Текст книги "Солнце мое (СИ)"
Автор книги: Ольга Войлошникова
Соавторы: Владимир Войлошников
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)
– Наоборот, длиннее. Бабушка с дедом просили заехать, я обещал. В четыре двадцать пивоварихинский автобус.
Пивовариха – это деревня такая, под Иркутском, кто не знает.
– Интересно как у вас устроено.
– Если у курсанта родня в городе – ну, или рядом, в пригороде, можно получить увольнительную с ночевой. Если косяков нет. У меня же дядька в ИВВАИУ служит, подполковник. Соответственно, бабушка просит его, он – кого нужно. Я еду.
– А бабушка – это его мама?
– Тёща.
– Суровая?
– Не то слово. Не послушаешься – себе дороже выйдет.
Для меня такие отношения выглядели несколько странно. Наша бабушка тоже была матриарх, но её все слушались исключительно потому, что очень любили. И она любила всех. Я и слов-то таких лет до пятнадцати не знала – тёща, свекровь. Она для всех была мама.
Но выступать с подобными критическими замечаниями я сочла излишним, и просто спросила:
– Куда пойдём?
– А ты видела дом с драконом?
– Это что такое?
– Тогда пойдём смотреть.
И мы пошли – по Советской, мимо усадьбы Сукачёва, мимо старых домишек за крашеными деревянными заборами, мимо парка культуры имени отдыха, который местные активисты всё пытаются вернуть в статус Иерусалимского кладбища или хотя бы мемориального комплекса.
Свернули на одну улицу, другую, потом по каким-то закоулочкам…
Смотрели на дом с драконом – жутковатый он оказался, да и личины эти по забору странные. Говорят, какой-то местный художник наворотил, с уклоном в некий шаманизм, что ли…
Оттуда какими-то козьими тропами дошли до Юности, где мы в прошлый раз сидели, и благополучно прикончили пирожки с бутылкой купленного попутно лимонада. Болтали про всякое. Я с любопытством расспрашивала его по детство, про семью, про сестру, про бабушку с дедом – мне реально было интересно.
Потом спустились к воде и мыли руки в ледяной Ангаре. Пальцы у меня конкретно замёрзли, и Вовка грел их в своих ладонях, целуя каждый пальчик по очереди, от этого снова стало горячо. А потом как-то внезапно от согревания рук мы перешли к поцелуям, и я немножко выпала из времени.
Мы целовались на берегу, пока над нашими головами из кустов не заорали:
– Идите сюда! Здесь спуск есть к воде! – и ещё голоса в ответ.
Мы поднялись навстречу развесёлой и не вполне трезвой компании и пошли на набережную. Ели мороженое, снова болтали, прошли мимо пресловутого круга, сегодня практически пустого (большая часть тусовки, я так поняла, по воскресеньям зависала на тренировке). Догуляли до самого моего госа (госуниверситета) – до корпуса моего филологического факультета, где набережная благополучно и оканчивалась, и Вовка предложил:
– Давай, до дома провожу тебя? Два часа уже, пока туда-обратно, только-только мне времени хватит.
Расставаться так рано было жалко. И тут я вспомнила об одном важном деле и обрадовалась, что всё так здорово складывается:
– Давай лучше ещё погуляем, потом ты меня до папиного магазина проводишь, куда кактус заносили, а сам на автобус? Там же пригородные рядом останавливаются?
– Да, на соседней улице!
– Только я уже снова есть хочу. Пошли до хлебозавода? Там такие а-а-абалденные наркоманские плетёнки продаются!
Вовка поднял бровь, усмехнулся:
– Какие-какие?
– Ну, с маком. Хочу! – мы поржали и пошли.
– Деда мой много лет начальником хлебной базы был в Мегете, – поделился Вовка.
Мегет – это ещё одна деревня, между Иркутском и Ангарском.
– О! В Мегете хлеб очень вкусный, я знаю. Наши при случае всегда старались заехать купить.
Он улыбнулся:
– Только хлебная база – это не то место, где хлеб пекут. Там зерно хранят.
– Да⁈ Вот я лошарик! Кстати, а тут продуктовый какой-нибудь есть по пути? Давай молока купим в коробочке? Будем гулять и пить. И булки лопать. Булку хочу с молоком, прямо помираю!
Господи, что ж за болтливость на меня рядом с ним сваливается, а? А ещё мне нравится, как он на меня смотрит и улыбается.
