Текст книги "Солнце мое (СИ)"
Автор книги: Ольга Войлошникова
Соавторы: Владимир Войлошников
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)
06. БОЛЬШОЙ ВОСКРЕСНЫЙ ДЕНЬ
ПРИСТРОИТЬ РАСТЕНЬИЦЕ
И мы пошли – по улице Декабрьских событий, мимо старых слегка замусоренных фонтанов, в которых в свои мальчишеские игры играла местная шпана, вдоль трамвайных путей.
– А отец где работает? – поинтересовался Вова.
– Да магазины у них, на двоих с женщиной одной. Он вообще-то много лет тренером отработал, по классической борьбе. Союзную категорию имел, и по тренерству, и по судейству, сколько чемпионов СССР вырастил, – Вовка уважительно покивал. – А в перестройку, сам понимаешь. Зарплаты копеечные, да задержки. Парни старшие, считай, из зала прямо в криминал пошли… Кого-то из них убили. Короче, папа сказал, что не будет пацанов готовить, чтоб их потом в разборках перестреляли. И ушёл, – никого этой историей, в общем-то, было не удивить. Обычное дело. – У них так-то по городу ещё точки есть, эта ближе всего просто. Он там должен быть, ремонт перед открытием делать.
Магазин находился в древнем (как говно мамонта, да-да) кирпичном здании недалеко от рынка. Причём, на втором этаже, и чтобы попасть к ним, нужно было взобраться по довольно длинной лестнице. Зато отдельный вход!
Рядом со входом во дворе стоял папин паджерик – мицубиси паджеро, пригнанный нулёвым с Владика лично, новящий, тысяча девятьсот девяносто пятого года – здоровенный суровый джип (а вот не удивляйтесь, все внедорожники в девяностых поголовно называли словом «джип» – и джипы, и прочих фирм). Я порадовалась, что он точно здесь, и мне не придётся объясняться с малознакомыми продавщицами или хуже того – строителями.
– Я забегу, кактус отдам, подождёшь?
– Да без проблем!
Внутри магазина стоял трам-тарарам, в дальней части – белая пылища, то ли ломали там что-то, то ли отшкрябывали.
– Па-ап⁈
Он выскочил из боковой подсобки.
– О, Ольгуня! Ты по делу или как?
– По делу, – я поставила пакет на пол и распустила горлышко, – глянь, какой красавец! Имя сам придумаешь, предыдущее было неприличное.
– Догадываюсь, – усмехнулся отец.
– Оль, а что это? – из-за нагромождений барахла выплыла Алла Алексеевна, папина компаньонка.
– Это вам подгон. Я его спасла из страшного места, где его угнетали окурками. Редкий экземпляр! Цветёт шикарно, здоровенными белыми цветами.
– Да ты что⁈
– Я думаю, он великолепно украсит ваш интерьер.
– Ага… Чай пить будешь?
От чая я отказалась и выпорхнула на улицу. Парень ждёт!
ОСТРОВ ЮНОСТЬ
– Куда пойдём?
И пошли мы куда глаза глядят – от Рынка до стадиона «Труд», где тоже плескал фонтан, потом до самой набережной и шпиля. Народу тут было, как всегда, табунами. Мы постояли у бетонных перил, я увидела в камышах напротив утку с выводком утят и умилилась. А Вовка ткнул пальцем:
– Смотри, вон ещё. И вон. И вон. И вон там.
Уточек этих оказалось тут просто немеряно!
Мы повернули в сторону Юности*. Не знаю, почему не по набережной – может, там деревья гуще, а Вовке жарко, наверное, в своём парадном кителе.
*Остров такой на Ангаре,
совсем близко от набережной.
Соединён с берегом мостом.
Гуляющих здесь тоже было более чем прилично. Мы потихоньку шли по дорожке и трепались про всякое. Я ловила на себе его взгляды и немножко стеснялась. Да блин, как себя вообще люди ведут на настоящих свиданиях?
