Текст книги "Маша без медведя (СИ)"

Автор книги: Ольга Войлошникова

Соавторы: Владимир Войлошников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Я отмечала всё происходящее краем сознания. Основное моё внимание было поглощено рисунком.

В мире Баграра, который я десять лет считала домом, этому учили в школах: заключение лишней маны в артефакты. Это, наверное, можно было сравнить с заготовками на зиму. Что-то сушат. Что-то солят. А из чего-то делают варенье. В одном больше сохраняется витаминов, в другом меньше, но сохраняется общая суть: всё это остаётся пригодным к употреблению в тот момент, когда подходящего продукта в свежем виде может и не обнаружиться. Вот и с маной примерно то же самое.

Легче всего было заключить магическую энергию в узор, лучше с повторяющимся ритмом. Сколько она там будет храниться – зависело от материалов. Самым надёжным хранилищем маны считались камни. Драгоценные огранённые вмещали много и могли держать энергию веками. Но даже поделочные камешки вроде обточенного кварца или хрустальных бусин надёжно работали десятилетиями. Вязаные узорчатые свитера или салфетки отдавали энергию годами – часто такие штучки дарили как благопожелания или на здоровье. А в случае с бумагой стоило рассчитывать максимум на пару-тройку месяцев. Но мне ведь не столько сохранить нужно, сколько лишнее скинуть? Поэтому я с энтузиазмом взялась за рисование.

03. БОЛЬНИЧНАЯ РЕАЛЬНОСТЬ

НОЧЬ ПО РАСПИСАНИЮ. ИЛИ НЕТ…

Я взяла третий листок. По коридору кто-то шёл, шаркая тапками – не тётя Таня, та шагала по-другому. Через каждые несколько шагов раздавался тихий щелчок. Шаги приблизились к моей двери. Щёлк! Свет исчез.

Ах, вот что это было! Отбой по больнице.

Я пару секунд потаращилась на тёмный квадрат окна, после чего аккуратно зажгла себе локальную подсветку, поставив попутно маскирующую сферу – мало ли, углядят мой фонарик в незакрашенной полосе окна или в зазоре под дверью, примчатся выяснять…

К превеликому моему удовольствию, все эти манипуляции почти не вызвали снижения магии собственно во мне. Впервые у меня с такой лёгкостью получалось брать сырую энергию из окружающего пространства и трансформировать её в практические действия – то, что раньше давалось ценой титанических усилий! Небесные сферы! Да я реально была инвалидом! А может быть, здесь мне легче, потому что мир родной? Как бы то ни было, хоть что-то приятное в моей ситуации.

Шаги той женщины, которая выключала свет, снова стали слышнее. Идёт назад. Около некоторых дверей она останавливалась, было слышно, что приоткрывала их, иногда заходила внутрь палаты. Я на всякий случай отключила магические конструкции и легла, накрыв одеялом свои художества.

Шлёп-шлёп – шлёпают задники тапок. Шаги приблизились к моей палате. Дверь отворилась, но едва ли на ладонь, из коридора проник луч тусклого ночного освещения. Дежурная заглянула в темноту палаты, удовлетворилась тишиной и неподвижностью, прикрыла дверь и пошлёпала дальше.

Ну, вот и славно!

Я быстренько вернула место свет и маскировку и сосредоточилась на новом листе. Итак, начнём от центра. Круговой узор – он удобный, задаёт ритм и внутреннюю музыкальность. Энергии укладываются красивыми элементами… петельки, капельки, дужки выпуклые и вогнутые – этот узор выходил очень плавным, как кружево. В такие особенно хорошо закладывались мотивы душевного равновесия и гармонии. Надо будет поговорить с этим доктором насчёт вязания: вдруг разрешит? Я немножко умею спицами и крючком, простые вещи, в рамках школьной программы.

С другой стороны, неизвестно, можно ли тут держать острые тыкающие предметы? Хотя, если у меня так хорошо идут сложные формулы, можно и на подконтрольные действия замахнуться. Внушить доброму доктору, что вязание мне до крайности необходимо – к тому же, так оно и есть!