Мы купили пачку молока, догуляли до хлебозавода, набрали булок и решили посидеть на Сквере, тем более что там фонтан, и радуги вокруг него – красиво… Сели в боковой аллейке, под лиственницами, налопались булок с молоком, хохотали по всякой ерунде, а потом Вовка притянул меня к себе и поцеловал так нежно, что у меня в голове закружились какие-то цветные узоры, как в калейдоскопе. Да, бывает со мной такое удивительное. И хорошо, что я сидела, потому как ноги совершенно отказывались ощущаться, как будто растворились в тёплом золоте. Странно, да?
08. ВРЕМЯ МЕЖДУ
СЕКОНД И ЗИМА
Папин паджерик стоял у входа. Пруха!
Я встала на нижнюю ступеньку ведущей в магазин лестницы и положила руки Вове на плечи. Прям распирало как в детстве заявить: «Я большая!» Правда, я и с этой ступеньки была заметно ниже него, и даже если на вторую встать… зато ему не так сильно ко мне наклоняться. Вовка аккуратно поцеловал меня в щёку. Ну, не принято у нас посреди улицы в губы целоваться. Но всё равно нежно и тепло…
– Кстати!.. – я выдернула из сумочки листочек с ручкой и написала свой домашний номер: – Держи, мало ли.
Он сложил записку в карман рубашки:
– Если всё нормально, в следующие выходные так же?
– А давай к десяти на ГЭС, до лесочка пройдёмся?
– Давай! В лес я тоже с удовольствием. Всё, я побежал.
Я посмотрела, как он заворачивает за угол и начала подниматься по длиннющей лестнице. Сколько здесь ступенек? Тридцать, наверное. Или сорок. Возвращаться к началу и пересчитывать не хотелось.
С тренерства отец ушёл где-то с год как. Дела вёл с Аллой Алексеевной на двоих, хотя всё время представлялся как «старший упаковщик тары».
Крутиться пытались они по-всякому. Начинали с обуви – про сандалии-то я уже рассказывала. Привозили и отличные итальянские сапоги. Жаль только, сплошь на высоком каблуке, а я каблук ношу разве что маленький. Высоты боюсь, ага.
И мех с дальнего востока, норок в основном, шапки шили. Хватались за всё что могли, мда.
Секондом вот занялись, наверное, с полгода как. Только расчухала я его прелесть не сразу. Обычно же секонд хенд – это самое дно, то, что продаётся на развес. В таких магазинчиках тоже можно что-то хорошее найти, но для этого нужно тонну заношенных шмоток перебрать. А отец с Аллой Алексеевной возили не дешманский, а штучный товар, качественный, с каких-то специальных распродаж. Половина вещей была и вовсе новьём, в заводской упаковке. Как-то они исхитрялись скупать у фирм с большими скидками остатки коллекций прошлых-позапрошлых годов. Для шокированной России это был почти высший пилотаж.
С этими мыслями я, наконец, преодолела лестницу и дёрнула дверь.
Внутренность помещения начала приобретать законченный вид. А посреди недооформленного разгрома сидели отец с Аллой Алексеевной и пили чай.
– На одном чае с печеньем жить – так и помереть можно! – поприветствовала я их.
– Ольгуня! – обрадовалась Алла Алексеевна. – Чай пить будешь?
Это у них прям лозунг заведения.
– Буду.
– Садись, доча! – папа налил мне кружку. – Рассказывай.
– А чего рассказывать? Хотела попросить вас, как за обувью поедете, привезти мне сапоги без каблука. Я на таких цырлах не могу, сразу ноги болеть начинают.
– У тебя? – удивилась Алла Алексеевна, имея в виду, что ноги молодые и всё такое.
– Взъём мелкий. Да я ещё очень способная по части ногу подвернуть.
– Ну, конечно, надо посмотреть, Саша! А эту зиму ты в чём ходила?
– Да в чём… В валенках…
– Ну, вот ещё! Молодая девочка, в валенках! Всё, Ольгуня, я возьму это на контроль! Тебе-то уж мы по себестоимости привезём. Если что – в рассрочку…
– Да я, наверное, сразу смогу рассчитаться. Я тут подработочку нашла.
– Какую? Бери зефирку, вкусные…
– В детском саду стены расписываем с подружкой.
– Чё платят? – поинтересовался отец.
– Не сказать, чтоб золотые горы, но на сапоги хватит точно.