Нет, нельзя сказать, что я до сих пор дома взаперти сидела. Был у меня парень, в десятом классе ещё, ну в смысле – в одиннадцатом, если учитывать тот класс, который мы из-за реформы перескочили. Но он… как бы это сказать… по моим тогдашним меркам прям взрослый был. Мне шестнадцать – а он уже с армии пришёл. Подружили мы пару-тройку месяцев, и молодой человек мне честно сообщил, что поцелуев ему недостаточно, и надо бы, тысызыть, перейти к более плотным отношениям. Ну а я подумала, что шестнадцать лет – не тот срок, когда мне надо прям торопиться, да и в принципе мы с девчонками были твёрдо уверены, что постель должна быть после «взамужа», так правильно и прилично, и вообще.
Ну и вот, целых два года у меня никаких, даже пионерских, отношений ни с кем не было, И если честно, я начинала склоняться к мысли, что ровесники – глупые и неинтересные, и кроме того, как и где они бухали и сколько (извините) блевали, рассказать им нечего. Так что вот этот новый знакомец оказался для меня весьма занятным открытием. В свои девятнадцать где только ни успел побывать! И по походам походить. И книги он любил так же сильно, как я. И шарил в истории, причём рассказывал обо всём гораздо интереснее, чем все мои предыдущие учителя. А ещё он не курил(!!!) – как выяснилось, в прошлом году бросил на спор. При моём отвращении к табачному запаху – огромаднещий плюс!
На Юности я никогда не была – ну, так сложилось – и честно своему кавалеру об этом сообщила. И тогда он повёл меня на другую сторону острова, выходящую на открытую Ангару. А там реально было красиво! Стремительная вода, закручивающаяся множеством водоворотов.
– Надо же, какое течение!
– Ну так! Ангара же почти до самого Ангарска считается самой крупной в мире горной рекой.
– Да ты что! Я не знала.
Я переложила букетик из руки в руку, не удержалась и оторвала одну конфетку:
– Будешь?
– Не, я сладкое не очень.
Тэкс, запомним. О!
– А пирожок хочешь? Несладкий. Мне бабушка с собой сунула.
Не знаю, насколько дико это прозвучало, но не таскать же мне их весь день? Кавалера такое предложение, вроде, не очень шокировало. Он оглянулся:
– Вон лавочка. Сядем?
– Давай.
Мы уселись в тени черёмухи, я открыла свой портфельчик.
– Вот, смотри. Тебе три, мне два.
– А что так не поровну?
– Я маленькая, в меня больше не влезет. Бери.
– М-м, вкусно.
Пока мы сидели, у меня появилась возможность спокойно рассмотреть значки.
– А что это за крест?
– Памятный, ИВВАТУ. Специально для нас делали.
– А парашютик?
– За прыжки.
– Целых десять?
– На самом деле, восемнадцать. Следующая циферка двадцать должна быть.
– А-а, после определённого количества меняется?
– Ну да.
– Капец. Это жутко страшно, наверное? Или нет? Мне сложно представить, я высоты боюсь просто пипец как. Или надо сказать «глубины»?
Я поймала себя на том, что начинаю болтать. Паника, что ли? Спокойне́е, граждане, спокойне́е…
Задала пару наводящих вопросов, и стала слушать про прыжки. Интересно же. И вообще, мне же ещё статью про курсантов писать, блин! Надо всё повыспросить.
– О, Рупуже!
Напротив нашей лавочки остановились трое парней, и было в них что-то странное. Длинные волосы? У двоих – завязаны в хвосты, у третьего вообще по плечам, как у какого-нибудь принца из фэнтези. И какая-то манера держаться…
– Прелестная дева! – высокопарно взмахнул рукой «принц». – Знаешь ли ты как рискуешь, находясь в компании этого коварного и беспринципного типа?
Вова встал, и я уж подумала, что сейчас он ка-ак заедет этому принцу в торец, но вместо этого он с картинным возмущением ответил:
– Слышь, Феано́р, ты не опух? – и пожал принцу руку. И остальным тоже.
Так-так, любопытно.
Парни начали представляться. Сплошь, блин, какие-то эльфийские короли. И глазели на меня так… мне прям захотелось спрятать ноги и декольте прикрыть. Дайте мне чёрный плащ! А потом, толкаясь локтями, на задний план сознания выбрались две мыслишки. «Вот до чего мерянье ногами доводит!» и «Про королеву не забудь!»