Ещё бы книжку мне с описанием узоров посложнее… Опять же, смысл в книжках, если я букв не знаю? Крохотная икринка с очередным «пык!» превратилась в малюсенькую рыбёшку. Перед глазами встали страницы книги, и мой же, старательно читающий голос по слогам произнёс: «А-лик ис-кал Ни-ну и На-ту. На-та сто-ит у ка-лит-ки. А Ни-на?»

О! Немного я всё-таки могу! Вот бы мне эту дивную книгу начального чтения! Там разворот, помнится, был с буквами и подходящими к ним картинками, уж я как-нибудь разобралась бы!

Я на всякий случай схватила новый листок и записала на него вспомнившуюся фразу, а рядом перевод и звучание в привычной мне письменности. Что примечательно, перевод никаких трудностей не вызывал. Язык моего местного детства окончательно активировался и утвердился рядом с привычным мне гертнийским на совершенно равных правах.

Опять, должно быть, Баграра благодарить надо…

ДОМ

Я спала, и снился мне дом. Тот дом, который я привыкла считать родным.

Моя комната. Развешанные под потолком памятные сферы, в которых хранились приятные моменты событий. Полка с книгами. Рисунки на стенах.

Накопительную сеть, которую соорудил для меня Баграр – она была похожа на золотую паутинку, заплётшую углы. Благодаря ей я успевала за ночь впитать хоть немного энергии. Хотя бы настолько, чтоб не выглядеть совсем уж убогой, явившись в школу.

Конечно же, все знали, что я – приёмное дитя одного из сильнейших боевых магов королевства, и смотрели на это, как на странную прихоть одинокого старого медведя. Мол, пожалел несчастную сиротку, вот какой молодец, посмотрите, какое у него доброе сердце, ведь никто и не подозревал, все думали: хулиган, дебошир, пьяница…

Баграр и вправду был раздолбай, и на роль папаши подходил очень условно. Нет, протрезвев и узнав, что во время гулянки на спор приобрёл себе ученика, он воспринял эту новость мужественно. А вникнув в детали, принял на себя опекунство и все сопутствующие ему обязательства, но… Баграр в медвежьих-то детях разбирался слабо, не говоря уже о человеческих.

Через неделю после нашего «счастливого знакомства» он догадался спросить меня: мальчик я или девочка, – и был немало поражён ответом, потому как уже успел оформить на меня документы и записал меня как «Мушу», а Мушу у медведей – мужское имя.

«Муша, иди кушать!» – ревёт он из кухни так, что мои рисунки на стенах вздрагивают. Я бегу на первый этаж, влетаю в обширную кухню – а там он, ставит на стол огромную сковороду с мясом, к которому полагается фирменный медово-ягодный соус. Мясо Баграр любит готовить сам.

Я втягиваю носом обалденный запах и плюхаюсь на своё место. Баграр смотрит, как я ем, и довольно посмеивается.

– Вкусно?

– Очень! – отвечаю я с полным ртом – потому что это просто нереально вкусно!

И понимаю, что это сон.

И пл а чу.

КТО ПРИДУМАЛ ТАКОЕ РАСПИСАНИЕ?

Кто-то ходил вокруг моей кровати, брал меня за руку, вкладывал что-то холодное, похожее на стекло, под мышку. Я вяло попыталась отмахнуться и промычала:

– М-м-м… Зачем?

– «Зачем-зачем» – надо! – ворчливо ответила темнота голосом тёти Тани. – Положено так. Правила. Просыпайся, давай, скоро доктор придёт.

Я натянула одеяло на голову и пробормотала:

– Медведи так рано не встают…

– Какой уж медведь, к у ра сонная, – беззлобно усмехнулась тётя Таня, но перестала меня теребить и ушла.

…

– Та-а-ак! Кто тут у нас художник⁈ – громкий и до отвращения бодрый голос раздался над самой моей головой.