Если простые сапоги, китайский ужас, стоили тыщ сто пятьдесят, поприличнее – триста, то итальянские могли и в миллион выйти. Но я-то рассчитывала, что у меня хотя бы два миллиона в саду получится, так что должно было даже остаться.
– Вот бы ты нам тут расписала, а? – мечтательно оглянулась Алла Алексеевна: – Мы бы с тобой товаром рассчитались, да, Саш? – отец, которого обычно даже самые спартанские условия устраивали, только плечами пожал.
– Нарисовать-то я могу, – я тоже оглянулась, прицениваясь к помещению новым взглядом. – А что, это вот – всё? Так и останется одна коробка?
Они воззрились на меня оба и ответили хором, но разное:
– Ну вообще-то да, мы хотели большой зал…
– А зачем нам второе помещение?..
– Ну вы даёте! – удивилась я. – А склад? Или опять в гараже слаживать, чтоб вас по второму кругу обнесли?
Нынешней зимой с ними случай произошёл, диковатый даже по меркам девяностых. Тут надо пояснить, что папа с семьёй жили в маленьком восьмиквартирном доме, на первой линии, рядом с остановкой Мухиной. Рядом под окнами стоял гараж. Кто-то просёк, что в гараж складывается товар. Подъезд подпёрли и накачали каким-то газом – никто из жильцов раньше десяти утра не проснулся. Как потом говорили – хорошо, что живы остались! А гараж обчистили в ноль. На сколько миллионов товара вынесли, я даже предполагать не буду. В том числе поэтому и не было у отца возможности нынче помочь мне ни с шубами, ни с сапогами, сами сидели с хлеба на квас…
Папа с Аллой Алексеевной воззрились друг на друга.
– Саш, правда? Чё мы не подумали, места вон сколько!
– Надо материалы тогда докупать.
– Ну докупим…
– Ладно! – папа встал. – Тогда пойду замеры сделаю.
– А что бы вы хотели, чтобы я нарисовала? – уточнила я прихлёбывая чаёк.
– Ну, не знаю… – Алла Алексеевна посомневалась, – пейзаж какой-нибудь?
– Если только стилизованный. А то будет смотреться как деревенский клуб.
– Вот только не абстракцию!
– А может декоративное что-то?
– Думаешь, будет стильно?
Я пожала плечами:
– Почему нет? Давайте я пару эскизов накидаю, что понравится – то и будем рисовать.
– Ой, слушай! Иди-ка сюда! – она подскочила и побежала в подсобку (ну, «побежала» – это я так образно, на самом деле Алла Алексеевна была дамой обширной комплекции и двигалась обычно довольно плавно).
Я заглянула следом, поскольку ме́ста, чтобы войти, практически уже не осталось. Алла Алексеевна перебирала на полочках какие-то пакетики.
– О! Вот он! – она протянула мне крошечную упаковку. На вид как джинсовое что-то. Верёвочки…
– А это что? – сквозь целлофан упаковки прощупывалось что-то твёрдое.
– Это купальник, Оля! Смотри, – она шустро распаковала вещичку. Джинсовым оказался только цвет, ткань была мягкая и очень приятная на ощупь. – Смотри, какой лифчик удобный! Обычно же такие, бесформенные, а этот на косточках, как бюстгальтер. А низ – шортиками. Глянь, шикарно как. Шортики летом и в городе носить можно, секси! М? По-моему твой размер. Померишь? Давай поменяемся…
Мы с ней совершили рокировку, и Алла Алексеевна прикрыла за мной дверь подсобки. Тут и зеркало есть, хорошо…
Лифчик и впрямь сел на меня идеально. Вот что значит, глаз намётанный. Шорты тоже подошли. Класс!
Я быстренько переоделась обратно и сложила всё как было.
– Ну как? – спросила из-за двери Алла Алексеевна.
– Отлично, – я вышла в зал. – Сколько я вам должна?
– Нисколько. Будем за декор рассчитываться, – она сделала плавный жест рукой, – вместе посчитаем. Пусть это такой мини-аванс.
– Ну, ладно. Постараюсь эскизик набросать побыстрее.
На этом мы согласились, и я пошла к отцу.
– Помочь?
– Да я уже всё записал.
– Покажи хоть, как двери будут, чтоб мне представление иметь.
Я тоже записала себе размеры и сложила листочек в сумочку.
– Ладно, попруся я, – это у нас шутка юмора такая, лингвистическая.
– Да погоди, двадцать минут – и вместе поедем, подкину тебя.
