Текст книги "Маша без медведя (СИ)"

Автор книги: Ольга Войлошникова

Соавторы: Владимир Войлошников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

20. ВОТ ТАКОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ

ПОЧТИ ЧТО РОДСТВЕННИКИ…

Воскресную службу шестнадцатого сентября я почти не запомнила. Слова я всё равно мало понимаю, там по-старинному всё, но было красиво, и я с восторгом погрузилась в золотой энергетический поток.

Завтрак графский повар нам приготовил по праздничному разряду, как обычно выходил желать приятного аппетита и был встречен аплодисментами, краснел и раскланивался.

Далее всё время между завтраком и обедом в воскресенье было отведено под посещения. С некоторой точки зрения, это было даже неплохо. Я решила, что пока основная масса моих одногруппниц будет общаться с роднёй, я спокойно, вдумчиво посижу над магическими записями, не наводя усиленных мороков. Пять часов моих!

Однако, прежде всего, далеко не ко всем сразу к восьми часам пришли родственники. И хуже того, что в отличие от часов свободного времени, никто не имел права выйти в соседнее отделение или в библиотеку. Всем предписывалось находиться там, где горничные со стопроцентной вероятностью могли бы быстро их найти: либо в помещениях своего отделения, либо в одной из двух обширных гостиных на первом этаже – именно там под присмотром прогуливающихся классных дам, происходили встречи с посетителями. Цветочная гостиная предназначалась для старших отделений, плюшевая – для младших.

Большинство девочек, естественно, выбирали гостиные – это было приятным разнообразием в гимназическом существовании. В прочие дни гостиные для посещения были закрыты, а по воскресеньям можно было сидеть там под видом ожидания родных, даже если гимназистка доподлинно знала, что к ней никто не придёт. Эти комнаты были чрезвычайно просторны и обставлены куда более роскошно, чем наши жилые помещения. Тут было множество диванчиков, банкеток и столов, обставленных креслами. Здесь стоял рояль, и можно было даже помузицировать, если никому не мешаешь. А можно было прийти с книжкой и почитать или просто поглазеть в окно.

В гостиную мы сходили – Маруся провела мне обзорную экскурсию – а потом вернулись в отделение.

– Марусь, ты не обидишься, если я немного посижу над записями?

– Да нет, конечно! Ты что, решила дневник вести?

– И дневник, и воспоминания, – не вдаваясь в подробности, ответила я.

– Это наоборот прекрасно! Пиши, конечно. Я тоже кое-что своё почитаю.

Я удалилась в кабинет для уроков, и даже успела с час поработать. А потом ко мне пришли.

– Ко мне? – не очень веря услышанному, переспросила я горничную.

Я, видимо, так смотрела, что она усомнилась в верности адресата.

– Воспитанница Мария Мухина, семнадцати лет… – девушка подозрительно склонила голову.

– Это я.

– К вам пришли.

– Кто? – звучало, безусловно, тупо.

– Какой-то мужчина, – тут я удивилась ещё сильнее, и горничная поспешила меня уверить: – Солидный, в галстуке. Да вы, барышня, не бойтесь! Вы ежели сомневаетесь, мы с вами в окошечко посмотрим. Коли не захотите общаться – я выйду да и скажу, что вы недомогаете, к общению не расположены. А разговоры всё одно в гостиной, там сейчас сама завуч, Иллария Степановна дежурит. Вы, если что, сразу голос повышайте – и всё, она тут как тут.

Надо же, как у них тут…

– Ну, пойдёмте, посмотрим.

Солидный мужчина, продемонстрированный мне в окошко, оказался доктором, Павлом Валерьевичем! И вот зачем он пришёл?

– Ну что? Сказать, что занемогли? – предложила горничная.

– Да неудобно как-то. Он столько для меня сделал… Нет уж, зовите. Коротко с ним переговорю.

– Вы тогда проходите в цветочную гостиную, я приглашу.

Я прошла в гостиную и села за один из ближайших к двери столов. Стул, он, знаете ли, как-то лучше, чем диван, по-моему. В том случае, когда вы не очень рады видеть мужчину, а он хочет общаться. Мда.