Я выглянула из-под одеяла, с трудом приоткрыв один глаз.

Доктор. Наверное, тот Пал Валерьич, который на «сипозиум» ездил. Умный, должно быть. Большой, жизнерадостный, в белом халате. А борода чёрная, аккуратным клинышком. Сколько там ему лет за этой бородой? Этих бородатых никогда не поймёшь… Но не настолько старый, чтобы называть его дедушкой – это однозначно.

Одна половина сонного сознания привычно подсказала, что он вполне может пользоваться магией, чтобы выглядеть моложе своих лет. Другая половина внезапно оживилась и завопила: так-так, погодите! В этом мире нет магов, значит, он выглядит в точности на свой возраст! А это сколько?

– Сколько вам лет? – строго спросила я.

Доктор удивился вопросу, но всё же ответил:

– Тридцать два.

Всего! Этого явно недостаточно, чтобы быть безопасным дедушкой! Перед посторонним мужчиной тридцати двух лет порядочная девушка точно никогда не покажется в ночнушке!

– Доктор для молодой девушки должен быть женщиной, – вынесла свой сонный вердикт я и снова спряталась под одеялом.

– Может быть, всё-таки поговорим? – приветливо предложил доктор.

– Не раньше, чем мне вернут приличную одежду, – сурово ответила я из своего укрытия.

Доктор спрашивал ещё что-то: про меня, про рисунки – но я отвечала гробовым молчанием. Честно говоря, я смертельно хотела спать, потому что легла уже под утро, и его весёлый голос исчез в глуб и нах моего сна, как камешки, брошенные в реку.

…

– ЗА-А-АВТРА-А-АК!!! – этот вопль ворвался ко мне в палату вместе с открывшейся дверью, и я подскочила на кровати от неожиданности.

Вчерашняя раздатчица, румяная и деловитая, уже наливала мне в стакан какую-то буровато-розоватую жидкость.

– Это что? – подозрительно спросила я.

– Каша рисовая сладкая на молоке, батон, масло, сыр и какао, – озвучила она мне весь набор сразу, – бери давай!

Я пристроила стакан с какао (то, что это какао, я определила методом исключения) на довольно высоком подоконнике, забрала остальное, и тележка укатилась, поскрипывая колёсиками. Дверь снова закрыта.

Тарелка с кашей начала обжигать руки, и я не придумала ничего умнее, как поставить её на кровать. Скопившаяся за время сна мана переполняла меня, что называется, «под крышку». И тут мне в голову пришла гениальнейшая идея (во всяком случае, я сочла, что она таковой является). Мне нужна зубная щётка!

Если вы думаете, что я собиралась создавать её из ничего – ошибаетесь. Нет, в принципе, это возможно. Но потребуется такое колоссальное количество энергии (и усилий, главное – усилий!), что глаза в кучу съедутся. А вот на трансформацию из одного вида материи в другой нужно тоже очень много, но всё же гораздо меньше, чем при творении с нуля.

Я оглянулась: что тут у нас ненужное?

А вот, кстати, три куска батона – явно для меня много. Возьмём, да и оторвём от одного из них корочку, и придадим ему форму, условно приближённую по виду к зубной щётке, чтоб легче было. Та-а-ак, а теперь транс-фор-мируем… готово! Из отщипнутого кусочка мякиша сделаем горошину зубной пасты. Кайф полнейший! Я с превеликим удовольствием почистила зубы, посушила и спрятала под подушку щётку, съела кашу и хлеб, а вот по поводу какао… То ли какао в наших мирах было разное, то ли варить его в этой лечебнице не умели – кто знает. Напиток (больше всего хотелось назвать его словом бурда) доверия не внушал. В итоге я вылила это подозрительное какао в раковину, набрала воды (пить-то надо) и ради тренировки придала ей вид и вкус апельсинового сока. Получилось весьма недурно!