И я подумала: ну чего я, в самом деле? Ноги, по результатам теста, отличные, вырез тоже делался не для того, чтоб по углам прятаться. Недавно девки в институте меня просветили, что́ на самом деле означает выражение «твёрдая тройка». Вот у меня в декольте та самая твердая тройка была. Тонкая талия. Попа вот немодная, выдающаяся, но, с другой стороны, я никогда и не мечтала об узких мальчишеских формах, так что грех жаловаться. В целом получалось то, что моя бабушка называла «фигуристая».
Так что я перестала тушеваться, вспомнила нашу Ленку с её королевским выражением (вот её бы сюда, уж она бы не растерялась) и начала благосклонно светить лицом. Парни распускали хвосты, как павлины, и это было даже забавно. Потом Феанор сбегал, притащил откуда-то гитару и поразил меня парой песен на натуральном эльфийском языке.
– На круг в среду не придёшь? – спросил один из этих эльфов.
– Да ну, ты что! В отпуске если только.
– А на треню?
– Не, – мотнул головой Вовка, – некогда сегодня.
И увёл меня.
КРИВЫМИ МАРШРУТАМИ
– И кто это такие? – спросила я, когда мы удалились достаточно от этой колоритной компании.
– Парни из иркутского клуба ролевых игр. С Феанором мы дружим ещё с Железногорска. Он меня в клуб и привёл.
– Ага, – нет, как бы всё понятно, но на самом деле ничего не понятно.
Вова, видимо, услышал сомнение в моём голосе и начал объяснять подробнее. Хотя, собственно, когда до меня дошёл смысл… Люди любят читать. И придумали себе играть в разные миры. Иногда в вычитанные, иногда в выдуманные. Прикольно. А круг – это место, где по выходным и по средам ролевики тусуются, тоже на набережной, в другую сторону от шпиля. А треня – тренировка, на которой все учатся правильно бить друг друга почти настоящим ролевым оружием.
Время потихоньку подкатывало к четырём вечера. Бабушкины пирожки, по моим ощущениям, растворились в недрах меня безвозвратно.
Мы вышли с Юности и свернули на одну из улочек старого деревянного города, по которой я никогда в жизни не ходила.
– Ты хотела бы попробовать, съездить на какую-нибудь игру?
– А почему бы и нет? Интересно, наверное, – я шла по высокому бордюру, и Вова придерживал меня за руку. На самом деле это даже не бордюр был, а утопленная боком в землю бетонная плита, и она поднималась всё выше и выше. – А «Рупуже» это?..
– Это моё игровое имя.
– И что оно означает?
– «Сволочь» по-литовски.
– Вот так!
– Да. Я сперва был Румата Эсторский. Но не тот, который Антон, сотрудник института экспериментальной истории, а тот, который дуэлянт, бабник и специалист по боевым верблюдам.
Я подумала, что если моя бордюрина поднимется ещё немного, Вова спокойно сможет заглянуть мне под юбку, и спрыгнула. Он подхватил меня и поставил на землю, но не торопился размыкать объятий. От него пахло тёплым мужским запахом и поверх, совсем прозрачно, – мужским шампунем. И его хотелось нюхать. Стоять рядом и вдыхать этот запах. И чувствовать его тепло. Что-то совершенно животное и первобытное в этом было.
Я поймала себя на этих мыслях и смутилась, осторожно выбралась из кольца его рук, хотя, по правде сказать, мне этого делать совершенно не хотелось. Но неприлично же? Он взял меня под локоть и повёл дальше, продолжая рассказ, как будто ничего не случилось:
– Но Румат Эсторских десятки. Я хотел такой ник, чтоб больше не повторялся, специально одного парня с Литвы спрашивал.
– «Ник» – это имя?
– Да, как в компьютерных играх.
– Да я не играю, откуда мне знать.
– А хочешь попробовать?
Я пожала плечами:
– Даже не знаю… А ты играешь?
– Да, мы с парнями скинулись, купили один на всех компьютер в казарму. Начали игры ставить на него – то не тянет, это не тянет. Давай скидываться ещё, уже на усовершенствование, – он усмехнулся и покрутил головой. – Я один раз, ты представляешь, как наигрался в… – (тут должно быть название игры, но, уж простите, бо́льшая часть названий игрушек у меня мгновенно выветривается, так что наигрался он во что-то с падающими сверху человечками), – на лекции сижу, открываю учебник – а они такие сверху: чк-чк-чк-чк… – он изобразил пальцами, как эти человечки падали на страницах открытой книги.
