Текст книги "Маша без медведя (СИ)"

Автор книги: Ольга Войлошникова

Соавторы: Владимир Войлошников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Что ж, весьма ободряюще.

– Маруся, подскажи: как назывались блюда сегодняшнего обеда.

Она с изумлением посмотрела на меня:

– Неужели до такой степени?

– К сожалению – да, иногда не помню самых простых вещей. Хвала небесам, хоть речь не забылась.

– Действительно, могло быть и хуже, – согласно покачала она головой. – Если говорить последовательно: суп назывался «борщ», подан с чёрным бородинским хлебом, на второе был плов, хотя я бы так высокопарно его не именовала, затем компот из яблок и пирожок-расстегай с яблочной же начинкой. Не хочешь пройтись? Стоять зябко.

– Пошли, – мы направились вдоль живой изгороди. – А почему плов – не плов?

– В нормальном плове куда больше мяса. И подозреваю, что на преподавательском столе его и было больше.

– Это почему так?

– Очень просто. По уставу заведения преподаватели и учителя питаются из одного котла. Никто ведь не пойдёт ковыряться в порциях у воспитанниц. На вид блюда очень похожи…

Меня как-то возмутила эта ситуация. Особенно тот факт, что некто неизвестный тырит мясо фактически из моей тарелки!

– Так это что – получается, кухня ворует⁈

Маруся иронично поморщилась:

– Скажем так, подворовывает. Слишком нагло обчищать императорскую гимназию вряд ли кто рискнёт. Но пощипать… Там кусок, тут лоток…

То-то мне показалось, что яблоки сперва слегка поварились в компоте, прежде чем начинкой стать! Я посмотрела на Марусю, так уверенно рассуждающую о нечистых на руку служащих.

– Папа мой государственным инспектором был, – ответила на невысказанный вопрос она. – Покрупнее дельцов по носу щёлкал. Эти – так, мелкие сошки.

– Но у детей воровать? – это даже звучало как-то… фу.

– Согласна, подленько. Однако, они осторожны. Я с августа наблюдаю. Ходят по краю, на цыпочках. Рыбу поделить на порции чуть меньшие, чем положено. С каждого куска грамм по десять-двадцать – и вот тебе, три килограмма севрюги. А если по тридцать грамм усечь – то и все пять. Котлетки рубленные, то же самое, чуть поменьше накрутить. В тефтельки побольше риса добавить – не учителям, конечно, Боже упаси! Вдруг кто догадается. С мясом вот сегодня ловко обошлись. Явно же из супа вынули и воспитанницам на нём же недоплов этот состряпали. Два раза, считай, сэкономили.

Я аж остановилась.

– Ну, это, я считаю, уже наглость!

– Наглость, – согласилась Маруся, – но труднодоказуемая. Сейчас побеги к ним проверять – гарантию даю, никакого лишнего мяса в кухне нигде не припрятано.

– Уже вынесли?

– Конеч-чно. Или сами под благовидным предлогом выход и ли, или к ним кто-нибудь из семьи прибегал.

Нет, вроде мелочи, но изо дня в день вот так…

– Маруся, у меня, кажется, есть план.

– Если ты хочешь начальству на них открыть глаза, повторяю: не ст о ит. Крайне труднодоказуемо, а себе репутацию подпортишь…

– Нет, начальство вообще ничего не узнает. Во всяком случае, пока, – я покусала губу. – Я всё обдумаю и вечером тебе расскажу, хорошо?

– Только, прошу, хотя бы посоветуйся со мной, договорились? – похоже, Маруся была настроена крайне скептически.

– Договорились. Слушай, а зимой тут очень холодно?

Маруся сложила светлые брови домиком:

– Ничего себе… Ой, извини!

– Не переживай. Я учебники географии перечитала, но Россия такая большая!

– Это верно. Здесь у нас бывает холодно, хороший снег выпадает, и не очень сыро, но сильных морозов не очень много. Вот пару лет мы жили в Якутске, папа алмазные прииски инспектировал. Ты не представляешь, что там зимой творится…

Мы долго болтали и убрели в самый дальний угол сада, когда раздался звон небольшого колокола.

– Это сигнал на конец прогулки! – Маруся с довольно умеренной поспешностью развернулась в сторону раздевалки. – Пошли, а то на урок опоздаем. Музыкантша у нас принципиальная, не успеем до звонка – может заставить весь урок стоять.