– О, ну ладно!
Я помогла помыть посуду, мы распрощались с Аллой Алексеевной, которая жила неподалёку, и полетели.
Уже в машине я завела вторую часть разговора:
– Пап, мне ж и носить зимой нечего. Куртка та такая страшная, это ж просто крандец.
– Шубу хочешь?
– Ой, не знаю. На шубу я вряд ли замахнусь. Искусственную не хочу. Сколько она продюжит – года два? А из натуральных… Если только на мутоновую.
– Может, пальто? Наши бы сшили.
В мастерской у них реально хорошие портнихи сидели, шили пальто, в том числе и зимние – это я помню.
– Сшить? – посомневалась я. – Только не бабушкинское!
– Какое захочешь – такое и сошьют!
Так-то да, но… Надо подумать, картинку нарисовать. Сколько они заломят ещё…
А, может, и сама сошью, у Аньки вон в журналах выкройки есть – с платьями справляюсь же. Наш «Зингер» даже валенки шьёт. Хотя дорогую пальтовую ткань испортить страшно, конечно.
Ладно, до зимы ещё дожить надо.
ДАЧНЫЕ ПЛАНЫ
Папа домчал меня до дома, а у подъезда Василичева нива стоит! Я быстренько распрощалась и побежала домой.
Мама открыла дверь:
– Наконец-то, гулеванка!
– Так впахиваешь тут всю неделю, как папа Карло, только в воскресенье и погулять!
– Ольга, привет! – крикнул из кухни Василич.
– Здрассьте!
Я быстренько забежала в ванную, помыть руки.
– Оля, суп наливать? – это уже бабушка.
– Чуть позже, баб. Я у отца чай пила, пока не хочу.
Вся кухня была заставлена кульками и пакетами с дачи: редиска, огурцы, всякая огородная зелень, черемша (у нас лес рядом), ведёрко с жимолостью, баночки с ревеневым вареньем. На столе в чашечке торжественно красовались первые ягодки клубники.
– Ух ты! – я уцепила пару клубничин. Сладкие-е!
– Оля, – деловито начала моя матушка, – я с четверга в отпуске, маму хочу на недельку забрать. Как раз ягода пойдёт.
– И вообще, свежий воздух, – поддакнул Василич.
– Ну, ладно. Переживу неделю-то.
– А ты с нами не хочешь?
– Да если бы я и хотела, я ж подрядилась садик разрисовывать.
– А-а-а, точно!
– Может, я останусь? – запереживала бабушка.
– Да ладно, что ж вы, всю жизнь её караулить будете? – махнул рукой Василич. – Девчонка взрослая, в институте учится…
Они ещё некоторое время спорили, но маме сильно хотелось, чтобы бабушка с ней поехала. К Саше же (старшему сыну) она ездила. А теперь у нас на даче тоже свой дом построен. Как не съездить-то⁈ По итогу они все друг друга уговорили, и бабушка, скрепя сердце, пошла заранее собирать вещички.
– Оля, укроп не забудьте посушить, – напомнила мама, и они с Василичем унеслись.
Да, укропа было щедро, два больших пакета. Я разложила его на столе в зале, где кроила – как раз поверх своих выкроек, всё равно они больше не пригодятся – и пошла рисовать эскиз для папиного магазина. Пока время есть.
* * *
Ночью мне снился Вовка. Он целовал мои замёрзшие пальцы, только платье на мне было не то, что в воскресенье. Да честно сказать, в этом сне на мне вообще никакого платья не было. От этого осознания я проснулась и уставилась в серый прямоугольник окна. Утро на подходе. Я прижала ладони к горящим щекам и подумала, что проснулась зря.
ТРУДНАЯ НЕДЕЛЯ
Понедельник и вторник вышли просто караул какие. Чуть мы с Аней не померли смертью храбрых на этой покраске… Но обе лестницы, со всеми необходимыми фендибоберами – сделали!
В среду она поехала на свою реконкисту, и я осталась одна. Сразу стало грустнее и тяжелее. Но ничего, сдюжу как-нибудь. В среду же вечером бабушка сообщила мне, что заложники из Будённовска вернулись в свои дома. Те, кто остался жив. Погибших было сильно больше сотни, а раненых – больше в разы… Господи, какой кошмар…
В четверг я проводила бабушку на дачу, обещала, что поздно возвращаться домой не буду – и решила обещание сдержать. Я упаковала зубную щётку, пасту и полотенце, достала с антресолей спальник и пошла на работу, рассудив, что ни кошек, ни собак, которые пострадают от моего решения, у меня нет. Смысл домой ходить? А душевая в каждой группе имеется.