Я на автомате перелистала тетрадь, в которой вела записи да с ней же и пришла. На стол выпала недавняя нарисованная мной открытка с георгинами. Ну, вот и пригодится.

Павел Валерьевич вошёл в приподнятом настроении, нарядный. Подозреваю, что для посещения он выбрал свой лучший галстук или даже купил новый. О, Господи… Пока он не бросился целовать мне руки, я схватила тетрадку и дружески предложила:

– Павел Валерьевич, присаживайтесь! Добрый день!

– Добрый, добрый! – видимо, он немного не так представлял себе начало встречи и несколько смешался, вытащил из красивого пакетика плоскую коробку, перевязанную бантом, положил на стол: – Это вам!

А я не очень хотела вести с ним длительные беседы, и поэтому сразу включила внушение:

– Павел Валерьевич! Я вам очень благодарна вам за всё! Я дарю вам открытку, нарисованную лично мной, исключительно как дружеский жест, – я раскрыла листок с георгинами, подписала: «Спасибо вам за участие, Мария» – и вложила ему в руки. – Мы с вами навсегда останемся добрыми друзьями. Мы с вами очень хорошо поговорили. А теперь вы пойдёте домой. И больше никогда не придёте сюда без особенного приглашения. Всего доброго.

– Всего доброго! – доктор живо подскочил, раскланялся, всё-таки поцеловал мне руку и ушёл – завуч успела «незаметно» придрейфовать с противоположного конца зала, когда дверь за ним уже закрылась. Посмотрела она на меня немного косо.

– Быстро ушёл ваш знакомый.

– Да. Это доктор из клиники. Я всего лишь обещала ему нарисовать открытку. Не думаю, что он ещё раз здесь появится.

Завучиха выдохнула нечто вроде скептического «мхф» и продолжила своё курсирование по гостиной.

Я вернулась в отделение, сунула коробку в шкаф, вызвав недоумевающий взгляд Маруси, и пошла дальше конспекты дописывать. Надеюсь, больше сегодня никто меня с мысли не собьёт.

РАЗМЫШЛЕНИЯ

К обеду пошёл дождь, небо сделалось низким и серым, и классные дамы напоминали включать дополнительные настенные лампы над кроватями, если кто соберётся читать или рукодельничать, чтобы воспитанницы не портили глаза. После прогулки в галерее мы с Марусей снова закрылись в своей «двухкомнатной» клетушке и решили почитать. Толстой мне сегодня вообще не пошёл. Мне нужен был кто-то, кто мог бы дешифровать все эти намёки и подкусы в диалогах, а Марусю я не хотела снова просить. Опять вспомнит о смерти отца и будет тоскливо целый час смотреть в одну страницу, не перелистывая.

Я подумала, достала «Новый Завет», нашла те особенно впечатлившие меня эпизоды, когда Бог ходил по воде и другой – когда на горе Он открыл ученикам Своё сияние… Сферы небесные! Если верить теории расслоения миров в точках бифуркации, за две тысячи лет должно было образоваться изрядное дерево миров, ответвляющихся начиная с финальной точки божественной истории, и первоначальная концентрация энергий, наполняющих мир – отражений божественных энергий – снизилась, должно быть, на несколько порядков.

Возможно, если исходить из того, что Бог изначально предполагал вернуться в этот мир и тут воплотиться, именно поэтому люди здесь менее склонны к восприятию маны? Иначе в момент Его прихода они бы просто захлебнулись. Или эта невосприимчивость – как раз следствие защитной реакции на переизбыток маны? Мать моя магия, я представляю, какая буря энергий бушевала здесь две тысячи лет назад!

Интересно, Баграр знал? И как он нашёл путь сюда? Случайно? На спор? Или, как это бывало с ним и дядькой Гроем, будучи изрядно, кхм… пьяным?

МУЗЫКАЛЬНОЕ ВОСПИТАНИЕ

Вечером третье и четвёртое отделение отправилось в оперу. Пятнашки ворчали, что будь они помладше, поехали бы со вторым отделением в кино. Я не очень припоминала, что такое кино, и поэтому не торопилась расстраиваться.

– А вы знаете, что сегодня высшее артиллерийское училище тоже в оперу идёт? – провокационно спросила Шурочка. – Мне брат говорил.