13. ПРОДОЛЖАЮ ОСМАТРИВАТЬСЯ

ПЕРВЫЕ УРОКИ

В помещение раздевалки мы вошли в числе последних.

– Барышни, прошу поторопиться, – подбодрила отстающих Агриппина Петровна, – у нас пять минут.

В музыкальный кабинет мы поднялись, когда все остальные уже сидели.

Носатая Далила фыркнула:

– Одна замороженная нашла другую!

– Воспитанница Алефьева, вы получаете замечание! – строго обрезала её саркастические потуги идущая следом за нами классная. – Барышни, прошу занять места.

Мы с Марусей сели на два крайних пустых стула из пятнадцати, составленных дугой напротив рояля, а я с досадой подумала, что язва Далила нарывается, и хорошо бы ей найти другой объект для своего внимания. Вот, например…

Пока я сосредотачивалась для узконаправленного магического луча, дверь распахнулась, и в кабинет, прижимая к себе кипу нот, стремительно вошла высокая сухощавая дама в фиолетовом учительском платье. Все немедленно встали.

Музыкантша вывалила ноты на крышку фортепиано и обернулась к нам, прямая, как швабра:

– Добрый день, добрый день! Присаживайтесь, прошу. Приветствую и новую воспитанницу. Вас зовут Мария?

– Да, верно, – ответила я.

– Очень приятно. Меня называйте Лидия Сергеевна или госпожа Тропинина.

– Взаимно приятно, Лидия Сергеевна.

– Играете на каком-либо инструменте?

– К сожалению, ничего об этом не помню.

– М-хм… Можете что-нибудь спеть?

– Могу. Есть несколько песен, которые любил мой отец. Только… – я вдруг усомнилась, насколько это будет уместно.

– В чём дело?

– Они все на другом языке.

Тут на меня с любопытством вытаращились все.

– На каком языке?

На секунду я задумалась: ст о ит ли озвучивать настоящие названия? Хотя, много врать – заврёшься.

– На гертнийском.

– Никогда не слышала о таком.

Я пожала плечами:

– В мире множество разных народов, и о большинстве мы никогда не слышали.

– Действительно. А о чём она, вы можете рассказать?

Я подумала, что если переведу, как остатки экипажа со сбитого воздушного корабля принимают неравный бой в скалах, отбивают все атаки, а потом идут домой по выжженной пустыне, это будет как-то не очень, и просто ответила:

– Нет.

Учительница переглянулась с классной дамой:

– Что ж, давайте послушаем песню на неизвестном нам языке. В конце концов, мы ведь хотим оценить музыкальные способности, правильно? Мария, пройдите сюда, к инструменту.

Я остановилась рядом с роялем и собралась с духом. Ну, что ж, петь так петь. Как большинство военных гертнийских песен, эта смахивала на марш, но я постаралась спеть мелодично, как смогла.

После первого куплета Лидия Сергеевна помахала пальчиками:

– Так-так, погодите… Немного странный строй, напоминает пентатонику…

Я молчала и ждала, потому что понятия не имела, что такое пентатоника.

– Ну-ка, ну-ка, – музыкантша заиграла, вполне чётко попадая в мелодию. – Так?

– Да, очень похоже.

– Отлично. Теперь у меня вопрос. Мария, вы можете петь погромче?

– Насколько громче?

– Максимально.

Не то что бы я обладала мощным природным голосом, но есть ведь такая штука как магическое усиление. Если уж нужно громче. Однако, максимально? В помещении? Я представила себе вылетающие из окон стёкла и кровь, текущую у присутствующих из носов и ушей…

– А можно послушать, как это должно звучать? Максимально?

Лидия Сергеевна снова посмотрела на классную, получила от неё некий неведомый сигнал, слегка кивнула:

– Хорошо. Анечка, пройдите к инструменту.

Круглолицая, довольно рослая и дородная Анечка встала рядом со мной, перекинув толстую (натурально, чуть не с руку толщиной!) косу с груди за спину.

– «Не для меня», – кивнула Лидия Сергеевна, – один куплет.

Анечка кивнула и прикрыла глаза. Пошло вступление, и в какой-то момент Анечка набрала воздуха, разом увеличившись так, словно вот-вот взлетит. Или мне так показалось?