Я зашла в группу к маминой старинной подруге, договорилась, что буду у неё ночевать.
– Если что, у нас тут и чайник есть, можешь чай кипятить, – радушно поделилась со мной Татьяна Васильевна, – а я тебе ключ оставлю, на ночь изнутри закрывайся, мало ли что.
Чайник у них в группе был новомодный, быстрый и самоотключающийся. Удобно! Надо будет домой такой же купить.
Оставшиеся для росписи зоны не были столь торными, как первые, и я зависала над ними по-стахановски, с семи и до одиннадцати-двенадцати. Ночами видела феерические картинки про эти стены, и что я снова крашу, крашу, крашу в разнообразных вариантах. Тем более, что запах краски и растворителя в саду висел неистребимо.
Суббота оказалась грустнее пятницы, потому что кормить-то меня было некому. До трёх я дотянула на чае с печеньками, а потом решила, что двух с половиной суток непрерывного трудового подвига достаточно, и пошла домой. И что-то так вдруг захотелось домашней еды, просто караул. Быстренько провела ревизию продуктов, нашла в морозилке небольшую косточку – как раз на нашу среднюю кастрюльку. Пока отмокала в ванне (спасибо комету, в ней теперь хоть сидеть можно без содрогания), сварился бульон. Настрогала обжарки, начистила картошки – наварила борща.
В пакетике лежал трёхдневный хлеб. Не плесневелый, всё нормально, но я такое уже как-то не очень. Забраковала его на сухарики, сама сходила до пятачка.
В хлебный киоск стояла небольшая очередь. Дока! В смысле, фирма такая, «Дока-хлеб». Как-то они в нашем околотке заметно потеснили хлебозавод в последнее время. Хотя, чего удивляться – хлеб у них вкусный, непривычно пышный и высокий. Выбор небольшой – белый и чуть более тёмный, вроде как второй сорт. Свежий три с половиной тысячи, вчерашний – две. Очередь, как оказалось, стояла за вчерашним, а тех, кто хотел свежего, пропускали без очереди, типа элитный клиент, мда.
Слегка почувствовала себя буржуинкой.
Купила ещё стаканчик сметаны, пришла домой, борщечка навернула со сметанкой, со свежим хлебушком – красота!
Упаковала подсохший укроп в специальные тряпочные мешочки, сложила и задвинула в угол стол, зал маханула пылесосом, а то теперь этот укроп везде.
Разложила заготовленные для папы рисунки. Получилось больше, чем я планировала, да и пусть. Зато выбирать есть из чего. Упаковала в отдельную папочку, надо будет ему завтра позвонить, может заскочит, заберёт.
Маленько ещё пописала свою книжку.
Вечер провела с пользой, одним словом.
НЕТ, НУ НАДО ЖЕ…
25 июня, воскресенье.
Проснулась я аж за полтора часа до будильника. В семь ноль-ноль! И сна, главное, ни в одном глазу. Привыкла, что ли, за эти дни в детском саду? И куда мне это время теперь пристраивать? Я ж говорила, собираюсь ровно час. Всегда. Пять минут лишних будет – всё, опоздаю!
Бухтя на чрезвычайную утреннюю бессонницу, я почапала умываться. Хотя, честно сказать, страдала я недолго. Ожидание предстоящего свидания придало мне оптимизма, и собирать барахлишко я поскакала уже гораздо бодрее. Люблю, понимаете, комфорт. Чтоб погулял – сел в тенёчке с удобством, на коврик, не опасаясь зелёных пятен на одежду наставить, а то скамеечек на Якоби точно нет. Проголодался – бутербродик какой, морсика попить и так далее. Мама мне как раз сыра, колбаски оставила.
Я напластала бутербродов, налила морса в пластиковую полторашку, а то лимонад в прошлый раз произвёл на меня очень умеренное впечатление. Нашла в шкафу маленькое пикейное покрывало. Посидеть хватит, а загорать я там всё равно не собираюсь. Ну и полотенечко небольшое сложила, руки вытереть и пару пластмассовых походных кружечек.
Ну, вот и что? Восемь часов, как я и говорила! Сейчас сто́ит хоть чем-то заняться – и всё, опоздание обеспечено.
