Текст книги "Маша без медведя (СИ)"

Автор книги: Ольга Войлошникова

Соавторы: Владимир Войлошников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Но я – увы и ах. Бедная Агриппина.

БОДРЯЧКОМ…

В шесть утра после ночной воспитательницы явилась новая дама, наряженная в спортивный костюм. Я подумала, что она – тренерша или типа того, а оказалось, что это дневная классная дама, воспитательница шестнашек. А я ведь вовсе упустила из виду наличие ещё двух классов в отделении! Действительно, с чего бы одной и той же воспитательнице за всех отдуваться?

Сразу после подъёма вся спальня бросилась надевать спортивные костюмы.

– Всё просто, – просветила меня Маруся, натягивая трикотажные брюки. – На занятиях каждая дама обязательно сидит со своим классом. Вчера вот, пока Агриппина за тобой ездила, вместо неё с началки помощница приходила. В остальное время, пока отделение вместе, одна классная дама дежурит от подъёма и до сна. Каждый день меняются. И две ночных. В третьем отделении уже поспокойнее, мы считаемся уже более-менее самостоятельными, а за младшими всё время присматривают. У первого даже дополнительные няни есть.

Обуви к костюмам, между прочим, не полагалось.

– Закаливание, – слегка поморщилась Маруся, выражая своё отвращение к этой модной затее.

Екатерина (классная шестнашек, также босиком) бодро построила отделение и вывела нас в широкий коридор. Я думала, что сейчас мы пойдём в какой-нибудь спортивный зал, но всё оказалось просто и гениально. Зарядка состоялась тут же, в коридоре. Здесь было довольно свежо – похоже, только что перед нашим выходом устраивалось проветривание.

Не все упражнения были привычными, но основная часть походила на те, что использовались и в программе гертнийской школы. Минут двадцать мы скакали и разнообразно махали руками и ногами, а потом помчались умываться.

Далее – переодевание в повседневное платье с фартуком, заплетание кос и приведение в порядок своей «личной зоны». За десять минут до завтрака воспитанницы строились в ровные ряды у изножий своих кроватей, классная дама прогуливалась вдоль этих рядов, оценивая: достойно ли подготовилась каждая воспитанница. Не стоит ли отправить кого из девиц переплетаться, перестилать постель или перешивать воротнички. Со всеми этими исправлениями следовало поторопиться, в противном случае девица рисковала опоздать к принятию пищи или вовсе остаться без оного.

Сразу скажу, что так неизменно повторялось каждое утро. Если же некая из воспитанниц имела бледный либо наоборот чрезмерно румяный вид, покашливала, жаловалась на боли в животе и прочее – она незамедлительно направлялась в санчасть.

Завтрак на первый взгляд выглядел совершенно обычно: творог со сметаной и с сахаром, чай, ломтики батона горками на блюдах и несколько видов джема в вазочках. Однако по тревожным взглядам воспитанниц я поняла, что что-то не в порядке, и запросила у своей новой подруги объяснений.

– Ты что, сегодня же среда, – выразительно посмотрела на меня Маруся.

– И что?

– Извини, я забыла про твою память. Среда и пятница – постные дни. Под запретом любые животные продукты.

Мы посмотрели на творог, друг на друга, потом на прикрытое задвижкой окно раздачи. Ну, правильно. Если из работников остались трое: уборщица, судомойка и раздатчица, выбор блюд у вас будет не очень большой.

Вопрос ограничений меня немножко встревожил.

– А рыбу тоже нельзя?

– Смотря кому, и какой пост. В строгий нельзя, но по особому дозволению работающим на тяжёлых производствах, детям, больным, беременным женщинам пост вообще отменяют. Или смягчают. Скажем, разрешают сыр и молоко. В путешествиях и на войне постные дни не держат. А вот насчёт гимназисток я не уверена. В любом случае, до строгого поста ещё далеко, а на прошлой неделе рыба была и морская живность всякая – кальмары, креветки. Икру иногда подают.

Ну, это ещё жить можно.

– Выходит, сегодня кто-то разрешил?

– Получается так. Раз особый случай.