Потом последовала история, как он однажды ночь просидел в стрелялку и к утру начал воспринимать любой движущийся объект как враждебный персонаж игры.
– Ни фига себе…
– Ага.
Я оглянулась и поняла, что вообще не узнаю́, в каком районе мы находимся.
– А мы куда идём?
– В тёмный лес, к волкам, – страшным голосом сказал Вова.
– Да ну, перестань! Правда?
– Сейчас поднимемся в горку и выйдем как раз на Волжскую. Там и двойка ходит, и троллейбусы.
Рядом с остановкой сидела тётка с большим поварским термосом и неутомимо орала: «Чебуре-е-еки-беляши! Чебуре-е-еки-беляши!»
– Пирожок хочешь? – спросил меня Вова.
– Ой, нет! Только не эти.
– Боишься собачатины покушать?
– Или кошатины. Или ещё хуже… Короче, историю тебе расскажу. Страшную. Бабушкин отец зарабатывал на семью извозом, и однажды его на улице остановили милиционеры и пригласили понятым.
– Та-ак…
– Ну что, заводят его в частный дом, а там здоровенная мясорубка и детишки, человек пять, голенькие на лавочке сидят. И следы… предыдущей переработки людей. Дед вернулся и своих предупредил ни в коем случае пирожков у торгашей не покупать и со двора далеко не отходить. Это, конечно, давно было, в двадцатые, считай, годы, но пунктик у меня засел. Если приспичивает – лучше булочку, без всяких начинок.
– Понятно.
– О, смотри – семёрка, – к остановке подкатил троллейбус. – Поедем?
Семёрка нам подходила не очень, но до Мухиной она нас довезёт, а там до дома полтора километра всего. А двойку в выходные до морковкина заговенья можно ждать.
Мы, видать, не одни такие рассудительные оказались – заполнена семёрка была довольно плотно. Мы пристроились на задней площадке, Вова одной рукой держался за перекладину, а другой держал меня. Троллейбус иногда мотало, и он прижимал меня к себе плотнее – может быть, сильнее, чем требовалось, но у меня такая тактика принципиальных возражений не вызывала.
При этом мы успевали негромко друг с другом болтать.
– Слушай, а у тебя какой рост? – я вспомнила, что ещё с прошлого раза хотела спросить.
– Метр девяносто шесть.
Я скептически сощурилась:
– А точно девяносто шесть? Не восемьдесят?
И тут он усмехнулся и выпрямился. Ощущение получилось оглушающее, как будто человек внезапно вырос на голову.
– Так нормально?
– Вполне, – согласилась я. – Чё там наверху, какая температура?
И так нас пробило на поржать, что мы чуть не проехали свою остановку. Выскочили последними – а прямо напротив остановочного кармана киоск стоит.
– Ну, мороженое-то можно? – уточнил Вова.
– Против мороженого принципиального возражения не имею!
Мы выбрали по стаканчику и пошли дальше, куда более довольные жизнью.
Недостаток расположения Юбилейного в том, что он стоит на сопке. На самой верхушке этой сопке отстроен большой комплекс зданий областной больницы, а мой дом, я уже говорила – практически через дорогу от ограды этой самой больницы, тоже на самом верху. А значит, если идёшь пешком – с любой стороны – обязательно надо в горку чапать. А в горку я ходить не люблю.
Зато когда надо было догнать автобус (был у меня регулярный прикол в одиннадцатом классе – на полминуты на автобус опаздывать), я благополучно сбега́ла с горы по длинной-предлинной лестнице и догоняла его внизу, на третьей уже остановке. Ну и бегала я как олень, честно скажем. И поскольку на занятия в УПК* нужно было ездить раз в неделю, раз в неделю я догоняла автобус, а мои одноклассницы за меня болели изнутри, мдэ.
*Учебно-производственный комбинат,
где мы, типа,
приобретали всякие специальности.
Мы с Анной, в частности, учились
на художника-оформителя – два года!
Там и задружились.
Так-то мы из разных классов,
хоть и с одной параллели.
Но это я отвлеклась.