Мелкие сразу оживились и начали активно прихорашиваться.

Я, честно говоря, думала, что Шура так ехидно пошутила, но оказалось – нет. Артиллеристы-таки были. Более того, их ещё и посадили на третий ряд, а нас – на второй. Домна, когда увидела, что за креслами гимназисток сидит целый строй курсантов при полном параде, пришла в чрезвычайное волнение, захлопала крыльями и велела:

– Барышни! Никому пока не садиться! – и помчалась рысью куда-то по проходу.

Воспитанницы столпились кучкой, причём те самые пятнашки, которые хотели в кино, начали уморительно изображать из себя светских див, задирая носики и картинно отворачиваясь с видом «ах, нам всё равно, какие тут мальчики!» Парни в свою очередь изо всех сил изображали бравый вид.

Тут примчалась Домна, волоча на хвосте администраторшу, и испортила мне весь цирк.

– Это что такое? – гневным шёпотом вопросила наша воспитательница, на что администраторша всплеснула руками и ответила, что если уж благородные господа, будущие офицеры, «кажутся вам плохой компанией», то уж кого и садить-то рядом, непонятно. К тому же свободных мест больше нет, и как, дескать, госпожа воспитательница это себе представляет – поднимать зрителей с другого ряда, пересаживать? И где гарантия, что сидящие позади уже там, понравятся нам больше?

Домна немножко сдулась, потребовала, чтобы ей дали позвонить в гимназию и велела нам рассаживаться, а сама удалилась, преисполненная суровости. И пока её не было, отдельные господа курсанты не преминули представиться девушкам и даже завести светские беседы – вполне, на мой вкус, благопристойные. Их наставник, пожилой седоусый дядька, смотрел на это совершенно невозмутимо.

Мы с Марусей не торопились занимать места, и спокойно сели с краю, оставив Домне одно кресло у прохода. Дальше сидели Шура со своей подружкой Соней. Вокруг нашей небольшой компании тоже завязался разговор с интересными соседями с третьего ряда. Я, как и все, была представлена, слушала с любопытством, но в разговор особо не включалась – боялась, если честно, ляпнуть что-нибудь с точки зрения этого мира дикое. И вообще, я немного опасалась расхохотаться в голос – настолько церемонными были лица у барышень и галантных кавалеров.

Потом примчалась Домна, окинула ряд неистовым взглядом курицы, у которой коршун уносит цыплят – вот прям сразу всех – и спокойно села на своё место. Потому что ну хватит уже метаться и паниковать, достала, честное слово. А внушение через неделю без следа рассеется. Вот.

А опера была ничего такая, хоть и на итальянском языке. Всё равно красиво.

Я ХОЧУ УБЕДИТЬСЯ

Разговоров по приезде из оперы было выше крыши. И, как вы понимаете, обсуждали в основном не высокохудожественное исполнение. Маруся посмотрела на кучкующихся пятнашек, возбуждённо обменивающихся подробностями «а он…» – «а ты?» – «и что?» – покачала головой и пробормотала:

– Пойду-ка я в душ схожу, пока время позволяет…

Это, кстати мне нравилось – то, что банные процедуры не регламентируются определённым временем. В любые личные часы, пожалуйста. У меня, между прочим, тоже кое-какое дело есть, которое меня всё тревожит, а случая подходящего уж сколько дней не представляется. Далила-то так и не вернулась! И я серьёзно переживала, что накосячила с ней куда сильнее, чем думала раньше.

Я дождалась, пока Маруся удалится, задёрнула свою кабинку, накинула плотную тень и выскользнула в коридор. Нет, ходить по коридору вполне допускалось, девочки навещали сестёр в других отделениях, выходили в библиотеку или в малый храм. Но мне совсем не хотелось, чтобы кто-то видел, как я направляюсь в лазарет.

У двери в маленькую палату я замешкалась, прислушиваясь – вроде никого. Слышно было, как Далила мурлычет какую-то песенку. Я постучалась. Пение прекратилось и настороженный голос сказал:

– Войдите!