Встревожилась я не на шутку, на самом деле. Теперь вчерашняя выходка казалась мне слишком детской. Во всяком случае, можно ведь было как-то всё лучше продумать, аккуратнее сделать, просчитать последствия… Я поступила излишне импульсивно. Забыла о своих же опасениях, касающихся возможного ненужного внимания чужого недружелюбного мага…

15. ПОТРЯСЕНИЕ

ЛИТЕРАТУРА

С завтрака все расходились не отделениями, а классами. Мы под водительством Агриппины прямиком направились в свою учебную аудиторию, где нас уже ждала пожилая и довольно полная литераторша с обширным седым узлом волос. Ко мне у неё никаких вопросов не было, тема начиналась новая, и мне, как и всем остальным, оставалось только слушать.

Роман назывался «Война и мир» (занимал аж четыре книги(!), которые каждой из нас незамедлительно были выданы) и рассказывал о событиях полуторавековой давности. Кое-что из первых глав даже было прочитано по ролям (мне досталось только слушать). На первый взгляд, всё довольно путано. Имена, титулы, салоны, часть текста на французском, который я вообще не знаю, и мне приходилось беспрерывно заглядывать в сноски. Судя по интонациям, все дружно осуждали столичного хлыща Анатоля из рода Курагиных, который жаловался, что был-де прогрессивный император, Пётр Третий, собирался отменить обязательную дворянскую службу, да не успел.

В местных императорах прошедших эпох я ещё путалась, но Анатоля осуждала тоже. Что это за дворянин, который не служит своей стране? За что тогда ему дворянство и всякие привилегии? Опять же, не хочешь служить – переходи в другое сословие.

На дом было велено прочитать первых пятьдесят страниц.

ЧЕМУ ТУТ ЕЩЁ УЧАТ

Далее шли уроки: математика и логика (это вместе), физика и иностранный язык. С первыми двумя никаких проблем у меня не возникло, физика вообще показалась легкотой для начинающих, а вот иностранный… Понятно, почему девчонки Толстого с такой лёгкостью читают!

Поняв, что тут мне не светит, я плюнула на всё, прикрылась густой «тенью» и сорок пять минут конспектировала особенности применения огненной магии в условиях воздушного боя.

Зато «Закон Божий» меня поразил, хоть батюшка и был сегодня как будто погружён в какую-то не касающуюся урока проблему. Я, собственно, даже знаю, в какую – я же сама сказала кухонным работницам вызвать и директрису, и батюшку. Однако, разбираемая сегодня тема, а ещё более – то, какие энергетические потоки свивались вокруг священника, когда он забывал о земных перипетиях и концентрировался на небесном – это заставляло меня замирать от восхищения.

С другой стороны, мне также хотелось бы спросить, чем кончился вчерашний вызов. Не решились ли воровки упорствовать? Если да, то дела плохи. А если вопрос с Далилой тоже предъявили ему на рассмотрение, то проблем получается уже две.

Но – любопытству пришлось смириться. Откровенно говоря, испытывать на служителе храма свои магические приёмы я опасалась. Было у меня подозрение, что может прилететь неожиданный и неприятный ответ. Причём, не преднамеренный, а нечто вроде автоматической сигнализации. Зато я попросила у батюшки начальную книгу по обучению этому замечательному предмету. И он мне её дал! Даже две!

Одна называлась «Закон Божий для детей» и в подробностях разъясняла молитвы, описывала праздники, толковала событий Священного Писания и всяческие церковные установления. А вторая, вызвавшая у меня полный восторг – книга жизнеописания Бога, пришедшего на Землю! «Новый Завет». Видимо, был ещё и старый, но священник сказал, что этот – главнее, а самые важные части – первые четыре с дивным названием «евангелия». Книга в энергетическом плане светилась как маяк! Батюшка, когда мне её передавал, смотрел на меня странно. Но это мне сказала Маруся – потом, по дороге на обед.

Я обругала себя за то, что нужно бы лучше следить за лицом. Хотя, на самом деле, мне хотелось не обедать, а немедленно, поскорее забиться куда-нибудь в уголок и почитать…

НОВОСТИ!