Я заправила постель и приготовила пару оставшихся чистых листов для рисования, попутно припоминая все уроки, которые мне давал Баграр касательно внушений и подконтрольных действий (сверх школьной программы, конечно же!). Как хорошо, что в голове всё-таки уложились знания, хоть я и считала, что никогда не смогу ими воспользоваться! Чувствую, сегодня мне это пригодится, и не только в общении с доктором.

Попутно, в каком-то странном порядке – а, скорее, безо всякого вовсе порядка – созревали мои памятные икринки. Это было зд о рово, потому что хоть немного развеивало свалившийся на меня ужас безызвестности. А с другой стороны – все эти воспоминания принадлежали маленькой семилетней девочке и касались в основном бытовых вещей. И каким образом всё это мне поможет выжить, я пока не особо представляла.

ПАМЯТНЫЕ РЫБКИ

Вот, например, иногда мы с мамой ездили в центральный городской парк и катались на каруселях – в основном я, конечно. Билет на трамвай (это такой железный дико грохочущий сарай на железных колёсах, который ездил строго по отведённым ему железным же полоскам), стоил четыре копейки. А карусели по-разному. Детские в основном десять. Мне очень нравились лошадки. В моих воспоминаниях они были в е рхом красоты и желанности. Разглядывая их теперь со стороны, я понимала, что лошадки были довольно грубо вылеплены из какого-то дешёвого материала, аляпо раскрашены, а для пущей привлекательности снабжены гривами и хвостами, более всего напоминающими мочалку. Я усаживалась на самого-самого яркого красного коня (а если он был уже занят, то на ярко-оранжевого с чёрной гривой), вцеплялась в железную палку, торчащую прямо перед седлом и уходящую куда-то под крышу карусели, и получала три минуты полнейшего восторга. Были ещё места в «каретах» – в промежутках между этими лошадьми, на деревянных креслицах. Но кареты я отвергала с пренебрежением. Что за интерес сидеть на лавке, когда выпадает шанс пронестись в настоящем седле? Если была возможность, на лошадках я каталась дважды.

Вторым по привлекательности был «Ветерок», причём желательно не детский, «лялечный», а взрослый. Сиденья там были побольше, и меня неизменно сдвигало неведомой силой к внешнему краю, когда подвешенные на цепях кресла начинали раскручиваться. Зато какие ощущения! О-го-го! Вот почему я так магию воздуха люблю – всё с тех пор! Верхнее огромное кольцо, к которому подвешены сиденья, раскручивается всё быстрее и быстрее, кресла на цепочках приподнимаются и раскрываются, словно лепестки гигантской ромашки – я лечу над землёй! Выше! Выше! Внизу мелькают люди, верхушки кустов, трёхметровая, окружающая аттракцион ограда – всё где-то там. А мы мчимся – мне кажется, на высоте верхушек деревьев. Кажется? Или просто вокруг забора растут не очень высокие рябины? Но как захватывало дух!

Интересно, я теперь смогу летать? Раньше в е рхом моих возможностей была осторожная левитация в полуметре над полом – чтоб не убиться, если вдруг энергия внезапно кончится. Надо будет попрактиковаться.

Ещё выше поднимало колесо обозрения, но его я не очень любила – очень уж медленно, а мама всё время боялась и судорожно сжимала мою руку: «Сиди смирно!» – «Не вертись!» – «Не шевели корзину, упадём!» Неинтересно, в общем.

Качели-лодочки я как-то тоже игнорировала. На площадке в нашем дворе такая качеля* постоянно стояла, и я скупердяйски считала, что пусть она и видом попроще, и не так богато разукрашена, зато на ней можно бесплатно целый день качаться – то же самое.

*Именно так мы, дети двора, этот предмет и называли.

А на сэкономленные денежки лучше ещё раз на лошадках пронестись или в чашках покрутиться. Или сахарной ваты купить. А лучше мороженого! Правда, за десять копеек было только молочное. Но за пятнадцать копеек можно было купить уже сливочное, а если мама расщедрится – двадцатикопеечный пломбир! А уж за двадцать пять, что вообще неслыханная роскошь – пломбир с кусочками шоколада или с орехами. Какая вкуснятина, у меня от воспоминаний аж рот слюной наполнился.