С Мухиной мы спускались чуть больше полукилометра под горку, а потом в полтора раза длиннее кусок – в гору, и это было куда более уныло. Но не сегодня! Вовка развлекал меня всякими ролевыми и армейскими байками, так что дорога кончилась даже слишком быстро.
Болтая, мы зашли в подъезд, поднялись на третий этаж. Нет, почти поднялись. На площадке между вторым и третьим этажом он вдруг развернул меня к себе, словно в танце. И так всё быстро получилось, я даже сообразить ничего не успела. Вот только что мы смеялись – и вот он меня целует.
Губы у него были тёплые и мягкие, язык нежно скользнул по моим губам… От колен вверх, к низу живота подкатила горячая волна, пробежала жаром, закачала, словно нахлынувшее море. И я потерялась совершенно.
Мы целовались, пока на пятом этаже не лязгнула железная дверь, и соседи не начали спускаться, громко переговариваясь между собой.
– В следующее воскресенье, – сказал Вовка, – у танка в девять тридцать.
Я глупо кивнула, чувствуя, что у меня горят щёки.
И он ушёл.
ПОСЛЕВКУСИЕ
Я совершенно деревянно поздоровалась с соседями – не поняла даже, кто это, дошла до квартиры и нажала на кнопку звонка.
Бабушка, видать, ждала меня в кухне, потому что подошла очень быстро.
– Ну что, как свидание?
– Обалдеть, – честно выдала я, сунула ей конфетный букетик, проскочила в ванную и быстренько закрылась. Включила воду и села на край ванны, опустив руку под струю.
Божечки мои, это вот что сейчас было, а? Я посмотрела на себя в зеркало. Щёки натурально горели, но это всё мелочи жизни. Что сигналило о моей непосредственной и острой реакции на этого парня – так это бугорки сосков, выпирающие сквозь ткань платья и бюстгальтер. Вот это ни фига себе… Но, Господи, как же он пахнет обалденно… От этой мысли внизу живота снова образовался жаркий сгусток. А он заметил? И что делать, если да? Я тихонько замычала и ткнулась лбом в ладони.
В дверь постучали:
– Оля, ты кушать будешь?
Я встрепенулась и села прямее:
– Да, баб! Щас в душ залезу быстренько, жарко сегодня!
Я постояла под тёплыми струями и маленько успокоилась, замоталась в полотенце и пошла переодеваться. В кухню выползла уже более-менее соображающая. Поела – и понеслась к Анне. Она в пятницу последний экзамен сдала и тоже свободна как ветер. Надо журнал отдать. И обсудить прошедший день в подробностях. Где были, что говорили, кто на кого как посмотрел. И вот это про запах, я с таким вообще первый раз столкнулась, чтоб аж отвал башки…
Девчонки – они такие. Иногда мне кажется, что у нас без таких обсуждений аналитическая функция вообще не работает…
07. ЖИЗНЬ КАК КАЛЕЙДОСКОП
ХАЛТУРА
12 июня, понедельник.
С утра позвонила мама:
– Оля, запиши номер!
Я весь вечер писала статью про иватушников, потом полночи читала очередную книгу, поэтому девять – было критически рано, и соображала я плохо. Дошла до комнаты, пока нашла ручку и бумагу, более-менее проснулась.
– И что это за номер?
– Это Альбины Константиновны.
– Это которая сейчас вместо заведующей в шестьдесят втором саду?
– Да! Позвони ей, срочно! Она тебе всё объяснит.
Мама в своей излюбленной манере отключилась прямо на полном ходу. Я тупо посмотрела на пикающую трубку и подумала, что если я умоюсь, то всем это пойдёт только на пользу. Как минимум, соображать начну.
Я включила чайник (проверить спираль!), совершила утренние процедуры (практически, извините за подробности, уснула в туалете, но треснуться лбом в дверь – это, знаете ли, бодрит), налила себе горячего чаю и набрала записанный номер. Из трубки строго сказали:
– Ясли-сад номер шестьдесят два, слушаю вас!
– Альбина Константиновна?
– Да.
– Это Ольга, Галины Николаевны дочка.
– А-а-а, Олечка! – голос сразу перестал быть официозным. – Скажи пожалуйста, ты же на художника-оформителя училась?
– Ну-у… было дело.