Я потопталась в раздумьях посреди зала, нарядилась в новенькие шортики и топик – на пляж же иду. Лифчиком сегодня решила пренебречь. Получилось реально секси.
Взгляд упал на папку с эскизами для магазина. Раз уж так рано встала, пойду до папы дойду, так и так мимо. Занесу ему, кстати, набросочки, пусть смотрят, решают.
Я уж говорила, отец с семьёй жил в двухкомнатной квартире на Мухиной. И если на ГЭС идти, находилась эта квартира как раз мне по пути. Топать до туда было минут двадцать средне-бодрым ходом (или десять, если с нашей горы рысью пронестись, что я иногда проделывала). Надеюсь, как раз поймаю папу до работы. Воскресений в качестве специальных выходных у него, насколько я помню, весь последний год не было, так что они точно не спят.
Да и сложно, честно говоря, подолгу спать, когда в двухкомнатной квартире живёт шесть человек трёх разных поколений и собака в придачу.
И, судя по запахам, уже что-то вкусное готовят!
09. ВСЕ В ЛЕС!
ПАПИНО СЕМЕЙСТВО
Здесь меня всегда встречали хорошо – и Ольга Владимировна, папина жена, и её родители. Сводные братья были изрядно младше меня, Саня на шесть лет, Ваня вообще на одиннадцать, общаться нам было особо не о чем. Привет-привет.
Папа оказался дома. Удивился, что я так рано, начал за стол усаживать. Очень они хлебосольные, никогда не отобьёшься. «А, может, через силу?» – наш девиз. Шучу, конечно. Но фразочка ходовая.
Я вручила папе папку с рисунками. Он, конечно, сразу развернул. Подошла Ольга Владимировна, поинтересовалась – что это? Тоже пересмотрела варианты:
– А мне вот этот нравится! Смотри как оригинально.
Подошла баба Валя. Ей объясняли на словах, по причине почти полного отсутствия зрения. Но похвалила всё равно. Сделала строгое лицо:
– Саша, вы уж заплатите нормально, не обижайте ребёнка.
Ребёнок – это как бы я.
А дед Володя, глядя на меня сквозь толстенные плюсовые линзы очков, от чего глаза его казались огромными, чуть не во все эти очки, торжественно провозгласил:
– Ты, Оля, помни! Мы всегда тебя поддержим, не только отец – и я, и бабушка, и мачеха твоя.
На этом месте Ольга Владимировна сделала почти такие же огромные глаза:
– Я – мачеха⁈
Я удивилась не меньше, потому что мачехой никогдашеньки её не называла, по имени отчеству – да. Нормально, уважительно.
Все начали хохотать и обниматься, и всё-таки усадили меня пить чай. И я едва не просохатила время! Без пяти десять подорвалась, чуть не забыла свой пакет.
Побежала уже по лестнице, отец выглянул вслед:
– Доча! Когда заедешь?
– Ой, блин… Как с садиком рассчитаюсь – сразу к вам! Вы мне там просигнальте, какой выберете, ага? – и я понеслась.
Хорошо, тут идти пять минут. Если бодро.
НИ ДНЯ БЕЗ ПРИКЛЮЧЕНИЙ
Вовка сидел в коробу́шке остановки. В гражданке! Ну, не в военной форме, то есть. Джинсы, тёмно-серая футболка, кроссовки. Завидный жених, ты глянь!
А в руках у него…
– Ой, надо же, гранат! Какая прелесть! – я чмокнула его в щёку и вручила сумку, – Держи.
– Это что?
– Стратегическое планирование приятного отдыха. Перекус и сидушка. И гранат можно туда положить.
Мы пошли вдоль малолюдного пока пляжа. Трепались про всякое, что в голову придёт. Я время от времени кидала в воду камешки. Хотелось кидать, понимаете? А ещё хотелось скакать и хохотать, но я пока сдерживалась, на это силы воли хватало, ха. Ну ладно, почти хватало.
Вовка посмотрел на мои метательные упражнения и запустил несколько плосковатых камней блинчиками. Хвастался, конечно. Он вообще похвастаться любит, как, впрочем, большинство мужиков. В крови это у них. В чебурашках. В смысле – в генах.
Я из любопытства снова потрогала воду. Мамадалагая, как же эти люди здесь купаются??? Градусов пятнадцать, наверное. Атас двенадцать раз, прям как у Расторгуева.
Берег изгибался плавной дугой, упираясь в сопку. Здесь собственно пляж и парк кончался и переходил скорее в «лес вдоль воды».