Я быстренько просочилась в палату, на ходу снимая «тень» и заперла дверь на задвижку:

– Привет! Что – опять⁈

Далила, укутанная, как тогда во время посещения малого храма, глуховато засмеялась из-под импровизированного капюшона и откинула с головы простыню.

– Нет. Это я нарочно.

– Ф-фух! А я уж думала, случилось что. А почему не вернулась в спальню?

Далила посмотрела в окно. Шторки сегодня были раздёрнуты. В сером вечернем свете глянцево блестел фонарь у левого крыла большого храма. Полуоблетевшие, мокрые от дождя клёны лаково отсвечивали красным.

– Да не хочу я. Уроки эти дурацкие. Латынь… Физика… Вот скажи, мне это зачем?

Я, в принципе, была где-то согласна с Далилой, и именно уроки физики и латыни (а также химии, иностранного и пары других) планировала отвести под собственные магические занятия. Поэтому честно сказала:

– Могу тебя понять.

– Вот и я об этом говорю. Зачем мне забивать голову, если через две недели я уеду? Агриппина вон книжек натаскала. Читаю сижу. Вяжу. Гуляю.

– Что-то я тебя не видела.

– Так я в другое время. Врачихе говорю, что я всё ещё… – Далила выразительно скривила лицо.

– М-гм. Верит?

– Верит пока, – Далила усмехнулась. – Смотреть боится. Таблеток мне выдала целую гору, мазей.

– Надеюсь, ты их не ешь?

– Нет, конечно! Кидаю в унитаз по графику.

– Ну, ладно. Пойду я тогда. Может, кому-нибудь из девчонок сказать, чтоб заглянули?

Она снова задумчиво посмотрела в окно:

– Нет, пожалуй. Начнутся опять эти разговоры… – она с досадой покачала головой, и я поняла, что Далила боится сорваться. – Ты не говори никому.

– Ладно. Пока.

Далила взяла вязание и чопорно кивнула:

– Доброй ночи.

При этом она стала так похожа на классическую матрону – добропорядочную хозяйку дома, что я даже не нашлась, что ещё сказать, и просто ушла.

В отделении моё отсутствие даже не заметили, девчонки всё ещё обсуждали поход в театр и строили планы о том, как хорошо бы, если бы этих парней как раз и пригласили на танцевальный вечер…

Маруся ещё не пришла. Я прошмыгнула к себе, включила свет и решительно взялась за томик Толстого. И не думайте, что я так легко сдалась. Кланы, роды… Ничё-ничё, я тоже почти что аристократка. Сейчас мы вас растеребим, будьте покойны…

НАКОНЕЦ-ТО ЛИНЕЙКА. ТАК СЕБЕ МЕРОПРИЯТИЕ

Понедельник, как и было обещано, начался с линейки. Все четыре отделения построились по сторонам большого гимнастического зала, вышло всё наше начальство, музыкантша включила проигрыватель, заигравший что-то очень торжественное (как оказалось, гимн Российской Империи).

Завуч Иллария Степановна ещё раз (чтоб ни у кого сомнений не возникало) объявила о некоторых новых порядках, утверждённых попечительским советом (это про танцевальные вечера, которые девочки меж собой с придыханием называли балами) и представила нам нового преподавателя по гимнастике. Точнее, преподавательницу. Видимо, изменения в порядках были весьма относительно глубинны, и пригласить мужчину вести столь деликатный предмет как гимнастика никакой возможности не представлялось.

Далее представили ещё одну преподавательницу – по танцевальным занятиям. Новую, потому что старая обиделась и ушла. Зачитали расписание. У третьего отделения дни танцевальных занятий – понедельник и четверг, с восемнадцати двадцати до девятнадцати двадцати. Посещение обязательно для всех. Это, понятное дело, чтоб никто больше не рыпался и никаких протестов не выдумывал.

Директриса Надежда Генриховна выступила масштабно, широкими мазками описывая, какие мы будем молодцы, если достойно покажем себя перед Её Величеством, и какие калоши дырявые, если нет. Нет, она-то, ясное дело, всё очень культурно разложила, только получилось у неё длинно и превыспренне, а я в одну строчку себе перевела.

В общем, слушали долго, потом разошлись по классам и с удовольствием уже сели.