– Н-Н-НЕ-Е-Е-Е ДЛЯ МЕНЯ-А-А-А… – наполнившая воздух вибрация ударила так внезапно, что я едва успела сунуть руку в карман, где лежал мой заветный накопитель,

– ПРИДЁ-О-ОТ ВЕ-ЕСНА-А-А-А…

Вместе с тем я почувствовала, что волосы у меня опять словно электризуются, по рукам и ногам побежали мурашки. Эта Аня каким-то образом трансформировала и сбрасывала концентрат сырой энергии! И стёкла в окнах немного-таки дрожали.

–…НЕ ДЛЯ МЕНЯ ДОН РАЗОЛЬЁ-ОТСЯ, – Анечка широко повела рукой, накрывая волной энергии зал, —

И СЕРДЦЕ ДЕВИЧЬЕ ЗАБЬЁ-ОТСЯ С ВОСТО-ОРГОМ ЧУВСТВ НЕ ДЛЯ МЕНЯ-А-А…

А ведь она могла бы с лёгкостью кровь из носов вышибать, если бы захотела!

Аня замолчала и слегка кивнула головой. Я постаралась незаметно вынуть руку из кармана.

– Спасибо, – любезно улыбнулась Анечке музыкантша, – садитесь.

И выжидающе уставилась на меня.

– Так максимально я могу, – честно сказала я, и Лидия Сергеевна вытаращила глаза:

– Что ж, прошу.

Она заиграла вступление громче. Я запела. И всё-таки маленько перестаралась. В том месте, где Баграр всегда кричал: «Раненых в центр! Сомкнуть щиты!» – (имея в виду магические энергетические щиты, конечно же) – тонкий стакан, стоявший на рояле, сделал лёгкое «чпок» и треснул.

Я обескураженно замолчала.

Лидия Сергеевна слегка отъехала назад на своём крутящемся стульчике на колёсах и смотрела на меня странно. Наконец она с чувством сказала:

– Весьма! Немного сдержанности – и будет отлично! Но это мы оставим для сольных партий. Сейчас же, Мария, ориентируйтесь на общий уровень громкости хора, хорошо?

– Конечно.

– Садитесь. Весьма, да… Итак, барышни…

Дальше мы пели хором какие-то упражнения и романс «Утро туманное, утро седое». Потом ещё слушали музыкальные этюды об осени разных композиторов. Производилось это не только с помощью фортепиано, но и посредством замечательного устройства, на котором крутились чёрные диски, тонкие, но твёрдые, а прислоняемая к ним игла на ручке передавала звук на звуковоспроизводяшую тумбу, обтянутую чёрной тканью. Дивно! В чём-то даже удобнее, чем поющие кристаллы.

Для второго урока (географии) требовалось перейти в другой кабинет. В коридоре я потихоньку спросила Марусю:

– А вот эта штука, которая пела – это что?

– Проигрыватель, – также тихо ответила она, – или по-другому радиола, а ставят туда пластинки.

– Ясно.

Мы завернули за угол и чуть не воткнулись в Далилу.

– Что, думаешь, вспомнила как петь – теперь звезда? – прошипела она.

Вот же привязалась!

– Я тебе сейчас так спою, что у тебя глаза вытекут! – разозлилась я. – И вообще, слышала – от вредности прыщи выходят? То-то твой женишок обрадуется, получив прыщавую невесту! – и я с удовольствием воткнула ей в нос подготовленный узконаправленный магический пучок.

Далила схватилась за кончик носа, как будто её кольнуло.

– Что, уже лезут? – ехидно усмехнулась я.

– Девушки, что здесь происходит? – раздался строгий голос Агриппины (а что, все её без отчества между собой зовут, вот и я тоже). – Алефьева, опять вы?

– Она сказала, что у меня от вредности прыщи вылезут! – возмущённо ткнула в меня пальцем Далила.

– Не удивлюсь, если всё так и случится, – классная была явно не в настроении долго мусолить тему. – Вечером мы поговорим с вами подробнее, а пока идите!

Не успела я обрадоваться, как классная повернулась ко мне:

– Мария, я прошу вас воздержаться от грубых и опрометчивых замечаний. Это не подобает девице благородного происхождения. Не стоит брать пример с дурных образцов поведения.

– Хорошо.