К обеду по гимназии распространилась новость, что все четыре поварихи сразу заболели, и вместо них срочным порядком приглашён су-шеф графьёв Строгановых – Андрей Николаевич, человек молодой, но успевший уже ради стажировки в лучших ресторанах мира поездить по разным странам Европы, Азии и даже Южной Америки. Все, конечно, знали, что графиня Строганова начальствует над императорскими дворянскими сиропитательными заведениями, однако столь трепетной заботы никто не ожидал.

Но более всего гимназисток будоражил сам факт присутствия в гимназии мужчины. В разгар обеда повар вышел и весьма галантно, хоть и сдержанно, пожелал всем приятного аппетита, что вызвало в рядах воспитанниц и даже сотрудниц небывалую плохо скрываемую ажитацию. Мне это было до крайности непонятно. Ну, мужчина. И что? Но Маруся рассуждала с определённой холодностью восприятия, к которой я начала уже привыкать:

– Смотри сама. Б о льшая часть девочек находятся в гимназии по многу лет. Пять. Семь. Одиннадцать. Мужчин они видят в лучшем случае в выходные и то… Я бы сказала, мельком. Они живут почти исключительно в женском обществе, почти как в монастыре.

– А что, разве преподавателей-мужчин нет?

– Кроме батюшки – нет. Но батюшка, сама понимаешь, – лицо духовное, отношение к нему совсем иное. Ещё из персонала есть дворник и разнорабочий. Они стараются воспитанницам на глаза не попадаться. Шофёры – то же самое. Они… безликие, что ли? А это повар, он смотри какой живой. Громкий ещё, чисто итальянец.

Действительно, присутствие в кухне живого мужчины было как-то особенно осязаемо, время от времени из-за заслонки доносилось, как новый командир гимназической кухни разговаривает с работницами, что-то темпераментно объясняет или даже шутит, хотя за исключением пожелания приятного аппетита больше мы Андрея Николаевича в обед (как, впрочем, и в иные приёмы пищи) не видели. Этот эмоциональный голос заставлял дам розоветь и держать себя более изысканно. Расставленные рядами столы внезапно начали напоминать жёрдочки с цветными птичками, которые вдруг разом решили пригладить свои пёрышки и расправить хвостики.

Зато обед был, как полагается, постный. Великолепный рыбный суп (который все называли «уха») с янтарными капельками жирка, нежные запечённые куски красной рыбы с овощным гарниром, лимонный чай и ломтики фруктов в карамельной глазури. Понятное дело, что строгановский су-шеф готовил куда лучше гимназической поварихи, и искренние восхищённые восклицания наполнили столовый зал.

Между прочим, ни на завтраке, ни на обеде не было директрисы, и я начала втайне подозревать – уж не причастна ли она к воровству продуктов, хотя это было бы уж совсем как-то фу. Однако, к финалу обеда Надежда Генриховна стремительно вошла в зал и объявила:

– Внимание! Воспитанницы отправятся на прогулку в сопровождении горничных, а весь педагогический персонал прошу остаться для экстренного совещания.

– Как думаешь, чем дело кончится? – спросила я Марусю, когда мы вышли на улицу и удалились от остальных.

Она слегка прикусила губу и несколько шагов прошла молча, прежде чем ответить.

– Тут может быть несколько вариантов. Насколько я могу судить, вчера вечером разразился скандал. Но, скорее всего, его постараются не выпустить за стены заведения. Иначе мы бы уже видели работу ревизионной комиссии. А такое скрыть просто невозможно. Деталь вторая – графский повар. Не с улицы же он пришёл?

– Откуда он вообще взялся, я удивляюсь. Неужели Строгановы живут в Заранске?

– Не знаю, есть ли у них тут дом, а вот насчёт большого летнего поместья знаю точно. А также и о том, что в этом поместье находится знаменитая Строгановская утеплённая оранжерея с поздними розами. Самый пик цветения приходится на конец сентября – начало октября.

– А Строганова – особая любительница роз?

– Она сама нет. Однако, её подруга…

– Императрица! – догадалась я.

