тебе сказал! Откуда ты все это знаешь?
– Какой-то старый цыган, которого я по дороге к тебе встретила в лесу, все сказал. Он не лгал, – и рассказала Мавре о своей встрече со стариком Андронати.
– А он откуда знал? – спросила, чрезвычайно заинтересовавшись, Мавра.
– Невеста Гриця сама мне через него передавала.
Старая цыганка произнесла проклятие, но тут же, успокоившись, добавила:
– Молчи, доченька, молчи; я туда пойду, обо всем разузнаю, сообщу тебе правду. Молчи, не мучайся. Но знай, коли это правда, им добра не будет. Ни ему, ни ей. Я для тебя ровно мать, а где мать проклянет, там не будет счастья.
Тетяна молчала и больше не шевелилась.
– Я попытаюсь к тебе опять его приворожить, – произнесла после некоторого раздумья Мавра успокоительным тоном.
От этих слов старухи Тетяна дернулась, будто змеей каленная, и в порыве оскорбленной гордости и презрения с такой силой оттолкнула от себя Мавру, как недавно Андронати, что та упала на лавку.
– Не смей! – воскликнула она, выпрямившись во весь свой стройный девичий рост, и высоко подняла брови. – Я не обманываю, – произнесла она угасшим голосом, – двоих я не любила. Не смей! Я его верно любила, – продолжала она побледневшими губами, – его одного; он мне изменил, так зачем его возвращать? Ты не посмеешь!
– Вот и получай за свою верность, – раздраженным тоном защищалась обиженная Мавра
– И получаю, – ответила твердо Тетяна, с трудом переводя дух от волнения, и на миг умолкла.
– Он женится и будет первым хозяином на все село, а ты?
Тетяна промолчала, но с каждой минутой бледнела все больше.
– Он женится, будет первым хозяином на все село – а ты? – повторила Мавра все еще раздраженным тоном.
Тетяна взглянула на Мавру. Боже, какие у нее были глаза! Какой это был взгляд... просил, молил, потом она ответила.
– Буду Тетяной – кем же еще мне быть? – и замолчала, точно каменная.
Мавра не поняла ее.
– А что ему сделаешь?
– А ты что сделала, Мавра? – почти прошипела Тетяна, поднимая высоко свои черные брови.
Мавра сперва промолчала, потом испустила проклятие и, наконец, сказала:
– Я покорилась судьбе, поддалась ей и вот доживаю жизнь. Что было делать?
Тетяна взглянула на нее почти безумными глазами.
– Ты, Мавра, – сказала она твердо, – ты покорилась. Могла вынести.
– А ты, доченька, что сделаешь? Он тебя уж не возьмет.
– Он меня не возьмет. Никогда не возьмет, – отозвалась девушка, однако уже каким-то чужим голосом.
– Пропало твое счастье... пропала твоя доля, – начала снова жалобно Мавра и закачала головой по своей привычке.
– Ишь ты! – ответила на это вдруг девушка и, взглянув на Мавру странно загоревшимся взглядом, быстро вышла из хаты...
Подумав с минуту, Мавра выбежала за ней.
– Приходи через два дня опять, – крикнула она. – Я пойду завтра разузнаю и расскажу тебе всю правду. Приходи, говорю, опять...
Тетяна оглянулась, но не ответила. Она быстрыми, неровными шагами спускалась по белой тропинке и вскоре исчезла из глаз старухи...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Вернувшись к себе, Мавра ударила себя кулаком по голове. «Это он, тот самый Гриць, царевич мой – это он! Он, который постоянно, по словам Тетяны, на вороном коне ездил, и ко мне он тоже на нем приезжал. Он из Третивки, вон оттуда, за Чабаницей. Ой, господи, – убивалась она. – Где была моя голова, когда он был у меня? Я ему ворожила и не догадалась, что это он? Тетянин! Где была моя голова! Точно голубки, ворковали они в лесу, может и неподалеку от меня, а я не уберегла. Тетяна, сердце мое! – громко простонала она. – Тетяна моя, сердце мое, что теперь с тобой будет? Ты, я вижу, не Мавра, ты, я вижу, не перенесешь этого. Тебя уже сейчас горе оглушило; господи, смилуйся над ней!»