– Ноги-то не казённые, – сурово сказала Анечка, и все, в общем-то, с ней согласились. И вообще, скукота сплошная слушать эти объявления, для разговоров и поинтереснее темы были. Вот вчера в театре…

21. КАК В КАЛЕЙДОСКОПЕ

ПОНЕДЕЛЬНИК. ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ТЯЖЁЛЫЙ, ХОТЯ ПОНАЧАЛУ НИЧЕГО НЕ ПРЕДВЕЩАЛО…

Уроки после линейки были как на подбор. Математика – слишком для меня простая. Поэтому я торжественно начала новую тетрадь: магия воздушных потоков. Сюда же, между прочим, включался раздел левитации, к которому я всё опасалась подступиться.

На гимнастику я не пошла (как освобождённая), попросилась в классе остаться, вроде как почитать. Иностранный тоже под тенью просидела.

Литература прошла веселее. Я с любопытством слушала, но не встревала в дискуссию, опасаясь банально сесть в лужу. Интересно, когда-нибудь я смогу вот так как остальные с лёгкостью считывать вторые и третьи планы смысла?

В обед выяснилось, что в связи с тем, что ни судомойка, ни раздатчица не справляются со сложными требованиями высокого поварского искусства, графиня Строганова отправила в помощь су-шефу Андрею Николаичу одного из графских поварят. Это так называлось – «поварёнок». На самом деле этот поварёнок оказался двух метров ростом, с чёрными подкрученными усами, в придачу обладающий густым басом. Теперь за тонкой перегородкой раздаточного окошка разговаривали двое мужчин, и весь женский коллектив, только-только начавший возвращаться в спокойную норму, снова пришёл в чрезвычайное волнение.

А мне опять хотелось реветь. Потому что бас этого поварёнка болезненно напоминал мне Баграровское: «Муша! Кушать!!!»

Два послеобеденных урока рукоделия прошли чуть ли не по-домашнему. Тут вовсю процветал индивидуальный подход. У преподавательницы имелась гора специальных журналов, из которых можно было выбрать что угодно и по своему вкусу вязать-вышивать. Я связала воротничок для себя, чтоб подшить вместо казённого.

А вечером случились танцы. Танцевальная программа повергла меня в ужас. Не в буквальном смысле, но всё же. Они оказались совсем не такие, как в Гертнии! Вот просто вообще! Агриппина, глядя на мои неуклюжие па, покачала головой:

– Совершенно очевидно, что здесь требуются самые первоначальные занятия. И что делать? – она посмотрела на новую преподавательницу, потом на класс. – До вечера всего две недели.

Староста Шура предложила:

– Мы могли бы немного помочь, объяснить Маше начальные элементы в отдельное от занятий время. Только где нам заниматься?

– Я уточню занятость танцевального зала, – обрадовалась Агриппина, – а пока можете использовать кабинет в отделении. Там достаточно широкая свободная часть вдоль окон.

Маруся серьёзно подняла руку:

– Могли бы мы немедленно отправиться в отделение? Полагаю, что продолжение занятия в текущем виде является для Маши слишком большим стрессом. Я могла бы с ней заняться прямо сейчас.

Воспитательницы переглянулись и сочли, что это будет лучшим выходом.

По дороге в отделение Маруся высказала мысль, несколько меня нервирующую:

– Маша, даже если ты потеряла память, тело должно было вспомнить привычные движения.

– Нет, – покачала я головой, – вообще ничего не отзывается. Таким танцам меня точно не учили.

– Печально. Значит, будем начинать с нуля.

Ужас.

– Марусь, а может – ну их в пень, эти танцы, а?

Подруга посмотрела на меня возмущённо:

– Да ты что⁈ Все будут танцевать, а ты – стенку подпирать, что ли? Вот ещё придумала! Нужно как минимум вальс. И не кисни, сейчас мы разберём с тобой малый квадрат, а там ноги сами собой пойдут.

Малый квадрат оказался упражнением, с помощью которого нарабатывались вальсовые шаги. Маруся разметила мне на паркете этот самый квадрат, несколько раз повторила синхронно под счёт, а потом села за фортепиано и начала наигрывать мелодию, подбадривая меня:

– Молодец! Молодец! Хорошо! И ещё! А теперь побыстрее!