– Да. Анна Павловна обожает розы и не упускает случая заехать к сердечной подруге на несколько дней. Даже если она ещё не приехала – в поместье вовсю идут приготовления к приёму высочайшей гостьи.

– И сама графиня, конечно же, там.

– Именно так. Полагаю, что именно к ней и бросилась наша дорогая Надежда Генриховна, как только вопиющий факт воровства вскрылся, – Маруся снова покусала губу. – Между тем, дружба дружбой, а репутация императорской гимназии не терпит столь грязных пятен. Именно поэтому на замену оскандалившимся сотрудникам и был направлен аж целый графский су-шеф. Компенсировать по-максимуму.

– Погоди, а поварихи? Их куда? Просто выгонят, что ли?

Маруся фыркнула:

– Нет, моя дорогая, так не бывает – «выгонят»! Это тебе не пряник с лотка стянуть. Налицо факт сговора и многомесячные, если не многолетние, методические кражи. Думаю, их подробно допросили. Возможно, дважды или даже трижды – сперва здесь, затем у статс-дамы, и позже с привлечением полицейских чинов. Суд, скорее всего, проведут закрытый или даже тайный. Наказание в этом случае пропорционально нанесённому ущербу: возмещение плюс штраф.

– И большой штраф?

– До годичного жалованья. Либо принудительные работы на тот же срок. Это уже судья решает.

– Это не считая возвращения украденного?

– Да. Если виновный не в состоянии вернуть похищенное, срок принудительных работ возрастает и гашение задолженности идёт за счёт жалованья.

– А семья? – мне вдруг стало жаль этих дурочек.

Маруся заложила руки за спину и сделалась похожа на лектора:

– Тут возможны варианты. Если виновный раскаивается, сотрудничает со следствием и решительно становится на пусть исправления, он вполне может продолжать жить в семье. В этом случае выдаётся предписание о запрете покидать пределы, скажем, уезда или губернии. Далее, расписывается календарь гашения задолженности – и всё. Человек может сам устроиться, куда захочет или сможет. Однако, если наступает просрочка платежа, в первый раз выносится предупреждение, а во второй – уже предписание о явке на обязательные работы. Но жить может также в семье.

– Надо же.

– Да. Вот если будет попытка покинуть границы предписанной территории проживания – тогда уж ограничения свободы. Поселения или колония.

– Ты прямо как энциклопедия!

– Два года назад я присутствовала на разбирательстве по делу о золотых приисках. Всё это растянулось на несколько месяцев, и за это время я успела стать специалистом в некоторых областях права.

– Так тебе надо на это… как эта профессия называется?.. учиться надо!

– Я думаю над профессией юриста. Есть некоторые сомнения… но этот вариант вполне возможен, да.

ЕЩЁ УДИВИТЕЛЬНОЕ

Предмет, обозначенный в среду после прогулки как «химия» оказался вовсе не химией. Во всяком случае, совсем не такой химией, как я ожидала. Полностью его называли «Химия домашнего хозяйства» и включал он кучу практических хитростей и полезностей, которым цены бы не было, если бы я не умела всё это делать магически. Сегодня, к примеру, была тема «Использование минеральных удобрений в комнатном цветоводстве». Обалдеть, конечно. Второй (связанный по смыслу, на мой взгляд) вечерний предмет назывался «домашняя экономика». Класс с вялой заинтересованностью решал задачки по расчёту заданного меню на определённое количество человек.

А я вместо этого накрылась тенью и достала выданную батюшкой книжицу. У меня было абсолютное ощущение предчувствия, что я стою на пороге тайны.

Так я два урока и просидела в «тени». После второго оторвалась от книги с чувством совершённого открытия. Вот почему мир здесь настолько полон энергией! Когда-то сюда приходил Бог. Ходил по земле, благословлял воду. Сферы небесные, да здесь всё пропитано божественной энергией!

– Маша!.. Маша!.. – я поняла, что Агриппина стоит рядом и безуспешно ко мне взывает.

– Когда это было?

– Что? – она, кажется, немного испугалась.

– Вот это? – я потрясла перед лицом книжкой. – Когда приходил Бог?

– От Рождества Христова ведётся счисление нового календаря… Маша, как вы себя чувствуете? – правда, испугалась.