Чаще всего мороженое продавали в вафельных стаканчиках, но иногда в бумажных, зато с палочкой – прямоугольной тонкой щепочкой, которой полагалось мороженое из стаканчика выколупывать. Обычно эти палочки валом лежали в подносе на крышке холодильного ларя мороженщицы.

Ещё было мороженое фруктовое, совсем дешёвое – по шесть копеек и даже лимонное по три. Такое я не любила и не ела, даже если другого не было.

Зато если попадался шоколадный пломбир – день удался!

Ещё одна рыбка была про хлебный магазин – как мама меня в первый раз отправила одну, и двадцать копеек дала, хотя надо было всего шестнадцать – очень уж мне хотелось принести сдачу! А в магазине – одуряющий запах свежего хлеба, выложенного на косые многоярусные полки. И двузубая вилочка с узорчатой ручкой пристёгнута на цепочке: если сомневаешься в мягкости, можно этой вилочкой в хлеб потыкать. А потом я шла домой, и хлеб так вкусно пах из моей сумочки, что я не удержалась, и всю корку с одной стороны обкусала. Вкусно было неимоверно.

Зоопарк. Очень большая территория, клетки, загоны, вольеры… Я устала ходить, и хочу домой. Мама говорит: «Давай уж до медведей дойдём, а потом – домой?» Маленькая я соглашаюсь, потому что люблю медведей, а я сегодняшняя – настораживаюсь. Медведи? Почему они в зоопарке? И тут же что-то из подсознания болезненно подсказывает: в этом мире медведи – всего лишь звери.

Мы идём вдоль больших, огороженных двойной решёткой загонов. Медведей много: бурые, гризли, холодолюбивые белые, ещё какие-то редкие. Но…

Все они неразумны (во всяком случае, недостаточно разумны, чтоб стоять на одной ступеньке с человеком).

Этот кусочек памяти горчит.

Я вздохнула и села рисовать. И тут дверь опять открылась. На этот раз пришла медсестра, но не тётя Таня, какая-то другая, сильно моложе и с неприятно подобранными губами.

– Так! – заявила она с порога, не закрывая двери. – Проснулась? Пойдём-ка, Павел Валерьевич ждёт!

Нет, я, конечно, понимаю, что я (скорее всего) попала в больницу для простолюдинов, а то и для неимущих, но всё же – что за досадная беспардонность?

04. РЕКОГНОСЦИРОВКА

Я ВЫХОЖУ В ЛЮДИ

Я поднялась с кровати и оглянулась, словно соображая: куда бы поставить поднос, – и сунула его медсестре в руки. Она приняла поднос автоматически, почувствовала, что я держу её за запястье, дёрнулась и гневно сдвинула брови, но я уже пустила в ход первую волну контроля:

– Всё хорошо, правда же? – я улыбнулась, и медсестра улыбнулась мне в ответ. Кстати, лицо её много выиграло от этого.

– Конечно, всё хорошо!

– Теперь вы будете стучаться каждый раз, когда хотите войти ко мне в палату, а заходить – только с моего разрешения. Ведь так?

– Конечно, только с разрешения, – медсестра кивнула и снова тепло мне улыбнулась.

– И будете обращаться ко мне уважительно.

– Да, я буду обращаться к вам уважительно.

Сферы небесные, как же легко работать с людьми без магических способностей!

– А теперь вы пойдёте и принесёте мне все мои вещи. И ещё белый халат, как у доктора.

Докторский халат я решила надеть поверх платья, чтобы ни у кого не возникало ненужных вопросов. Не буду же я здесь всю больницу очаровывать! Так, поди, и надорваться с непривычки можно. А докторский выбрала, потому что у него пуговки спереди, я заметила. А у медсестёр на спине завязки, мне это показалось не очень красивым и для меня лично неудобным.