– Оля, у меня для тебя есть работа…
Короче, чтоб не утомлять вас пересказом: в саду сделали основательный ремонт. С обдиранием старой штукатурки, выравниванием стен и прочими процедурами. И теперь он стал равномерно бежевый. А они хотят, чтобы снова всякие картинки – центральный коридор расписать, и стены лестничных пролётов, и ещё этот угол и тот… Объём, короче, масштабный. И всё за три недели. Но не бесплатно же! На вопрос «сколько денег?» Альбина Константиновна несколько сдавленным тоном ответила, что четыре миллиона, но если получится, то может быть ещё тысяч триста-пятьсот сверху.
Ценники на оформительские и исполнительские работы мы, пока на этих художников учились, от преподавательницы примерно узнали. Понятно, что такой объём за такие деньги никто из опытных оформителей не взялся бы делать. Тем более, они теперь все дизайнеры(новомодное слово!), а это ещё дороже. Да ещё в сжатый срок. Но ведь мне на каникулах всё равно заняться особо нечем. Да и денежка нужна. Боюсь только, не успею…
– Альбина Константиновна, если точно пятьсот сверху – то можно и поработать с вами. Но по времени боюсь не успеть. Давайте я сейчас узнаю, если моя подруга сможет мне помочь, я возьмусь.
– А она тоже художница?
– Да, мы с ней вместе учились у одного преподавателя.
– Ну, хорошо.
– Я сейчас выясню и вам перезвоню.
Аня, как порядочная немка, ночами спала по расписанию, и поэтому с утра соображала гораздо быстрее меня.
– До двадцатого могу.
– А потом?
– Оля-я, ты забыла что ли? Я же говорила: со своими католиками в Новосибирск уезжаю.
Точно, Анька же католичка! И в те годы появилась у них такая штука: вывозить молодёжь типа в образовательно-общительные лагеря, названия которых я никак не могу запомнить и называю то реконкистой, то реформацией.
О! Реколлекции же!
– Ну хоть до двадцатого. А то ведь не вывезу я одна.
В итоге мы договорились встретиться в тринадцать ноль-ноль в садике, и я понеслась отдать своему институту последний долг – обещанную статью. Ломы были ужасные, но обещала же…
В деканате нежданно-негаданно столкнулась с нашей старостой, Олеськой. Олеська страшно обрадовалась и затрясла своими бумажками. Когда её ни встреть – всегда с кипой бумажек, самых разных.
– О! Привет! На ловца и зверь! Расписывайся!
Я взяла ручку и подозрительно уточнила:
– За что опять?
– Ты чё⁈ Стипендия!
Я расписалась в ведомости, и Олеська отсчитала мне четыре бумажки от тощей пачки: три по десять тысяч и одна – пять. Тридцать пять кусков.
– Держи! Повышенная!
– Ой, спасибо! Палку копчёной колбасы себе куплю, на кружки́ порежу и буду раз в день посасывать.
Олеська посмотрела на меня со значением:
– Радуйся, вчера половину группы срезали – сплошь тройбаны, теперь им и двадцать восемь не видать.
– Да ты чё?
Подробности расспросить я не успела, дверь в кабинет деканши начала тихонько открываться – оттуда кто-то выходил, и всё никак договорить не мог. Я подумала, что больше никаких ответственных заданий получать не хочу, и предпочла ускоренно скрыться в туман.
Ровно в час мы с Анной сидели в кабинете у Альбины Константиновны и обсуждали фронт работ. Договорились, что начнём мы с самой масштабной и ответственной части – со входов. Входов в садике, вообще-то, было три, но центральный, посередине длинного коридора между блоками, всегда стоял закрытым. Заходили с боковых дверей, сразу в блоки, если по карте посмотреть – с западного и восточного. В блоке два этажа. Стены лестничных клеток между ними следовало расписать, часть рисунка располагалась на скошенной поверхности, часть – на высоте, и в этом была особенная сложность. И именно с этого места мы начнём вдвоём. Сделаем до двадцатого сколько успеем – посчитают нам напополам, остальное я по мере сил буду одна колупаться.
Бонусом обещали кормить, выдать рабочие халаты и окружить практически материнской заботой. Вот вам список с образцами иллюстраций, разместить вот в таком порядке, начать можно прямо сейчас, материалы готовы, забрать у завхоза.