После малого квадрата пошёл большой, и к ужину он у мне более-менее удавался. Я даже начала получать какое-то удовольствие от этих вальсовых шагов. Но и после ужина мне не дали спокойно посидеть.

– А теперь дорожка! – объявила Маруся и снова потащила меня в урочную комнату.

Более того, вместе с нами явилось ещё несколько энтузиасток, желающих помочь мне как можно быстрее освоить вальсирование. Они друг за другом изображали передо мной эту самую дорожку, пока у меня в глазах не начало рябить.

– Нет, дамы, стоп! – захлопала в ладоши староста Шура. – Вы её только путаете! Маша, иди сюда. Большой квадрат делаем вместе, синхронно.

Большой квадрат выходил у меня неплохо.

– А теперь то же самое, но разворачиваем его в линию. Чуть-чуть доворачивайся – и всё. Маруся, помедленнее…

Не помню, чтоб я ещё когда-то так уставала. Только когда Баграр вкладывал мне в голову умение собирать ману, мда. Мурыжили меня до тех пор, пока не явилась Агриппина и не велела всем сворачиваться и готовиться ко сну.

Спала я в этот день как убитая.

ВТОРНИК

Вторник неожиданно порадовал меня историей. А точнее – разбором всё того же неудавшегося государственного переворота, в котором так неприглядно проявил себя клан Пестелей. Кроме всего прочего, оказалось, что высочайшим императорским судом не только сами зачинщики и активные участники заговора были приговорены к обезглавливанию (как сказала историчка: «За злодеяние столь немыслимое к ним была применена казнь древняя и жестокая»), но и кланы их были принудительно пресечены. Все косвенные участники – без жалости повешены. Каждый, кто о заговоре знал и не донёс – отправлен на пожизненную каторгу, невзирая на пол, состояние и прежние заслуги. Оставшиеся единицы – рассеяны по монастырям на строгое содержание, замаливать грехи родов. Детей – кого распределили по приёмным малозначащим семьям, с полной сменой родового имени и документов, чтобы и памяти о прежних кланах не осталось, а кого из старших, так и тоже по монастырям.

– И столь суровая участь ожидает каждого, – внушительно сказала историчка, – кто затеет злоумышлять против государя нашего и его семьи.

Латынь и биологию я снова проигнорировала, занимаясь своими конспектами. Астрономию слушала тоже вполуха. А вот на русском со мной едва не случилась истерика. Стыдно, ужас. Но это был срыв. Невозможно чувствовать себя такой дурой. Я заявила Агриппине, что ничего не понимаю и требую какой-нибудь учебник для самого начального класса. Потому что писать безграмотно – ниже моего достоинства, и в сидении тумбой я не вижу никакого смысла.

Я настолько была не в себе, что классная вызвала докторшу, примчавшуюся с нюхательными солями (гадость редкостная) и успокоительными каплями. Докторица, по-моему, обрадовалась, что для неё нашлось занятие, скорее повела меня к себе в кабинет и начала выслушивать холодной слушалкой, заглядывать в глаза и стучать по коленке крошечным молоточком.

А перед обедом мне представили старосту восемнашек, Дусю. Дуся углублённо занималась по программе русской словесности как будущая учительница, и меня подключили к ней подтянуть пробелы в русском языке – в качестве педагогической практики (не моей, понятно, а Дусиной). И то хлеб!

ПРО МУЗЫКУ

После обеда нас ждала музыка. Госпожа Тропинина страшно обрадовалась, что Маруся (оказывается, проснулись тоже!) весьма недурно играет на фортепиано. При этом Лидии Сергеевне страстно хотелось, чтоб я пела. Теперь, когда выяснилось, что Маруся могла бы мне аккомпанировать, она пришла в ещё большее волнение.

Однако Агриппина сказала, что учебный отдел не одобрит такое увеличение учебной нагрузки – особенно для меня. Музыкантша заверила её, что будет сильно думать – и я ей как-то сразу поверила, такой у неё в глазах стоял азарт. Так что когда после географии она примчалась к нам в класс и метнулась к Агриппининому столу, я даже не удивилась.