– Нормально, – я поправилась: – Хорошо.

Не поверила.

– Голова не болит?

– Нет, всё хорошо, правда!

– Тогда давайте пойдём на чаепитие.

– Давайте.

Однако после чаепития Агриппина не сразу ушла домой, а всё-таки сопроводила меня к докторше.

ВРАЧИ ТЕЛЕСНЫЕ И ДУХОВНЫЕ

Елена Игоревна, пожилая серьёзная тётя в очках, выполнила обычный местный комплекс вроде прослушивания лёгких, подсчёта пульса и заглядывания в глаз и вынесла вердикт «соматически здорова». А что касается памяти и стабильности эмоций, то для полного восстановления требуется время, душевный покой, свежий воздух, гигиена и сбалансированное питание – всё это гимназия обеспечит. А доктор будет наблюдать.

– Заходите ко мне, милочка, если вдруг почувствуете недомогание, – она посмотрела на меня добрыми глазами, огромными в линзах её стеклянных очков, – и чрезмерно в нагрузках пока не усердствуйте, ни в умственных, ни в физических.

– Хореография? – уточнила Агриппина.

– Не ст о ит. Прыжки, усиленная нагрузка на сосуды… Нет-нет, опустим. Ограничимся утренней зарядкой и прогулками.

Остаток времени, отведённый для приготовления уроков, я читала книгу про то, как Бог ходил по этому миру, и испытывала самые разные чувства. Часто – удивление и даже злость на этих… как их… фарисеев! Потом я одёргивала сама себя и напоминала, что мир другой, люди не могут ни простым зрением напрямую видеть энергию, ни ощутить её отчётливо. И вот эти некоторые сцены из книги – явно же Бог сам, своими усилиями давал людям иногда увидеть мощь энергетического потока. А в остальных случаях они переживали всё, видя в основном уже результаты.

Я закрыла книжку и сидела, уставившись на её обложку – тёмно-синяя кожа, тиснёные золотые буквы. Пару раз около меня останавливалась курсировавшая по классу классная шестнашек, но ничего не сказала.

Однако во время ужина Маруся сказала:

– Катя на тебя батюшке жаловалась.

– Из-за чего? – удивилась я.

– Из-за твоего отрешённого вида. Боится, как бы ты не впала в экзальтацию.

Я усмехнулась. Эх, ребята! Да если бы вам открылась величайшая тайна мира – так же, как мне! Немудрено тут слегка подвинуться рассудком.

Екатерина же (и её как воспитательницу можно понять) предприняла некоторые действия, и после ужина велела мне зайти в маленький храм на третьем этаже. Перед этим походом я предприняла некоторые приготовления: вынула из узелка риталидовую оправу… но одеть побоялась, уж больно в плачевном состоянии находилась застёжка. Поэтому я просто вложила её в лифчик. Зубчики кололись и царапались, зато контакт с телом получился непосредственнее некуда – если вдруг меня снова энергией захлестнёт, я хотя бы огнём искрить не буду.

Я подошла к маленькому храму (или, как ещё тут говорили: «малому приделу») и взялась за ручку двери – и тут услышала из-за двери рыдания. Плакал девчоночий голос. Потом батюшка отвечал что-то, слов было не разобрать, только бу-бу-бу. Вроде, разговор стал тише. Я отошла к ближайшему окну и уставилась на внутренний двор. Удивительно, но кое-где на спортивной площадке, поднятой на уровень второго этажа и прикрытой с четырёх сторон корпусами, виднелись жёлтые осенние листья. Ветер наносит.

Скоро, говорят, листопад войдёт в полную силу и засыплет всё. Потом листья совсем облетят, и я увижу, какова здесь поздняя осень. Судя по картинкам, сыро, холодно и неприглядно. А потом станет ещё холоднее, но сухо и бел о, зима придёт. Снежной зимы я не видела с самого детства…

Дверь малого придела скрипнула, и по коридору засеменил белый кокон. Далила. Понятно, чего она ревела. Раз прячется – значит, или Агриппина не сказала, или она ей не поверила.