Пока ждала платье, вернулась к рисованию, да так и замерла над листом.

Внезапно проклюнулось ещё одно воспоминание: поход за школьной формой. Пассаж братьев Четверговых – магазин-городок, состроенный из множества рядов салонов и магазинчиков, закрытый от всяких непогод обширной стеклянной крышей. Проходы между рядами просторные, почти как улицы. Публика есть, но её немного – самый пик лета, жара, полгорода разъехалось по дачам и курортам. Но мама везёт меня за формой именно сегодня: в «Заранских ведомостях» напечатали, что мануфактура Трапезниковых объявила трёхдневные скидки на всю школьную форменную одежду.

Утро. Меж павильонов лениво прогуливаются редкие посетители. Я иду, разинув рот, и заворачиваю голову на яркие вывески. Мама вдруг тянет меня за руку в сторону – мимо нас, как ледокол, не обращая никакого внимания на прочих покупателей, плывут две дамы – иначе их и не назовёшь – разряженные, как в кино! Выше нас по статусу? Очевидно. И, судя по маминой реакции, сильно выше.

Нужный нам магазин на втором этаже, и мы поднимаемся по бесконечно длинной, заворачивающейся дугой лестнице, а на втором этаже – целая площадь с большой-пребольшой круглой дырой посередине. Дыра окружена красивыми перильцами, чтоб никто не вывалился – покрашенные чёрным завитки стеблей и листьев, на ощупь холодные, как будто железные. А напротив магазина Трапезниковых – фонтан! Небольшой, зато с золотыми рыбками.

Мама отрывает меня от восторженного созерцания рыбок и тянет внутрь.

Внутри скучно. Я примеряю шерстяное форменное платье, и мне ужасно жарко. Продавщица советует взять на размер больше – первоклашки быстро растут, и платье, которое строго впору, к Новому году может стать малым. Я снимаю первое платье и надеваю второе, потом ещё… Жарко, как жарко!

Усилием воли я погружаюсь в воспоминание глубже. Чуть назад. Теперь я отслеживаю моменты, на которые маленькая я вовсе не обращала внимания. Бесконечные, как мне кажется, ряды форменных коричневых платьиц. Мы идём на тот край, где самые маленькие размеры.

– Вот, пожалуйста, – говорит продавщица, – здесь на ваш рост.

Мама приподнимает подол висящего с краю платьица и находит прикреплённые на нитке прямоугольнички картонных бирок:

– Я хотела бы ознакомиться с составом ткани.

– Конечно! – руки продавщицы вспархивают. – Здесь шерсть с лавсаном, семьдесят на тридцать, здесь…

– Спасибо, я сама прочитаю, – отвечает мама с достоинством.

Она проверяет разные модели, а я теперешняя вдруг понимаю: она смотрит не состав. Цену. И выбирает самое дешёвое. И именно поэтому слова о том, что форма к зиме может стать малой, заставляет её поджимать губы.

Платье, которое мы в итоге купили, смотрелось на мне великовато. Мешком смотрелось, если честно. А ещё оно кололось, особенно в тех местах, где вшивались рукава, и поэтому я вместо маечки надевала под низ футболку.

Баграр, по-моему, вообще никогда не думал о деньгах и покупал всё, что приглянулось мне или ему.

Спустя короткое время эта новая медсестра вернулась, постучалась, дождалась моего разрешения и вручила мне свёрток, от которого ощутимо несло гарью.

– А туфли?

– Туфли? – немного отрешённым голосом переспросила она. – Извините, я не подумала. Надо туфли?

– Конечно, надо.

– Сейчас принесу.

Пока она ходила, я разложила свои вещи, тщательнейшим образом магически очистила их, переоделась, ночную рубашку сунула под подушку, поверх платья накинула халат и стала похожа на докторшу. Потом забрала у медсестры, успевшей обернуться, мои пошитые по спецзаказу и Баграром дважды обработанные (для крепости и от умыкания) туфельки, обулась.