Лесок этот состоит преимущественно из берёз – светлый, зелень яркая, прямо глянцевая. Тридцать семь лет назад это была верхушка здоровенной сопки, но теперь видимую над водой часть и сопкой-то уже не назовёшь. Скорее, пригорок. Уходя от пляжа в лесистую сторону, берег постепенно поднимается, образуя обрывчик метров пять высотой. Волна год за годом потихоньку подмывает берег, растущие на краю деревья наклоняются. Каким-то удаётся ухватиться корнями покрепче, и они растут дальше, глядясь в чистейшую Ангарскую воду. Какие-то не выдерживают такой борьбы и падают вниз. И их уносят волны. Такая вот несколько философичная размышлизма.
Мы прошлись вдоль обрыва почти до самой зимней канатной дороги. Вроде и недалеко, с километр, но… Целовались, конечно, когда народу рядом не было. Поэтому шли долго, целый час, наверное.
Потом повернули назад, забирая чуть повыше по сопке. Нашли симпатичное место, расселись на маленьком оранжевом покрывале. Красота!
Я развернула полотенце. Вот и стол, пожалста!
– Сегодня бутеры. А ножик есть, гранат почистить?
– Конеч-чно! – Вовка достал из кармана маленький складешок.
– Класс! – я передала ему хрюкт, вытащила кружки, разлила морс, развязала пакетик с бутербродами. – Я вообще предпочла бы пирожки, но вчера уже сил не было, а бабушка на дачу усвистала, новый дом инспектировать. Я из стряпни особенно перемячи люблю, ну те, кругленькие, с мясом. Прямо вкус детства. А ещё чак-чак.
– А чак-чак это что? – Вовка выложил на полотенце гранатовые дольки.
– Шарики такие из теста, маленькие как фасолинки, жареные в масле, залитые медовой карамелью. Но это больше праздничное, татарское, вместо торта. А из простой еды в детстве самое моё любимое было – жареная картошка с колбасой. Эта картошка почему-то такой вкусной казалась, вкуснее всего. Поставят перед тобой, она такая горячая, и молока дадут стакан прохладного – м-м-м… А у тебя?
Вовка ненадолго задумался.
– Ты знаешь, это, наверное, даже не просто блюдо, а… несколько ощущений сразу. Я маленький, лет пять. У деда в деревне. Бабушка ставит на стол большую тарелку с картошкой – картошка круглая такая, жёлтая, целая горка, и пар от неё идёт горячий, а рядом – горчицу в маленькой чашечке – собственного изготовления, на меду. Эта горчица такая острая, понюхаешь – слёзы ручьём потекут. Я смотрю – открывается дверь, отец заходит, а по полу морозные клубы разбегаются. И сало он кладёт на стол, солёное. А дед начинает резать – сало мороженое, режется с трудом и заворачивается такими стружками…
– Ой, как вкусно, аж слюнки побежали. Сала надо купить да посолить. С чесноком! Через месяц картошка свежая пойдёт. Молодая, с зеленью, с сальцем…
Он смотрел на меня с каким-то… удивлением что ли? А я уже мечтала, как мы наварим картохи – обязательно вместе! – достанем из морозилки солёное с чесночком, мёрзлое сало, и Вовка будет нареза́ть его тонкими закручивающимися стружками. И улыбалась.
– Какая же ты…
– Какая?
– Вкусная! – он сгрёб меня в охапку, и мы-таки завалились в траву, хохоча, а потом целуясь.
По тропинке, невидимые пока за деревьями, приближались люди. Или человек. В компании магнитофона, из которого орал Таркан (вот это «ой-нама щикадам, щикадам»). Мы сели, приняв порядочный вид. Я отряхивала с плеча прилипшие пушинки одуванчика и думала. Вот интересно мне: если люди идут так далеко – им тоже уединения хочется? Зачем тогда это орущее с собой тащат? Или типа для обозначения территории?
Компания прошла мимо.
– Так, – я убедилась, что любители турецкой музыки удалились, и вокруг больше никого нет, – ты стоишь на стрёме, а я пошла по грибы.
– Эти типа до кустиков?
– Ага. В туристической секции мы так говорили, – вечная женская проблема, простите за подробности.
– Я ещё слышал выражение «ёжикам ходил звонить».
О! про ёжиков мне даже больше понравилось!