– Чего ты сызмальства не имела? – продолжала она. – Все, что ни пожелаешь, было у тебя. Всегда было так, как ты хотела, а теперь... – от отчаяния и от жалости к девушке Мавра хваталась за голову, но тут же приходила в себя. Нет, она пойдет к нему. Завтра. Скоро рассветет, и пока солнце взойдет, она уже будет у него. Теперь она знает все. Упадет ему в ноги и от всей души попросит: «Сыночек, царевич мой прекрасный, буду умолять тебя. Не губи Тетяну. Я ее вынянчила. Я ее выпестовала – не по душе тебе? Не по душе рост, не по душе брови, не по душе сердце? Сыночек мой, не губи!»
Может, послушает.
Пробродила Тетяна два дня и две ночи; почти не ложилась. Не ела и не пила, все чего-то ждала, ходила точно во сне, ничего не видела и не слышала, – и все по лесу, по белой тропе. То там останавливалась, где он ее обнимал, то там оглядывала все вокруг, где он ее ожидал, то вон там по-прежнему кричала: «Я тут!» – и все это без отдыха, все – точно в горячке, пока не выбилась из сил, пока не произошла с ней тяжелая перемена.
Старая мать не удерживает ее, знает: больной душе нужен теперь покой. Пусть сначала сама со своим горем справится. А потом – все в руках господа.
В лесу хорошо.
В лесу, как в церкви. Там и покой и господь; и выросла она там и свою боль там утратит. Мать лишь сторожит ее, как тень за нею тащится, чтобы дочь какой беды себе не причинила. Сторожит ее и молится: «Господи, исцели, господи, укрепи, да снидет на нее мир». А сама уж – словно ее подменили. За короткое время побелела, как снег. Пригнулась к земле, смерти хочет.
На третий день, после того как Тетяна вернулась из лесу, она сказала матери:
– Я иду к Мавре. Мне нужна Мавра. Я приду опять.
Мать прижала ее молча к себе и видит – у девушки голова горит, широко открытые глаза глядят куда-то вдаль, а сама она вся дрожит...
– Иди с богом, доченька, к Мавре, с богом и возвращайся, – благословила ее бедная мать, а самой тяжко было выпускать Тетяну из своих объятий. Но девушка точно только и ждала последнего слова матери, – она рванулась из ее рук и бросилась, как безумная, в лес...
– Господи, исцели, господи, укрепи – от смерти охрани... – снова прошептали материнские уста, и мать вернулась в дом.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Тетяна стоит уже у Мавры на пороге.
– Правда, Мавра? – были ее первые слова, произнесенные чужим голосом, в котором словно оборвались все доныне звучавшие в нем струны.
– Правда, доченька, правда, – отвечает Мавра, поражаясь в глубине души страшной перемене, происшедшей с девушкой. – Сама я с ним говорила. Это тот самый, что раз у меня был. Так вот, как уж сказала тебе, сама с ним говорила. – И, произнеся это, не спускает Мавра с девушки глаз.– Смеялся он, доченька, над тем, что я как раз из-за тебя на него накинулась. «Хлопцу двоих любить можно», – говорит. И он Дубивну любит. Кто бы ее не полюбил? За ее черные брови и за верное сердце. Никого в жизни он так сильно не любил, как именно ее, Туркиню. Но так уж получилось, что она вторая в очереди – должна уступить. И хоть он двоих любит, но с двумя венчаться не может. Хоть бы и хотел – так поп не обвенчает. Чего Тетяна хочет от него? Чем он тут может помочь? Бросить Настку? Настка не отступит. Страшно Настку бросать. Тетяне будет легче. Она богачка, ее другой посватает, и все будет хорошо. О ней он не беспокоится. Ему хуже. У него все время чернобровая перед глазами, нужды нет, что через неделю свадьба. Так он будет страдать до той поры, пока ее не забудет. Сами дивчата беды натворили, его полюбили, а теперь он виноват. Хватит с него, что Настка сердится, а тут еще и она начинает. Чем он горю пособит? Кабы знал чем, – пособил бы, да не знает он. Пусть она, Мавра, передаст Туркине, что через неделю у него с Насткою свадьба, но он ее любит...