Медсестра посмотрела на меня и потёрла лоб, что-то соображая:

– Павел Валерьевич…

– Да?..

– Он просил взять ваши рисунки.

– Хорошо, – я не глядя взяла всю изрисованную пачку. – Теперь мы можем идти?

– Д-да.

Что-то мне не очень нравилось поведение моей (ладно, честно скажу) подопытной. Похоже, что моё воздействие выветривалось быстрее, чем мне хотелось бы. Вспомнить надо хорошенько, наверняка были какие-то тонкости.

Медсестра пошла по длинному-предлинному коридору, периодически потирая лоб и оглядываясь на меня. А я шла за ней, попутно внимательно разглядывая двери в этом заведении. На всех дверях были таблички, в основном с короткими надписями, всего из двух значков. Я рассудила, что это, должно быть, номера палат, в которых лежат больные. За дверями слышны были отголоски действий их жильцов. Мы шли, и звуки сменяли друг друга: шорохи, возня, бормотание. Вот за очередной дверью вскрикнул и тонко заплакал женский голос. Моя провожатая покачала головой и попросила меня:

– Минуточку постойте, пожалуйста! – быстро подошла к этой двери, открыла её и занырнула головой в палату:

– Лейла, ну что, опять? Будем колоть?

– Не надо, – ответил сильно заплаканный голос, – я почти справилась.

– Ну, смотри, а то я новенькую к Пал Валерьичу отведу и к тебе заскочу.

– Я попробую сама, – ответили из-за двери надрывно.

– Ладно. Перед обедом зайду, принесу тебе новые таблеточки, что Пал Валерьич сегодня назначил, – медсестра вынырнула в коридор, скорбно покачала головой и кивнула мне: – Идёмте.

Я прошла пару шагов и вдруг неожиданно для самой себя вернулась к палате этой несчастной Лейлы – так вдруг жалко её стало. Взяла из пачки верхний рисунок (тот самый, про который я вчера думала, что для душевной гармонии он будет полезен) и затолкала под дверь. Рисунок шёл тяжело – с той стороны то ли коврик у двери лежал, то ли тряпка какая… и вдруг втянулся весь, одним махом. Лейла, должно быть, его увидела.

Я догнала медсестру и пошла следом, как ни в чём не бывало. Мы дошли до конца коридора, где он пересекался с другим, уходящим одновременно направо и налево. В левом ответвлении часть дверей была открыта и там происходила какая-то деловая суета. Вот, например, кухня. Девушка, которая катает тележку, возится у больших ванн, моет здоровенные баки. В следующей двери мелькнули широкие полки до самого верха, заполненные чистым постельным бельём, и пахло оттуда утюгом.

Но мы повернули направо. Здесь таблички на дверях стали другими – с длинными надписями, иногда в две и даже три строчки, некоторые в бронзовых рамках. Медсестра провела меня к двери, на которой была аж пятистрочная табличка – сразу видно, кто-то важный ту сидит. Памятуя про вчерашнее воспоминание с чтением, я отметила для себя знакомые буквы. Получилось:

+а+++у++и+

от++л+ни++

+осстано+ит+л+но+

+си+иат+ии

Лу++нко +.+.

От этого ребуса у меня чуть не закружилась голова, и я решила пока обратить внимание на более приятную вещь. Рядом с дверью доктора в бочке рос большой куст, украшенный несколькими тёмно-бордовыми розами. Даже, можно сказать, это было маленькое дерево. Пока медсестра стучалась и осторожно заглядывала внутрь, я погладила тёмные листья и принюхалась – как хорошо пахли эти цветы! Внезапно захотелось больше, и я щедро направила маленькому дереву жизненной энергии. Пусть растёт, радует людей.

– Проходите, – позвала меня медсестра, и когда я вошла, прикрыла за мной дверь – живые звуки коридора разом отсеклись, словно пуховую подушку на поющий кристалл накинули.