– Иллария Степановна изыскала возможность, – сияя глазами, объявила госпожа Тропинина, – выделить отдельные учебные часы для индивидуальных, то есть парных, занятий Маши и Маруси! В понедельник и четверг, перед танцами!

– В дополнение к основным музыкальным урокам? – подозрительно уточнила Агриппина.

– Нет, от основных они будут освобождены.

Мы с Марусей, присутствовавшие при этом диалоге практически в виде мебели, переглянулись.

– Что ж, хорошо, – любезно кивнула Агриппина Петровна, – я сделаю пометки в графике.

– И барышня Рябцева тоже! – торопливо добавила музыкантша.

– В те же часы?

– Отчасти… Для более точного определения завтра я соберу троих барышень после вечернего чая.

Анечка обернулась к нам и картинно вытянула лицо.

Действительно, внезапно.

Итогом нашего завтрашнего посещения стало неожиданное расслоение занятия. Понятное дело, что первоочередной целью стал наш общий номер для императорского концерта. Однако госпожа Тропинина загорелась идеей сделать из нас звёзд локального (а, быть может, и не локального) масштаба.

Анечка пожимала плечами и пела всё, что угодно с листа. Маруся примерно так же обходилась с фортепиано, а я… Не могла же я сказать, что без магического усилителя голос мой неплохой, но вполне обычный. А что касается музицирования, к сожалению, я не играю ни на чём.

Да, мой папаша-медведь сделал ставку на художество в изящных искусствах, поскольку музыка в качестве приложения к магии на Гернии не рассматривалась вообще. Я ещё раз задалась вопросом – почему? Нет, не могу найти чёткого, логичного, всё объясняющего ответа кроме как – мир другой. Немного другие правила мироустройства, тут уж как из кожи ни вылазь…

Однако Лидия Сергеевна таки затеяла объять необъятное и ухитрилась расписать нам пение и дуэтом, и индивидуальное, и с Марусей в качестве аккомпаниатора (а потому и индивидуальные занятия именно по инструменту для неё тоже). А поскольку Маруся ненароком обмолвилась, что в летнем музыкальном лагере иногда выступала в качестве помощницы преподавателя для младших групп, мне внезапно (конечно же, для Марусиной педагогической практики) было предложено также поучиться музицировать. Я (как я сама говорила, находясь в состоянии затуманенного сознания, а, скорее, желая хоть чуть-чуть разобраться во взаимосвязи музыки и магии) согласилась. И теперь наше расписание стало куда более лоскутным и куда менее беспечным, чем я изначально предполагала.

Как сказала Маруся:

– Жизнь всегда стремится тебя удивить. Как только ты думаешь, что всё стало просто и понятно – она как раз и начнёт над тобой смеяться.

После этого пробного урока музыки меня переполняли настолько смешанные чувства, что лучшим выходом я сочла рисование. Я достала из своих запасов самый маленький, с ладошку, блокнотик с плотными отрывными листами и начала рисовать маленькие открыточки. Это успокаивало. Даже, я бы сказала – это гармонизировало, приглаживало шероховатости, настраивало на рабочий лад, приводило энергии вокруг меня в порядок.

А ещё у меня теперь было четыре меленьких лечебных открыточки, про запас. Красота!

УСТАКАНИВАЕТСЯ

Потихоньку мой новый график входил в размеренную колею.

Каждый будний день, с утра поскакав на зарядке и сходив на завтрак, гимназия, а вместе с ней и я, приступала к урокам.

Изрядная часть предметов была решительно исключена мной из поля интересов. Латынь, иностранные языки, математика, физика, биология, эта странная домашняя химия… Они либо казались мне примитивными, либо бесперспективными в данный момент времени. Таким образом, у меня ежедневно образовывалось три-четыре, а то и пять часов, которые я могла занять конспектированием магической боёвки. Третья толстая тетрадь к концу подходит, между прочим.

От гимнастики меня освободила медичка, и её я тоже просиживала в классе за записями.

Однако, часть уроков вполне соответствовали моим целям.

Рукоделие и рисование – для создания артефактов-накопителей.