– Ой, – застонала в конце рассказа Мавра и чуть не заплакала. – Мне жалко этого твоего Гриця, доченька. Жалко отчего-то и горько мне. Мне жалко тебя, потому как ты моя, но и его жалко, потому как и он чем-то мой. Господи боже, почему все это так сложилось? И такой он пригожий, и такая ты хорошая, а сложилось так фальшиво. Как раз так, как когда-то и у меня. Господи, прости, я хоть согрешила, мужу изменила, но ты... – и замолчала.
Тетяна не отвечала.
Она все еще стояла на пороге, не двигаясь с места, бледная как смерть, тяжело дыша, и ее глаза что-то упорно искали на столе. А когда Мавра, жалея ее, произнесла: «Пропало, доченька, твое счастье, пропала твоя доля!» – она, не ответив ни словом, выпорхнула из хаты, как перед тем от матери, и помчалась.
Бежит она белой тропинкой, потрясенная горем, шатается, хочет перебороть обиду в сердце – и чувствует, что не в состоянии. Поддастся ей, она ее душит. Тетяна чует только, что что-то должно случиться. С ней самой или с ним – не знает. Что-то могучее, огромное, чего еще не было, но что должно произойти для того, чтоб уничтожить зло, погубившее ее счастье. То зло, которое так велико, так страшно. Господи! – неистовствует что-то в ее уже совершенно больном мозгу. Почему оно здесь? Почему оно так сильно? И снова всплывает, все превозмогает ее первая мысль о том, что должно случиться что-то, которое уничтожило бы зло, погубившее ее счастье. Она его уничтожит. Она ясно чувствует, что убьет его. Что это в ее силах. Но как? Но что?.. Она не знает ничего... Вдруг в ее голове, начинает опять все путаться. «Кто виноват? – спрашивает она себя. – Гриць? Нет, Гриць не виноват. Он ее любит, вот и Мавре сказал, что любит. Настка виновата? Нет. И Настка не виновата. И у Настки счастья нет. Ее Гриць не так любит. – Внезапно Тетяна останавливается. – А может, и любит? О, любит, любит! – кричит что-то кровавым криком в ее душе, превозмогает, заглушает все. – Любит! Иначе бы не женился. Любит!» – И она заливается страшным, безумным смехом...
Потом к ней снова возвращается, снова выплывает прежняя мысль. «Гриць виноват? Нет, Гриць не виноват. Ей сердце подсказывает, что Гриць не виноват. Здесь что-то другое. Здесь виновато то зло, что в нем скрывается и его останавливает. Зло!!! Оно виновато, его надо убить. Она его убьет. Она... – Вдруг застыла как вкопанная, закинула руки за голову и смотрит блуждающим взглядом на лес, на верхушки деревьев... – Кто ей скажет, как ей к этому злу добраться? – промелькнуло в ее мозгу. – Кто скажет? Никто. Ведь никто не знает. Может, она сама. Ага!! – вдруг откликается что-то в ней. Она уже знает. Цвет папоротника ей скажет. Цвет папоротника! Она найдет цвет папоротника, и он сам ей все скажет, так, чтобы никто не знал, никто не слышал. Скажет. Кто найдет цвет папоротника, говорил ей однажды Гриць, тот все на свете узнает и свое счастье найдет. Вот и она будет знать. Знать, как добраться до зла, как его убить. Она его убьет, – бушует в ее мозгу, – чтоб его нигде не было, ни в одном уголке на свете. Ни в ней, ни в Грице, ни в Настке... Нигде чтоб не было. Тогда будет хорошо. Но скорей, скорей, надо... идти... скорей... чтобы не было поздно...» – И с того самого места, где стояла, резко повернулась и помчалась в лесную глубь...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Тетяна молчала и так же молча вылетела из хаты, не удостоив Мавру ни одним взглядом. Нехорошо стало у Мавры на душе от этого молчания девушки. «Что смыкает ей уста?» – спрашивает она себя угрюмо. И ей страшно за девушку. Тетяна за этот короткий срок похудела, побледнела, глаза горят, сверкают странным блеском, а потом... Что еще потом будет? Чтоб на нее, не дай боже, тяжкая хворь не напала. Или... или... что еще хуже... даже страшно подумать – чтоб ума не лишилась... И такое бывает.