А что ещё надо было сказать? Нет, хочу быть грубой и дурной?

Маруся стояла рядом, совершенно спокойно наблюдая эту сцену. Классная легко взмахнула рукой:

– Всё, идите на занятие, барышни.

Маруся подвела меня к кабинету, на которой значилось: «17 класс».

– А это что, вроде классного кабинета? – удивилась я.

– Классный кабинет и есть. Здесь почти все уроки проходят, которые с тетрадками и учебниками, – Маруся немного помялась. – Маша, садись со мной?

– А ты одна сидишь? Вас же четырнадцать в классе было.

– Они, понимаешь ли, считают меня немного… блаженной, что ли. Да и сдружились они все тут за восемь лет, а я только месяц. Я их по именам-то не всех запомнила…

Ах, ты ж! Она же сказала: «с августа наблюдаю».

– Конечно, сяду с тобой, какой разговор!

Но когда мы зашли в кабинет, Маруся с досадой сказала:

– Ах, не получится!

– Почему?

– Видишь, твои учебники на вторую парту положили, там девочка одна сидит.

– Ну, пусть одна и сидит. А я с тобой. Ты где сидишь?

– На последней парте у окна на улицу.

Всего в классе было девять парт, составленных в три ряда. Три ближние к доске были заняты полностью, среди вторых имелось одно свободное место, и две девицы сидели на третьей парте ряда, ближнего к стене коридора.

Здесь, как в спальнях, были окна, выходящие на улицу, и окна, выходящие в коридор, по паре с каждой стороны. Ещё имелся стол для преподавателя, с небольшой кафедрой, доска для писания белыми длинненькими брусочками, стол позади парт (для классной дамы), шкаф неизвестного назначения с непрозрачными дверцами и раковина. Раковине я удивилась, но оказалось, что в ней прополаскивают тряпки для вытирания доски. А белые брусочки называются мелом.

А пока нас слегка подтолкнула в класс Агриппина:

– Барышни, что же вы встали у порога?

– Агриппина Петровна, я на третью парту с Марусей сяду, хорошо?

Мне даже не пришлось применять внушение. Классная улыбнулась:

– Что ж, хорошо. Надеюсь, мне не придётся делать вам замечаний?

Я ответила, как Баграр в подобных случаях:

– Боюсь, я не могу дать вам в этом вопросе стопроцентных гарантий.

Агриппина легко засмеялась:

– Во всяком случае, это честно. Садитесь вместе, но прошу соблюдать дисциплину. Маша, заберите приготовленные для вас учебные пособия со второй парты.

География оказалась довольно скучной. И, что самое противное, скучна она была и самой преподавательнице. На третьей минуте полкласса начали клевать носами. Меня это до крайности не устраивало, потому что тема была, в которой я хотела хотя бы относительно разобраться: «Экономическое районирование Российской Империи». А если так?..

Я сконцентрировалась и подняла руку.

– Слушаю? – удивилась географиня.

– Извините пожалуйста, вы не могли бы подробнее пояснить, по каким принципам происходит деление стран ы на регионы? Мне очень интересно, – в это «очень интересно» я вложила максимум внушения, на который была способна.

– Очень интересно? – растерянно переспросила преподавательница.

– Очень интересно, – закрепила внушение я.

Второй раз воздействие вышло не таким узконаправленным, и девчонки завозились, с любопытством таращась на вывешенную у доски большую карту империи, разделённую на зоны.

Учительница тоже обернулась к карте, двигаясь несколько заторможенно, и я испугалась, что сделала что-то не так, но тут она вдруг живо обернулась к нам, глаза её блестели:

– Действительно, тема наша сегодня крайне, крайне увлекательна! Можно сказать, что в этом году мы с вами начинаем разбираться в том, что составляет основу благосостояния нашего государства. Итак…

Дальше всё пошло куда веселее и реально довольно интересно.

– Как тебе это удалось? – спросила Маруся, когда мы пошли на полдник.

– Что?

– Раскачать географичку. На прошлом уроке я думала, что челюсть вывихну, пытаясь не зевать. А Анечка уснула и стукнулась лбом в парту, аж гул пошёл. Это было единственным занимательным моментом того урока. Ане потом пришлось остаток времени стоять.

– Не знаю. Может быть, она вдруг правда вспомнила, что тема интересная? Бывает с людьми такое.