Закон Божий – в свете преломления магических энергий. И кроме того, всякое описываемое событие продолжало оставаться для меня оглушающим.

Астрономия меня интересовала, в силу абсолютной отличности от гертнийской.

С любопытством я слушала историчку, тем паче, клановая тема на мятеже графьёв Пестелей не закончилась. Дальше шли такие лютые межклановые войны и войнушки, что только руками оставалось разводить – с каким энтузиазмом эти князья-графья и прочие бароны друг друга резали и стреляли.

География (особенно с комментариями Маруси о том, какая сфера промышленности или сельского хозяйства в зону интересов каких родов входит, и как развиваются их конкурентные потолкушки) привлекала внимание уже с современной точки зрения.

Занятной, между прочим, выглядела и литература. Объяснения пожилой Розы Карловны я слушала очень въедливо, и к своему глубокому удовлетворению начала ловить кой-какие намёки на клановые взаимоотношения.

Ничего-ничего, мы эту шифрографию размотаем, дайте только срок.

Русским (если начинать с азов, всё представлялось уже не столь ужасным) со мной занималась Дуся. Она же, обнаружив, что ссылки на авторов и произведения в упражнениях мне не говорят ни о чём, предложила мне понемногу перечитать программу за предыдущие годы по литературе. Я прикинула, и согласилась, что идея стоящая. Иначе, как говорил Баграр, ты не попадаешь в культурный пласт. Логично же – не понимаешь отсылок, намёков, каких-то специфических шуток. К тому же, у нас с Марусей освободилось два часа, в которые остальной класс занимался музыкой.

Недолго думая, мы стали на это время уходить в библиотеку. Маруся, воспрянувшая духом и решившая так или иначе, пусть даже после гимназии, поступить в университет на правоведение, усердно штудировала свои ужасные юридические многотомники, я методично перечитывала всякое подряд из полного списка литературы за прошедшие восемь лет. Анечка, от нечего делать ходившая с нами, листала журналы по разведению цветов, упирая на розы. Гудела с усмешкой:

– А что? Уеду к себе в деревню, розарий разведу. Глядишь, ко мне в гости тоже императрица заезживать будет.

По расписанию госпожи Тропининой занимались музыкой. Я, помимо пения романса про акации, упражнялась в простых гаммах, рассчитывая на следующей неделе перейти хотя бы к самой примитивной пьеске.

И конечно, конечно же, с неугасающим энтузиазмом целая толпа учила меня танцевать!

ПРО ТАНЦЫ. ПОДРОБНОСТИ И РАЗМЫШЛЕНИЯ

Я, честно говоря, даже ощутила некоторое дежа вю. Девчонки смотрели на меня жалостливо. Я снова была как будто бы инвалид. Я прямо читала их мысли.

Как это – не уметь танцевать? Всех учат с малого возраста, даже в самых завалящих домах. Даже такие серьёзные девушки как Маруся и староста Шура – и, к моему глубочайшему изумлению, Анечка! – считали, что танцевать решительно необходимо. Это прямо неприлично – не уметь танцевать. Или ты какой-то в конец убогий.

И все, все девочки в замиранием сердец и внутренним придыханием обсуждали предстоящие танцы. Нет – предстоящий бал!

И постепенно до меня дошло.

Танцы здесь были основным средством межполовой коммуникации молодёжи (да, такие вот от случившегося осознания из меня попёрли умные слова). И особенно ярко это выходило на передний план в закрытой гимназии. Мать моя магия…

Нет, в Гертнии общество тоже было очень сильно расслоено и поделено, но… совсем по-другому. Начать с того, что мальчики и девочки учились вместе. И они не были друг для друга некими таинственными умозрительными объектами.

Вообще, надо сказать, что в Гертнии вопрос свободы взаимоотношений решён иначе. Нет, если уж пара заключала союз, то внутри него полагалось хранить верность и прочее. А вот до… Общественное мнение даже как-то поощряло идею о том, что парню перед женитьбой нужно нагуляться. Про девушек особенно не распространялись, но и тем, и другим лет чуть не с четырнадцати родители (или медики, если родители сами были неспособны) ставили долговременную репродуктивную блокаду. И потом её подновляли, раз в месяц-два.