Вот такое я люблю! Конкретика. Хотим вот это за такую цену. И нам не париться с выбором, и клиент потом не скажет, что не то нарисовали.
Мы переглянулись.
– Ну, чё, сразу пошли?
– Да пошли!
Вот так внезапно короткая фаза безделья сменилась интенсивным созидательным трудом.
Мы нарядились в синие рабочие халаты и сразу стали похожи на Винтика и Шпунтика из сказок про Незнайку.
– Знаешь, Ань, когда детство заканчивается? – философски высказалась я, перебирая выданные нам картинки.
– Когда появляются свои дети?
– Не-ет. Когда ты понимаешь, что летом людям тоже надо работать…
И мы начали впахивать, потому что время реально поджимало. Задерживались часов до девяти – пока ещё домой идти относительно нестрашно – и сторож отмыкал для нас запертые с семи вечера ворота. Утром садик открывался тоже в семь, но мы приходили к половине девятого, иначе прибывающий сплошной поток людей грозил снести нас своим напором. Это мы во вторник поняли. Пришли к семи – ну, вплоть до самого завтрака работать решительно невозможно. Мало того, что люди непрерывно идут, а мы пол-лестницы заняли. Они ведь ещё и пытаются с вами разговаривать, советы давать, указания… Так что на следующий день мы пришли к завтраку, поели питательной манной кашки с сырными бутербродами и какао, и с бодрой душой принялись за работу.
В среду вечером я вернулась домой как раз в тот момент, когда шли вечерние новости. Бабушка стремительно как никогда открыла мне дверь и бегом вернулась в зал.
Телевизор равномерно бормотал. Баба Рая страшно ругалась.
Она вообще из тех людей, которые при виде несправедливости не тушуются, а выхватывают шашку из ножен. Это она сейчас, конечно, старенькая, а когда война началась, ей было тридцать. Дед, директор сельской школы, сразу ушёл на фронт. Она осталась одна с четырьмя малолетними детьми и практически неходячей свекровью на руках.
В посёлке почти не осталось мужчин, разве что старики.
Бабушка стала:
– директором школы,
– народным депутатом,
– председателем колхоза.
Они пахали на коровах и всё до последнего зёрнышка отдавали на фронт. Да, не голодали, потому что были большие хозяйства, но тосковали по хлебу – пекли из тёртой картошки. Вы пробовали дрожжевой хлеб из картошки? Он плотный и синий, как-то раз бабушка испекла нам, чтобы вспомнить…
Её старшему сыну, Саше, было десять лет. Дочке Заре восемь. Они ездили в лес, заготавливать на зиму дрова, потому что больше было некому…
Дед вернулся после ранения под сердце. Счастье было, что пришёл. Но война догнала его через восемь лет – поехал на обследование в Омск, на пароходе, и в дороге сердце остановилось. Саша, тот самый, первенец, который уехал учиться (тоже на учителя) пришёл встречать отца, а получил тело.
А бабушка осталась, беременная последним своим ребёнком, моей мамой. Ей было всего сорок. Ушедшему деду – сорок два.
Моя матушка была десятым ребёнком. ДЕСЯТЫМ. Каково их было всех поднять? Но это были железные люди.
Надо. Такое вот короткое слово. Надо – значит, будет.
Она дожила до глубокой старости, сохранив бодрость духа и нетерпимость к собственной слабости.
И вот теперь она страшно ругалась… и, кажется, плакала⁈
Я забежала в зал.
– Сволочи!!! Оля, ну какие же сволочи!!!
Я упала на диван рядом с ней, уставилась в экран.
Что… Что⁈ Как же так, неправда… Мозг отказывался верить. Сердце отказывалось…
Террористы взяли в заложники больше тысячи человек… Дети, женщины с новорождёнными, все подряд… Больница??? Камера выхватывала плачущих в отчаянии родственников… Как такое вообще может быть, люди…
Нет, не́люди…
Шла чеченская война, да. Это было страшно. Но чтобы вот так…
Я съела ужин, не ощущая вкуса. И во сне видела какую-то жуть…
В четверг ситуация повторилась. Весь день мы расписывали стены, вечером я застала бабушку за просмотром новостей. Она уже не так страшно ругалась, просто сердито смотрела. По телеку рассказывали, что всё по-прежнему плохо, с террористами пытаются вести переговоры… Я встала у косяка послушать новости – и вдруг как сердце заколет! Ни вдохнуть, ни выдохнуть. И не согнуться, главное! Я потихоньку, стараясь не наклоняться, дотелепалась до кухни, натрясла себе в чашку корвалола, не считая, щедро. Выпила.