Тетяна доныне, у матери своей, беды-горя не знала. Сызмальства имела все, чего бы ни пожелала, это впервые в жизни над ней гроза разразилась. И вот с этим самым ребенком, которого вырастила, всю душу ему отдала, так тяжко повторилась ее собственная судьба. В глуши, среди гор, в тихом лесу, куда, казалось, не могло проникнуть никакое человеческое горе, зло повторилось... «С кем пришло это зло? – задает мысленно Мавра вопрос. – Кто положил ему начало?» Да он сам, тот хлопец, который так ей мил! Только глянула на него, как ей померещился тот, из Пусты, из-за кого она погубила свою долю. Между ее судьбой и судьбой Тетяны только та разве и разница, что у нее все произошло в Пусте, а у этой – здесь, в лесах...
Не выдержала Мавра в тесной хатенке наедине со своими мыслями о собственном прошлом и о горе Тетяны – и она вышла.
Стоял чудный теплый тихий вечер.
Звезды усыпали небо, точно расцвели там, и Мавра, усевшись на пороге своей хатенки, глядела некоторое время на луну. Она, круглая, выплыла как раз напротив, над лесистой стеной соседней горы и оврагом с шумящим на его дне потоком, и будто нарочно остановилась над ее хатой.
Вокруг глубокая тишина, исполненная священной таинственности, в которой все погружается в безмолвие. Мавра сидит, смотрит, словно молится этой луне, а та, как бы озаренная отсветом раскаленных углей, неподвижно рдеет над горой. Вокруг, куда ни глянь, темные, покрытые лесом горы, которые в лунном сиянии, кажется, достигают небес и сливаются с ними.
Мавра молится луне, отдавшись всей душой молитве и Тетяниному горю. То она, то Гриць всплывают перед нею, терзают, ранят ей душу. Сердце ее разрывается на части при мысли о страшных страданиях бедной обманутой девушки, которая, сама не ведая зла и никогда не причиняя его никому, вдруг упала точно с небес в самую бездну. И все из-за него. Но, с другой стороны, в ее душе опять почему-то звучит какая-то струнка жалости к Грицю. Он сирота, как он сам ей рассказывал, без матери, без отца, подкинутый ребенок. Приемыш. Откуда он, кто он, чьих родителей? Он не знал. На завалинке у хаты принявших его хозяев в лохмотьях найден; будто бы «в цыганских», как упрекала его порой хозяйка.
Мавру, вспомнившую эти слова, точно в жар бросило. Ее ребенка взяли у нее из-под бока, а у богатых хозяев в третьем по счету селе отсюда был найден на завалинке «в цыганских лохмотьях» какой-то подкидыш.
– Господи боже! – вздыхает она и поднимает умоляюще, с безмолвной мукой руки и точно теряет разум от мысли, что... может быть... может быть... может быть, – даже крикнуло что-то в ее душе, – это ее сын! Он ведь так похож... на ее милого из Пусты, а ее ребенок белый был, господи боже, белый! Но нет, нет, это она тут от одиночества, а теперь еще и от жалости к Тетяне, совсем обезумела, сошла с ума. Ох, Тетяна... заглушило все болезненным стоном ее сердце... Жизнь Тетяны разбита. Им разбита.
Но он – виноват ли?