– Бывает, – согласилась Маруся, – но уж очень редко.

ВЕЧЕРНИЙ ЧАЙ, СОЧИНЕНИЯ И УЖИН

Чаепитие было с одной стороны простым, а с другой (по моему скромному разумению) устроенным так, чтобы воспитанницы тренировались быть хозяйками. На столах стояли небольшие самовары с кипятком и заварник – на каждых пять-шесть человек. Разливала чай дежурная воспитанница. В дополнение прилагались сливки, кружочками нарезанный лимон, несколько видов варений и выпечки, в том числе и те знаменитые печенья, которыми меня угощала директриса.

Если в обед атмосфера была более строгая, то за вечерним чаем поощрялось поддержание занимательных бесед. Воспитанницы весело переговаривались.

– И сливки молоком разбавленные, – совсем тихо сказала мне Маруся, качнув фарфоровым сливочником, прежде чем забелить себе чай. – Нет, даже водой. Ещё в августе они себе такого не позволяли.

Обнаглели, значит? Ну-ну.

Однако, печенья были вкусные, и настроение у меня поползло вверх.

После чая мы направились в своё отделение, на подготовку уроков. Предварительно классы зашли в свои учебные кабинеты, взяли необходимое (в частности, семнадцатому нужно было к завтрашнему дню написать какое-то сочинение) и расположились в комнате для самостоятельного приготовления уроков (девочки коротко называли её учебкой). Я подумала, что никаких произведений пока не читала, чрезмерное рвение проявлять не собираюсь, а вот использовать два часа для собственных записей по магии считаю вполне целесообразным. Тем более что парты тут стояли не сдвоенные, а одинарные – чтобы никто из воспитанниц не думал беседовать с соседкой вместо полезных занятий.

В семь пятнадцать Агриппина объявила, что пора заканчивать наши упражнения, а в семь двадцать мы уже строились на ужин. Ходили тут строго парами – по крайней мере, до сих пор никаких отклонений от этого установления я не наблюдала.

На ужин предложили кашу гречневую с запечёнными куриными ножками, винегрет и чай с выпечкой. Маруся критически оценила предложенные к чаю ватрушки и брезгливо поморщилась.

– Что, опять? – спросила я одними губами, слегка прикрыв нас от чужого любопытного внимания.

– Я понимаю, дорогая рыба, мясная вырезка или, на худой конец, сливки. Но творог? Продукт дешёвый, копеечный, можно сказать. Да и сдобы в тесте совсем мало. Это уже, голубушка, от чистого пристрастия к воровству.

Более наблюдать, как меня обворовывают, я была не намерена, и когда наше отделение направилось к себе наверх, дёрнула Марусю за руку и свернула в боковой коридор, которым мы ходили днём.

– Ты что? – удивилась она.

– Тише. Сейчас все разойдутся, и мы эту кухню тряхнём.

– Глупости это. Ничего мы не добьёмся, только Агриппина изводиться будет.

Я-то знала, что ни Агриппина, ни кто другой нервничать и терять нас не станет. Однако, судя по голосам, кто-то из учителей собирался повернуть в наш коридор. Я затащила Марусю за портьеру. Понятное дело, можно было и вовсе не прятаться, накинуть на нас невидимость, да и всё, только как потом это Марусе объяснять?

Несколько пар ног прошествовали мимо, обсуждая какое-то грядущее мероприятие. Постепенно всё стихло, только в столовой передвигали мебель да гремели большими баками. Шумела вода.

– Ну, и какой у нас план? – Маруся явно находила идею дурацкой.

– Послушай, – я посмотрела на неё очень серьёзно, – только это тайна. Мой отец научил меня некоторым особенным… молитвам. Я знаю, как сделать, чтобы вор проявил себя.

Вопреки моим опасениям, Маруся посмотрела на меня заинтересованно.

– Ты знаешь, когда мы с папой жили в Якутии, там тоже был такой человек. Он мог помолиться и шёл дождь или наоборот – солнце появлялось из-за туч. Кровь останавливал. У него и ученики были. Только он говорил, этому учиться очень долго.

– Я и училась долго. Десять лет, – прошептала я.

– Значит, получится? – глаза у неё словно засветились.

– Сто процентов!

– Тогда пошли!