Вот со школы со мной такое. Психовать нельзя.
Вроде отпустило…
Бабушка досмотрела новость и заторопилась в кухню. Посмотрела на меня внимательно. Да посмотришь тут, сидит бледная немочь, сама столбиком, в руке чашка, и корвалолом на всю кухню воняет!
– Ба, расскажешь мне, когда всё закончится. Я прямо не могу на это смотреть, что-то мне нехорошо.
– Ладно, расскажу. Есть будешь?
– Не, ужином нас накормили.
– Так время-то уже! – ну да, в садике ужин в пять часов, а сейчас уже дело к ночи.
– Не хочу, – я помотала головой, – краски нанюхалась, аппетита нет. Чаю выпью, и всё.
Я налила себе кружку, пошла в комнату и достала с полки разрозненные листочки своих записей. Спрятаться хотелось туда от этого страшного…
Это была книжка, да. Будущая. В ней была почти сказочная реальность, героиня, у которой сперва всё плохо, а потом должно стать всё хорошо. И, конечно, молодой король. И куча всяких приключений.
Я села за стол и подумала, что надо бы записать свои воскресные переживания. Нет, не просто, а применить их к своим выдуманным персонажам. Первый поцелуй и всё такое. Взяла ручку в руки…
В этом маленьком волшебном мире тоже были страшности и опасности, но они были сказочные. И обязательно кто-то приходил и спасал всех хороших. И наказывал всех плохих, да. И всё заканчивалось благополучно.
Пятница и суббота мало чем отличались от четверга, разве что вечером в субботу я залегла на часок в ванну – очень уж мне хотелось избавиться от въевшегося в руки запаха растворителя.
СМЕШЕНЬЕ ЧУВСТВ
18 июня, воскресенье.
Утро воскресенья разбудило меня запахом жареных пирожков. Бабушка шуршала в кухне.
– Оля, я тут с картошкой пожарила, возьмёшь с собой?
Пахло офигительно. Это ж во сколько она встала?
– Возьму.
А что, в прошлый раз бабушкины пирожки пришлись здорово в тему. Попить бы ещё что – вообще бы здорово было. Я поколебалась между нежеланием тащить с собой термос и стремлением к комфорту. Потом решила, что лучше уж по дороге купить бутылку лимонада и не париться.
Нарядилась сегодня в бордовое шифоновое. В Анькиных журналах «Бурда» тётки в шифоновых платьях всегда были сфотографированы с чем-то вроде нижних платьев. То, что наши мамы называли древним словом «комбинация». Но сейчас никто кроме старушек такие комбинашки уже не носил. Вообще, у девчонок даже особый шик был – носить под прозрачной блузкой лифчик другого цвета, чтоб выделялся. Я такой ультрамодницей не была, так что просто надела под низ телесное бельё. И гранатовый комплектик для красоты.
Волосы завязала в хвост (вчера не до бигудей было) и понеслась.
– Ба, я ушла!
– Иди, иди, я закрою.
Сегодня мне страшно повезло. Нет, я сперва двадцать минут куковала на остановке и думала уже топать до Мухиной, там всякого транспорта куда больше ходит, но тут подошёл сорок четвёртый, который довёз меня прямо до нужной остановки.
Вовка ждал меня у танка, так же как в прошлый раз, при параде. Сегодня обошлось без флоры и фауны, что вызвало у меня несказанное облегчение.
Я как-то не знала, как мы после прошлого раза должны… ну… встретиться, что ли… Но Вова на этот счёт, видимо, не испытывал особенных сомнений, обнял меня и поцеловал в щёчку, ближе к уху, и губами провёл слегка, так что на меня опять жаром плеснуло от коленей и вверх… И как же он пахнет, Господи, аж ноги подкашиваются. Что ж это такое вообще…
– Привет, – он достал из кармана шоколадку.
– Привет, – мне как-то удалось справиться с голосом.
– Я сегодня только до четырёх.
– Увольнение короче?