Порой, – рассказывал он ей, оправдываясь за свой поступок с Тетяной, – порой его куда-то так тянуло в иные края, вдаль, на край света, что, кажется, он шел бы да шел куда глаза глядят. Он выискивал какой-нибудь предлог, садился на коня и уезжал из дому, лишь бы только быть в пути, переменить место. В такую-то тоскливую, добрую или злую минуту повстречался он с Тетяной в лесу. Полюбил от всей души. Помирал по ней. Видел ее перед собой и днем и ночью, ее глаза, ее черные брови, ее красные цветы, слышал ее смех и терял рассудок. Выкрал бы ее из хаты, как вор, убежал бы навеки куда глаза глядят, если бы и она его не полюбила. А когда полюбила, то они в лесу видались, и все было хорошо. Но на Настке он обязан жениться. Таков уж он есть. Хоть убей его, а он уж таков. И что с ним поделаешь?
– Да и вы сами, матушка, – сказал он ей, – предостерегали, гадая на картах, не любить черных глаз, потому что, говорили вы, «черные с синими в пару не ложатся. Бери такие, как твои, будет твоя доля ясная». – И вот у него тоже не сложилось. Обязан Настку брать. И только одна эта Настка его близ себя удерживает, любит и прощает ему все, что бы он ни сделал. Она всегда к нему добра. Потому-то она ему и сужена, и он ее не бросит. Тетяна у своей матери единственная дочь, горя не узнает, поплачет, погрустит, а потом, после всего этого... за другого выйдет. Он о ней не беспокоится, хоть ему и жаль красивой Туркини, она ему в сердце, верно, навсегда запала. Но что из этого? Ему не суждено...
Вот что он говорил, когда она у него была, и многое другое.
Глядя прямо перед собой на горы, на усеянное звездами небо и на луну, она горько усмехнулась. Как ее, Мавру, никто не жалел, ни он сам, ни муж, ни родные, так и бедную Тетяну теперь и этот не жалеет. Вот что такое любовь!..
Погруженная в такие мысли, Мавра, почти не заметив этого, даже заплакала. Бог знает как перенесет свое горе бедная дивчина. А ее мать? Весь свой век молилась за своего ребенка, людям добро делала, ее самоё от смерти, от голода спасла, – и вдвоем они, словно одна мать, над дивчиной дрожали, оберегали ее, а под конец – от печали-горя уберечь не сумели. Вот ушла она сегодня, точно подстреленная, не произнеся ни слова. О чем она думала? Чем было переполнено ее сердце? Словно говорить разучилась, – так ее печаль-горе изменило.
И думает да передумывает старая Мавра о судьбе юной Тетяны и так и этак и ничего не может придумать. Дала бы любистку, паслёну Грицю, чтоб его к девушке вернуть, да ведь вон как Тетяна на нее накинулась, стоило ей об этом только заикнуться. Просто с ума сошла. Минуту разговаривает разумно, а потом... опять будто с ума сходит. Но и Гриця ей жалко... Настки, на которой он женится, она не знает, а Тетяну знает. О, ее Тетяна! Почему не подошла она ему в пару? Чем он оказался недостоин счастья соединиться с ней? Любовью не до конца? До конца! Красотой своей? Но он же красив, точно месяц на небе. Чем-нибудь другим? Она не знает. И чувствует, что не может тут чего-то понять, что-то здесь ее путает, сбивает ее с толку, выше ее понимания... Но все-таки ей жаль Гриця; хоть и нет причин, хоть она для него чужая, бедная цыганка, которую он, может, никогда больше и не вспомнит, – ей почему-то жаль Гриця, и испытывать вражду к нему она не может. Сердце не позволяет.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Было уже около полуночи, а Мавра все сидела, теряясь в догадках.
Сон не приходил к ней.
Луне, звездам молилась, погруженная в печаль. «Переживал ли кто-нибудь такую сожженную горем ночь, такой одинокий, заброшенный в глубине леса, как она?» – спрашивала себя Мавра.
Нет. Она не одинока.
Вокруг нее столетние деревья, над головой луна, а внизу, в пропасти, поток. Бежит он, шумит в священном спокойствии ночи, отражая в блеске своего текучего серебра магическое лунное сияние, а в вышине звезды...