Потом мы ещё немного посидели, прикончили свой пикник, и Вовка предложил:
– А не хочешь сходить на фехтовальную тренировку, посмотреть?
– Это которая ролевая? Ну, ты тогда рассказывал…
– Для ролевиков, и на безопасном оружии, но настоящая. В смысле – не спектакль.
– И где это?
– В лесочке у академгородка. Можно доехать или прогуляться, время ещё есть.
– Ну давай.
Любопытно же! Тем более, что место как-то внезапно перестало быть уединённым: совсем недалеко, со стороны реки, хрипло заорал ещё один кассетник. Какую-то нереально тупую попсу. И звук приближался.
– Только я тоже вон до тех кустов сгоняю, – Вовка сделал глаза, – Ты полежи минуточку.
– Ага, – ясно, не у меня одной морс дошёл.
Я улеглась на покрывало и уставилась в небо. В ярко-голубой вышине плыли прозрачные белые облака.
Нет, надо в следующий раз на такой выход туристический каремат брать, а то трава спину колет.
Звук хрипящей маломощной колонки, которую вынуждали терзаться на пределе своих возможностей, приближался. Да блин, ну как вы можете такую дрянь слушать, уши же сворачиваются?.. На уровне «я ушол – я пришол – и к тибе я падашол», фу, блин…
– О-па! Ты глянь, какая герла!
Я приподнялась на локте и прищурилась – приближались они со стороны солнца. Два спортсмена. Это кагбэ ирония такая, потому что народ всё ещё массово ходил в спортивных костюмах майд ин Чайна. Нет, другая одежда тоже уже появилась, но некоторая инерция, понимаете ли…
Спортсмены оказались неожиданно быстрыми. И при этом неприятно… пьяными что ли? Или ещё какие обдолбанными? Но нарики, когда вмажутся, они же наоборот, замедленные такие. Это даже и по анекдотам, массово появившимся в последние годы, видно. Типа про наркомана и черепах. А эти были резкие, как понос. И почему-то они решили, что в этой части леса девушка, лежащая вот как я на покрывале, просто обязана желать незамедлительно вступить с ними в короткие, но яркие экстатические отношения.
Я только и успела, что пискнуть и в сторону шарахнуться. Ближнего хлестанула по лицу покрывалом, впрочем, особо не преуспела. И что-то я вдруг так испугалась, аж до паники. Про всё забыла – что кричать надо, про Вовку… – только вот эти две рожи смрадные, которые обошли меня с двух сторон. И ещё я очень остро осознала, что мои босоножки – по траве, да по торчащим из земли берёзовым корням, да в гору – против их кроссовок не роляют.
– А ну, свалили отсюда, уроды!
– Э, ты чё такая дерзкая⁈ Ты за базар не хочешь ответить?
Я подскочила и попятилась от них спиной, забираясь вверх по горке. Блин, где все эти гуляющие, когда они так нужны?
Ближний, который с магнитофоном, наклонился поставить своё орущее чудовище, и вдруг метнулся вперёд, дёрнул меня за щиколотку, опрокидывая на спину.
Второй рванулся тоже, навалился сверху, вцепляясь своими клешнями мне в запястье, выкручивая:
– Что, сука, сильно гордая?..
Развить свою мысль он не успел. Мимо моего лица просвистела рельефная подошва сорок седьмого размера, и любитель музыки и женщин отлетел вниз по склону метра на четыре.
Вовка!
Я вжалась в землю, надеясь, что меня не затопчут. Но ракурс! Художник во мне не может умереть и пропустить такой шанс!
Магнитофонщик выдернул из кармана кастет. Видать, решил, что это стопроцентный козырь. Ну и дурак. Козырь – это умение. Помноженное на скорость! Н-на!.. Из носа у него хлестанула кровища. Так тебе и надо, тварь!
Рядом с лицом шмякнула густая кровавая капля.
Я, наконец, пришла в себя настолько, что сообразила откатиться в сторону из-под ног дерущихся парней.
Сломанного носа магнитофонщику оказалось мало. Он решил провести мощный удар ногой. Что-то такое модное, из карате, типа маваши-гери. Вовка поймал его ногу и ударил в колено. Сбоку. Прям рукой, ага. Первый раз в жизни я увидела, как человеку ломают ногу. И почти сразу – второй, потому что второй урод очухался и тоже побежал бить ногой. В одной секции они занимаются, что ли? А что более вероятно – по одним видеокассетам с Брюсом Ли тренируются.