Мы вошли в столовую в тот момент, когда уборщица протянула руку, чтобы задвинуть засов на двери. Увидев нас, она так и застыла, вытаращив глаза и бормоча: «Чево это?»

– Все ли работники кухни здесь? – спросила я, щедро добавляя в голос подавление воли.

– Все, барышня…

– Пошли, – кивнула я Марусе, – и ты, – уборщице, – закрой дверь и иди за нами.

14. ПРЯЧУСЬ Я ТАК СЕБЕ

ФОРМУЛА ИНКВИЗИТОРА

Мы вошли во внутренние помещения кухни, где от огромных плит ещё исходило слабое тепло, и увидели пятерых что-то обсуждающих женщин. Одна из них, явно выше других по должности, строго и даже злобно сказала:

– Это что ещё такое, барышни⁈ Вам сюда нельзя, не положено!

– Всем молчать! – велела я. – Кто ещё есть в помещении, подойдите сюда!

Из-за угла показалась судомойка.

– Это все? – спросила я главную.

Она чуть помедлила, но кивнула.

– Всем слушать меня внимательно. Кто-то из вас преступил закон Божий и человеческий и посмел воровать у императрицы. Хуже того, вы воровали у сирот. Поэтому я молитвой своей призову кару на ваши головы. И будете вы страдать до тех пор, покуда не раскаетесь и не возместите всё украденное. И чем более вы украли, тем сильнее будут ваши страдания…

Глаза у некоторых стали злыми, насмешливыми, или даже пренебрежительными, у других же – испуганными. И тут я пропела несколько слов.

В полном смысле это даже не слова были. Формулу придумал дядька Грой. Он всегда удивительно и принципиально отличался от Баграра. Мой названный папаша чаще всего работал кувалдой. Виртуозной, да, но всё же. А Грой был скорее ювелиром. Он любил такое: отшлифованное, нерушимое, как бриллиант. И чтоб максимально ёмкое. Здесь на своём месте был каждый звук, каждая нота и даже, как это ни странно, положение тела.

Дальше осталось только отсчитать:

– Десять, девять, восемь, семь… – можно было делать это и молча, но так вернее.

Я заметила, что некоторые, первоначально скукожившиеся, начали оглядываться и приободряться, всё более уверяясь, что за словами ничего не воспоследует.

–…два, один. Да свершится суд Божий. Можете говорить.

Старшая повариха вздёрнула подбородок, явно намереваясь высказать не одно предложение, но… Тут её словно ударили под дых. Следующий вздох был лающим, больше похожим на всхлип. Лицо и руки её покраснели и начали вспухать на глазах, кое-где открылись сочащиеся слизью язвы. Следом за старшей подобные, пусть и меньшие метаморфозы начали происходить ещё с тремя поварихами. Кухня резко разделилась на две части. Справа, широко раскрывая рты, неверяще смотрели на свои руки четверо поварих. Это они ещё лиц своих не видели. Зато стоящие слева судомойка, уборщица и молодая девчонка в белом фартуке лица видели прекрасно, и поэтому тряслись, аж подвывали. У девчонки в фартуке начали отчётливо стучать зубы.

– Ты кто такая? – строго спросила у неё Маруся.

– П-п-пом-мощница я-а-а… р-р-ра-з-з-д-д-датчица.

Маруся сурово окинула всех троих инспекторским взглядом:

– Что брали?

Уборщица, тонко скуля, повалилась ей в ноги:

– Так, матушка, кашку, коли в кастрюльках осталась, суп когда, или не доели что, хлеба, ежли нарезку не съели…

Двое остальных закивали головами, как игрушечные болванчики.

Я махнула рукой:

– Ничего вам за это не будет. Идите с миром. Этим… воровкам вызовите помощь.

– Доктора? – сглотнула судомойка.

– Можно и доктора. Но лучше бы начальницу. Директрису зовите. Прилюдно не покаются – через неделю умрут.

– Так, может, батюшку?

– Можно и батюшку. Зовите, хуже не будет. И вот ещё что. Нас вы не видели.

А ВСЁ ОТ ВРЕДНОСТИ

Мы с Марусей прошли коридорами и поднялись в свою спальню в облаке «тени», но подобная предосторожность оказалась излишней – так мы никого и не встретили. Зато на пороге были едва не сбиты с ног промчавшейся мимо нас докторицей. Маруся, явно находившаяся всё это время под впечатлением от содеянного, удивлённо вздёрнула брови:

– Это что ещё за забеги на длинные дистанции?