Простынь ей выдали, что ли, чтоб закутываться?

Раструб обмотки смотрел чётко себе под ноги. Белый кокон дошёл до противоположного угла коридора и свернул в боковое ответвление. Агриппина, вроде, говорила, что изолятор здесь же, на этом этаже?

16. КОНФЛИКТЫ ПРИХОДЯТ И УХОДЯТ

МАЛЫЙ ПРИДЕЛ

Дверь скрипнула второй раз, от неожиданности едва не заставив меня нырнуть в «тень». На пороге стоял батюшка:

– А, Мария! Проходи.

По-моему, батюшка единственный во всей гимназии разговаривал с воспитанницами на ты. Или ему так положено?

Я вошла в храм и поняла, что с оправой возилась не зря. Здесь было много-много картин. Нет! Как это слово?.. Икон, вот! И от каждой шёл постоянный энергетический фон. Причём, с той стороны, где в сплошную стенку из икон были вделаны узорчатые золотые воротца, тянуло гораздо сильнее! Общее ощущение было приятное, но без внешнего накопителя меня бы переполнило буквально минут через десять.

Я судорожно соображала: мать моя магия! А как же это я раньше не почувствовала, что от икон такая сильная энергетика исходит? И тут до меня дошло! Я иконы когда в первый раз увидела? В больнице для душевнобольных, правильно? А там они или над окнами или довольно высоко в простенках между окнами развешаны. Я и не подумала даже, что от них поток идёт – как будто бы всё от окон, от сада, что вокруг здания, тянет.

Ах, как дивно и как странно! Вот бы сюда Баграра, да с ним всё это обсудить…

В уголке стоял маленький столик, батюшка предложил мне сесть с одной стороны, а сам сел с другой.

– Мне сказали, – обтекаемо начал он, – что чтение Евангелия произвело на тебя чрезмерное впечатление. Быть может, ты хочешь что-нибудь спросить? Или, наоборот, чем-то поделиться?

Я прикинула – хочу ли я того или другого, и как-то ничего не пришло в голову. Священник, видя моё затруднение, решил подойти к проблеме с другой стороны:

– Иногда человеку, столкнувшемуся с проблемой, сложно самостоятельно систематизировать полученные знания…

– Я понимаю. Я понимаю, но я… пока не готова спрашивать что-то конкретное. Я думаю, я перечитаю ещё раз. Первое Евангелие и остальные. И-и-и… наверное, сделаю себе пометки о тех вещах, которые мне непонятны, да? В какую-нибудь тетрадочку. И тогда уже подойду к вам.

Батюшка покивал:

– Хорошо, дочь моя. Как только у тебя возникнут вопросы – ты можешь обратиться.

Я немного удивилась такому обороту: «дочь моя» – но, наверное, так тоже принято.

ВРЕДИНА

Я вышла в пустой коридор. Червячок совести грыз. Что, если Агриппина и вправду ничего Далиле не сказала? Ну, вредная девка – так что, пожизненно быть уродкой? А шанс на исправление?

Я вздохнула и направилась в изолятор.

Дверь оказалась не заперта. Я вошла и запечатала вход, одновременно накрыв нас непроницаемым куполом – по-любому же, эта дурочка сейчас визжать будет. И Далила не подвела. Она увидела меня и вскочила:

– Ты что пришла⁈ Позлорадствовать⁈ Ведьма!!! – она выкрикивала ещё много слов, всё более бессвязных, покрываясь новыми волдырями и чирьями. Зрелище, честно скажем, не для слабонервных.

Я щёлкнула пальцами:

– Замри! – и поток воплей умолк, словно обрезанный. – Слушай меня. Тихо. Внимательно.

Над комодом висело овальное зеркало, занавешенное полотенцем, которое я стянула:

– Посмотри на себя. И заметь, что каждая – каждая! – новая злая мысль прибавляет отвратительный гнойник на твоём красивом лице. Каждая. Злая. Мысль. Уже живого места нет.

Далила начала реветь, отчётливо скрипя зубами. Ужас.