Не одинока.
– Господи, смилуйся над нами, отпусти нам грехи наши, – прошептала Мавра, ударив себя несколько раз в грудь, и ушла в хату.
* * *
Светлица у Иванихи Дубихи слабо освещена.
Перед большой иконой пресвятой богородицы горит, мигает огонек. Иваниха Дубиха лежит полуодетая в своей постели и прислушивается; а прислушиваясь, слышит, что Тетяна, которая лежит от нее недалеко, с боку на бок переворачивается... и время от времени что-то непонятное бормочет.
– Не спишь, доченька? – спрашивает, наконец, мать, которая еще глаз не сомкнула и переживает с новой силой горе дочери, стережет ее каждое движение.
– Нет, – отвечает Тетяна и срывается с постели.
– Что это шумит, мама? – спрашивает она.
– Это же наша речка, доченька.
– Речка?
– Да. На которой наша мельница и дом стоят. Ты спи, доченька, спи. Господь с тобою. Он тебя охранит. А у твоей матери одна ты только на свете... Спи...
– Я иду, мама, я иду, – отвечает Тетяна торопливо, и вот уже стоит перед матерью, смотрит на нее чужим лихорадочным взглядом. – Я иду.
Мать пугается, почти теряет сознание от жалости и страха.
– Куда ты идешь, моя рыбка? – спрашивает мягко, вполголоса мать и осторожно берет руку дочери в свои ладони.
– Цвет папоротника искать, – отвечает девушка торопливо. – Буду все знать, говорил Гриць, все. Я иду, мама...
Мать с испугом видит перед собой только два блуждающих черных глаза на бледном исхудавшем лице.
– Не ходи сейчас, доченька, ночью, – успокаивает она, давясь слезами, – теперь полночь. Пойдешь завтра. Меня одну оставляешь?
– Завтра не полночь, – отвечает Тетяна и тут же, будто очнувшись, послушно садится около матери.
– Завтра не полночь, доченька. Завтра воскресенье.
– Воскресенье. Да, да, воскресенье, – подхватывает Тетяна и добавляет, задумавшись, вполголоса. – Мавра говорила: «В воскресенье утром», – и вдруг обрывает, словно стараясь припомнить что-то другое... А через минуту начинает снова: – В воскресенье утром...
– В воскресенье утром, – подхватывает и мать, подтверждая. – В воскресенье утром пойдешь. Вдвоем пойдем богу помолиться.
– Цвет искать, – вздрагивает Тетяна и беспокойно шарит по комнате блуждающим взглядом, ища чего-то.
– Цвет искать, – повторяет спокойно вполголоса мать и обнимает и прижимает к себе больную дочь, а глаза ее в это время заливают слезы. – Молчи, доченька, молчи. Спи, доченька, спи! – успокаивает она ее, гладит и прижимает к сердцу, как малое дитя.
– Все буду знать, – говорит нараспев, вполголоса, Тетяна и прижимается крепко, доверчиво к материнской груди, прикрыв глаза, словно ко сну. – Все... бу-ду зна-ать...
– Все будешь знать, – отвечает мать тоже вполголоса
– А раньше, чем выпадет снег, буду в твоей хате, – откликается Тетяна.
– Будешь в моей хате, – осторожно, шепотом отвечает мать, инстинктивно поняв, что дочь разговаривает с Грицем.
– Я при-и-ду! – кричит вдруг сдавленным голосом почти беззвучно Тетяна, прижавшись лицом к материнской груди. – Я приду.
– Приди, ласточка, приди, – отвечает по-прежнему шепотом мать и перестает дышать, чтобы не тревожить ее безумия, лишним движением не усилить его. – Приди!
– Я Туркиня...
– Туркиня моя гордая.
– Твоя единственная на свете...
– Моя единственная на свете...
– Твоя, – шепчет Тетяна, как засыпающий ребенок.
– Моя...
Наконец, все стихло.
Тетяна дышит неспокойно, а лицо матери бороздят все более частые, крупные, жгучие слезы...