В спальне происходило нечто странное. Во всяком случае, я не думаю, что в порядке вещей, когда из умывалки доносится настолько истерический вой. Нет, правильнее сказать: визг. Или верещание? Всё вместе. В общем, это из умывалки неслось даже через плотно прикрытые двери.

Стоять колом посреди спальни было бессмысленно, мы пошли на свои места. У Маруси, к моей радости, как у последней передо мной прибывшей, номер был триста сорок четвёртый, рядом со мной. Дальше по нашей стороне шли переведённые в эту спальню в начале августа пятнадцатиклашки (или, проще говоря, пятнашки). Сейчас они сбились кучкой, обсуждая происходящее экстраординарное событие. Их, кстати (не событий, а пятнашек) в нашей спальне было больше всего – восемнадцать человек. И всего двенадцать шестнашек. И, между прочим, метки на одежду надо поставить, не забыть.

Пока эти несвязные мысли, толкаясь локтями, скакали в моей голове, докторша пронеслась в уборную и оттуда пошли вовсе уж странные звуки. Мы с Марусей переглянулись. В ответ на мой вопросительный взгляд она только плечами пожала:

– При мне таких истерик ни у кого не было.

Любопытные пятнашки обернулись к нам одновременно, как стайка синичек.

– Да это Далила, – сказала одна.

– Она с ужина пришла, а на носу – прыщ, – мстительно добавила вторая. – Пока ахала-охала – ещё два вылезло.

– А теперь она кричит, что это всё из-за новенькой, – осторожно добавила третья и спряталась за спины подружек.

– Мда, неприятно, – согласилась я, – но если на всех психических внимание обращать, свои нервы кончатся. А мне ещё метки поставить надо.

Я вытащила из шкафа одежду, разложила на кровати.

– Хочешь, я тебе помогу? – предложила Маруся.

– Да ну, неудобно как-то.

– Почему неудобно? Мне всё равно делать нечего.

– А у меня иголка всего одна.

– Как хорошо, что у меня есть швейный набор!

Больше отговорок у меня не осталось, мы уселись на кроватях и начали ставить метки: простой трилистник. Причём, чтоб было быстрее и заметнее, я взяла яркую шерстяную пряжу – уж пряжи-то у меня всякой было предостаточно.

Вопли в умывалке между тем то стихали, то поднимались с новой силой. Через некоторое время оттуда показалась Агриппина. Часть прядей выбилась у неё из причёски, и вообще, выглядела она довольно взъерошено. Агриппина простучала каблучками через спальню и остановилась около нас с Марусей:

– Мария, пойдёмте со мной.

– Я? – невинным голосом спросила Маруся.

– Нет. Маша Мухина. В комнату для уроков.

Мы прошли в учебку, Агриппина плотно прикрыла дверь, остановилась практически тут же и спросила, внимательно вглядываясь мне в лицо:

– Маша, что на самом деле произошло у вас с Далилой?

Я пожала плечами:

– Не знаю. Она весь день ко мне цеплялась. Не пойму, что ей надо?

– И ты ей действительно сказала, что от вредности прыщи вылезут?

– Сказала, – я развела руками, – это же просто пугалка для малышей. Я когда маленькая была, у нас одна бабушка рядом жила. Она всё время так говорила: что от злости прыщи вылазят, что от вранья зубы будут кривые. Ещё рожи корчить нельзя, напугают в этот момент, да такая на всю жизнь и останешься. Вы разве такого никогда не слышали?

– Просто пугалка, да… – отрешённо пробормотала Агриппина.

– А что случилось?

Классная словно проснулась, посмотрела на меня подозрительно и слегка покачала головой:

– Ничего страшного. Иди, Маша.

Я про себя подумала, что когда они узнают, что случилось с кухней, Далилины прыщи и впрямь покажутся им несущественной ерундой. А ещё – вот я ворона! – два таких похожих события в один день – в день моего прибытия! И если в кухне наши лица никто не вспомнит, то этот эпизод явно будет пришит ко мне. Мать моя магия, и что делать? Всю гимназию очаровывать? Вот уж способ спрятаться в толпе!