– Я могу убрать их. Я знаю особенную целебную молитву. НО ТОЛЬКО ОДИН РАЗ! – эта мысль явно дошла до адресата, потому что Далила аж перестала реветь. – Я хочу, чтоб ты услышала и поняла. Один раз. Всего один. Я уберу с твоего лица всю эту гадость, прямо сейчас. Ты хочешь?

Она вздёрнула подбородок, но в последний момент, видимо, заподозрила какой-то подвох и кивнула очень медленно.

– Но помни: только один. А несчастье твоё останется. Послушай и запомни: каждый раз, когда ты будешь думать или говорить что-то злое про кого угодно – они будут вылезать. Гнойники. И спасение только одно – искренне каяться. Тогда они могут пройти. Я тебе секрет скажу. Как захочешь на кого-то разозлиться – сразу про другое думай. Рецепты вспоминай или песенки. Стишки дурацкие. Раз-два-три-четыре-пять, вышел зайчик погулять… Примеры считай. Лишь бы не думать и не говорить про людей дурное. И уж тем более не делать. Тогда будешь чистенькая, как фарфоровая куколка.

Мы некоторое время смотрели друг на друга. Далилу, откровенно говоря, изучать было мало приятного.

– Разморозься уже. Убираем?

Она отвернулась к окну, задёрнутому ситцевыми белыми шторками, натянутыми на верёвочки. Выше верёвочек виднелись золотые, похожие на луковички, крыши с крестами. Большой храм.

– Я ведь не смогу, – глухо сказала она.

Я тоже помолчала.

– А что делать? Пробовать будешь. Исповедаться. Или ты хочешь такой остаться?

Далила сплела на груди руки и сделалась прямая и тонкая, как палка:

– Нет. Не хочу. Давай, убираем.

– Ну, садись, – я подвинула стул, чтоб он оказался напротив зеркала. – А я молиться буду. Нужно время.

Я прикрыла глаза, сосредоточилась на энергетических потоках вокруг неё, убавила до низких значений степень реакции на активирующий раздражитель – правда, что-то уж сильно получилось, надо бы мне поосторожнее с такими вещами – и начала потихоньку вкачивать её целительной энергией – на расстоянии, чтобы Далила не заподозрила истинную природу происходящего. При этом я непрерывно бормотала известные мне песенки (на гертнийском, конечно), прерываясь только для того, чтобы сделать очередной вдох. Минут через пять, в одну из таких пауз, Далила подавленно сказала:

– Ничего не получается.

– Не-не-не! Получается! Я чувствую! Смотри, сейчас начнут…

Я старалась ещё пару минут.

– Уходят! – завопила она и вскочила со стула. – Они уходят!!!

– Спокойно, процесс разгоняется…

Потом она гладила себя по щекам и снова ревела. Потом осеклась и посмотрела на меня холодно:

– Мы всё равно не будем подругами.

– Конечно, нет! – я даже слегка откинулась назад, такой дикой мне показалась эта мысль. – Просто спокойно доживём до твоего дня рождения. Спокойно. Не будем кусать и подначивать друг друга. Ты, главное, помни: переключайся на безвредное. Можешь молиться – молись. Не можешь – считалки считай.

Далила посмотрела на часы, висящие над дверью:

– Через десять минут уже смотр и отбой.

– О, спасибо! Я побежала.

Я сняла все блокировки и вышла в коридор. Дверь за мной отворилась снова:

– Маша!

– Да?

Она немного помолчала.

– Спасибо тебе.

– Пожалуйста. Надеюсь, всё будет хорошо.

ЧЕТВЕРГ

Утро четверга (если рассматривать такую его составляющую как уроки) для меня было тяжёлым. Относительно спокойно я пережила историю и пение (хотя, на пении, при попытке спеть некую сольную партию, передо мной снова лопнул стоящий на рояле стакан, такой вот конфуз).

Настоящие проблемы пошли, когда начался русский язык. Нет, с говорением у меня никаких проблем не возникало, и даже, кажется, всё выходило довольно складно. Но вот с письмом! Как хорошо, что докторша вчера сказала меня беречь! Потому что если бы меня вызвали к доске писать предложение, я бы сделала сразу восемь ошибок. Или двенадцать. Письменные правила иногда так сильно отличались от произношения, что я оказалась обескуражена совершенно!