Я вздохнула:

– Вы же уверены, я тут не при чём. Далила сама вредная и склочная. Услышала слова – и поверила, так бывает. Это называется самовнушение. Теперь каждая злая мысль у неё будет вылезать прыщом. А чтоб они прошли, нужно просто перестать думать злое. Для верности лучше всего попросить прощения. И пусть думает про хорошее, станет снова красивая. А ещё лучше добрые дела делает.

Я немного припечатала внушение и спросила:

– Так я пойду?

– М-м-м… Иди-иди… – Агриппина потёрла лоб и снова пошла в умывалку.

Потом мимо нас провели Далилу, закутанную в банное полотенце. Она многоступенчато всхлипывала из своего кокона и иногда немного подвывала. Любопытные пятнашки высунулись в коридор и доложили всем, что её повели в изолятор.

– Сама, поди, напросилась, – лениво-рассудительно резюмировала Анечка, легко перекрыв все разговоры разом. – То всё нос задирала, а теперь вся физиономия в прыщах, какой уж тут гонор.

Старшие начали обсуждать: что теперь будет, и не расстроится ли свадьба из-за того, что Далила в одночасье сделалась страшилищем?

Некоторые девчонки начали задёргивать свои шторки, отгораживаясь от остальных в подобии крошечных комнаток.

– А я думала, это только переодеваться и на ночь.

– В свободные часы можно, если хочется одной побыть. Задёрнулся – значит, никто к тебе заглядывать не должен, личное время. А на ночь – обязательно, – Маруся сморщила носик, явно кого-то передразнивая: – «Ради приличия».

– Понятно.

Ну, хоть так. А то я за полдня уже устала на виду торчать.

– Мы можем закрыться, – предложила Маруся. Посередине шторки задвигать не будем, и будет у нас как будто своя комната. Я тебе покажу свои сокровища, у меня книг много, хочешь?

И хотя «сокровища» было сказано с изрядной долей самоиронии, перспектива увидеть нечто новое и интересное очень меня вдохновила.

– Ух ты, давай! Я только вещи сложу.

Мы отгородились от мира непреодолимыми зелёными портьерами и остаток свободного времени болтали. Маруся показывала мне свои книжки – и впрямь много, два ящика, а я ей – свои рисунки. Все, кроме Баграра. Папку с Баграром я пока не готова была показать никому.

ПЕРЕД СНОМ

Если прислушаться, то можно было различить, что в сумраке спальни многие переговариваются. Мы с Марусей тоже задёрнули разделяющую нас «стенку» едва ли наполовину и болтали шёпотом.

Перед сном Агриппина с нами распрощалась до завтра, а на её место заступила другая дама – вовсе ничья не классная, а сменная ночная воспитательница. Почему-то я думала, что наша классная будет с нами круглосуточно. Странная, на самом деле, мысль, если подумать, что у этой женщины вполне могла быть своя семья.

– Насчёт семей – вряд ли, – покачала головой Маруся, – если только пожилые родители или боковые родственники. Насколько я знаю, в воспитательницы берут в основном вдов или пожилых уже женщин, мужья которых не требуют… особо пристального внимания, так скажем, а дети уже живут собственными отдельными семьями.

Я приподнялась на локте:

– Так Агриппина – вдова, что ли?

– Да. Жаль её, хорошая женщина. Говорят, муж капитаном был, корабль попал в сильный шторм и… – Маруся развела руками.

Действительно, жаль… Я сердито подумала, что не должна молодая, умная, добрая женщина страдать в одиночестве. Да ещё такая красивая.

– А почему она замуж второй раз не выйдет?

Маруся взбила подушки и легла повыше, чтобы видеть меня через комод:

– Говорят, к ней уж и свататься пытались. А она сказала: т е ла никто не видел, буду по церковным правилам, семь лет ждать. Вот, третий год тут работает.

– Ничего себе… А хоть кого с этого корабля море вынесло?

– Ты что! Ни корабля, ни человека. Пропали, как и не было их.

Я откинулась на подушку и уставилась в потолок. Был бы тут Баграр, он бы живо определил: жив человек или нет. Если только хоть волос его сохранился. Я такое не умею, очень сложная магия. Вроде, говорят, если частицы тела нет, можно даже с одежды или с портрета считать, но там погрешностей больше, и лучше бы троих-пятерых магов собрать.