Латынь, понятное дело, для меня была всё равно что приграничные гертнийские диалекты – чужой и совершенно неизвестный мне язык. Поэтому на латынь я плюнула, навела густую «тень», достала оправу, а то, честное слово, неудобно её в лифчике носить – это же ужас какой-то!.. А оправа мне край как нужна. Если мы в субботу пойдём в большой храм, там внутри такой мощный фон должен быть, почти как от той реки.

За сорок пять минут я успела немножко подправить и укрепить застёжку, но, к моему глубочайшему сожалению, для нормального надевания она всё ещё была непригодна. Я пожалела, что латыни был всего один урок, может, за два что-то путное и получилось бы.

Если честно, я так углубилась в работу, что практически прозевала конец урока, даже звонок не услышала. Вот была бы незадача, если бы меня в пустом кабинете закрыли! Но, к моему счастью, девчонки начали так шумно и суетливо собираться, что я невольно отвлеклась от своих занятий и увидела, что все выходят из класса.

А торопились они, потому что за пятнадцать минут следовало вернуться в спальню, быстро переодеться и явиться на хореографию.

Вот эта хореография стала с а мой вишенкой на сегодняшнем торте.

СИДЕТЬ БЫ ДА МОЛЧАТЬ, ТАК ВЕДЬ НЕТ…

Как вы помните, вчерашняя беседа с докторшей освободила меня от необходимости участия, но, как оказалось – не от присутствия. Да и посмотреть было любопытно. Девицы быстро переоблачились в эластичные чёрные купальники, с закрытыми до кистей рукавами и подобием длинных шортиков снизу. Поверх полагались чёрные газовые юбки, довольно длинные, доходящие до середины колена. Основная часть класса выглядела довольно изящно, но некоторые, к примеру, Анечка – рослая и дородная – производила в этаком виде совершенно убийственное впечатление.

Хореографический класс был снабжён большими, в половину высоты стен, зеркалами и специальной палкой вдоль стены, на манер круглых перил, за которую полагалось держаться.

Воспитанницы построились вдоль этой палки (называют её, как оказалось, станком) и принялись выполнять команды худой и жилистой преподавательницы с гладко зализанной в шишку причёской. Выкрикивала она на языке, по звучанию сильно напоминавшем французский. Чем дальше, тем упражнения становились изощрённее. Кто вообще такое придумал? Какая извращённая фантазия была у этих людей… И, главное, как им удалось убедить остальных, что это красиво???

Я почувствовала, что Агриппина на меня смотрит, и поняла, что последний раз у меня было такое перекошенное лицо, когда я на ярмарке увидела женщину с бородой.

– Ничего не вспоминается? – осторожно спросила классная.

– Таким я точно никогда не занималась, – решительно отказалась я. – И не хочу.

Хореографша нас, видимо, услышала, потому что махнула рукой:

– Продолжайте, барышни! – и подошла поближе, как-то по-особому выставив вперёд подбородок и склонив на бок свою голову.

– И почему же, Мария, вы не хотите приобщиться к высокому искусству хореографии?

Я посмотрела на старания Анечки, которая безуспешно пыталась растопыриться должным образом, и вместо ответа спросила:

– Скажите пожалуйста, а известно, кто вообще придумал все эти… ну-у?.. – я неопределённо покрутила пальцами в сторону приседающих девиц.

– Конечно! – вскинула брови хореографша. – Первоначальное описание танцевальных позиций было составлено при дворе французского короля Людовика Четырнадцатого, именуемого также королём-Солнце.

– У него, наверное, был природный дефект суставов, у этого Людовика? – искренне полюбопытствовала я. – Или психическое заболевание. Вряд ли человеку в здравом уме придёт в голову так выворачивать себе ноги.

Девчонки у станка зафыркали, вызвав строгий взгляд Агриппины.

У преподавательницы гневно затрепетали ноздри:

– Я бы рекомендовала вам воздержаться от подобных замечаний, барышня! Непонимание высокого искусства и красоты могут выставить вас в смешном виде в обществе.