ДУШЕВНЫЙ ДОКТОР

Кабинет не блистал богатством. Стол, докторское кресло, стул для пациента, шкаф для бумаг с запирающимися дверцами (из замочков торчали ключи). За шкафом, в боковой стене, была ещё одна дверь, прикрытая. В углу стоял разлапистый фикус.

Дядька доктор посмотрел на меня и слегка нахмурился:

– А почему вы так одеты?

– Потому что это правильно и прилично – вы не находите? – в свою очередь спросила я, присела напротив него на стул (а с чего бы я вдруг должна была стоять, извините?) и положила на стол свои рисунки – в конце концов, он же их посмотреть хотел – вот пусть и любуется.

Он, действительно, не нашёлся, что сказать и потянулся к пачке:

– Вы позволите?

– Да, прошу.

– Вы говорите, что во время рисования вам как будто вспоминаются моменты вашей жизни?.. – он перебирал листы, вдруг остановился и показал мне запись приснившегося смешного и неуклюжего детского рассказа: – А это что?

– Это я припомнила, – честно сказала я. – Кажется, это из детской книжки для обучения чтению. Я записала, чтобы не забыть.

– А вот эти значки рядом?

Я пожала плечами:

– Мне кажется, они так звучат.

– Очень интересно, – он отложил листок в сторону и посмотрел на меня профессионально-доброжелательным внимательным взглядом. – А вот это что?

На предмет рисунков мне рассуждать особо не хотелось, чтобы не углубиться в ненужные дебри. Этому Баграр тоже пытался меня научить, беспрестанно вдалбливая: не давай противнику лишней информации о себе. Я и о буквах-то, наверное, зря сказала. Надо было спрятать этот листок, а я про него напрочь забыла, да и утро какое вышло – сплошным комком.

– Это просто узор, – твёрдо сказала я.

И этой линии нужно придерживаться: узоры. Безо всяких подтекстов.

Но доктор явно настроен был обсуждать.

– А они разные. Эти вот более угловатые, посмотрите – как будто камни драгоценные.

– Ну, это же специально… – я начала говорить и осеклась. Я сутки почти ни с кем не общалась. Насиделась в одиночестве, что ли? Чуть не брякнула ведь, что это для того, чтобы «обмануть» магические энергии и позволить им задержаться в узоре подольше. А этот доктор – в его ментальном поле было нечто… Нет, он совсем не был магом, даже отдалённо. Но какое-то… эхо от эха, я бы так сказала, магической способности в нём присутствовало. Он располагал к себе. И при нём хотелось болтать.

– Что специально? – мягко спросил он.

– Чтоб красивее было! – я честно захлопала на него «своими глазищами», как Баграр говорил. С ним, кстати, всегда прокатывало.

– М-хм… А вот это…

– Похоже на салфеточку, – скроила умильную рожу я. – А нельзя у вас попросить крючок и нитки? Или спицы? Я бы такое связала.

– М-м-м? Ты… – доктор помялся, – вы умеете вязать?

– Конечно!

А что, в этом мире курса рукоделия нет в школах, что ли? Блин, как неудобно ничего не знать!

– Я посоветуюсь с коллегами, – он улыбался как добрый гном. А меня так и подмывало сказать, что наточенный карандаш не менее опасен, чем крючок. Во всяком случае, глаз выткнуть – запросто.

Доктор отложил ещё один листок:

– Вчера, когда скорая забрала вас из проходной арки на Амурском проспекте…

– Так дядька в свитере – это тоже доктор был? – не успела удержать вопрос я.

– Нет, не доктор. Водитель скорой помощи. Вы были в таком состоянии, что кому-то следовало отвлечь вас разговором. Так вот, вчера вы оказались на улице ввиду приближающейся непогоды, в лёгком платье, летних туфлях. Вы что-нибудь можете припомнить из событий, предшествующих этому моменту?

Мне захотелось реветь. А ещё – страшно захотелось «припомнить» всё, что перед этим было. И хоть кому-нибудь рассказать! Единственное, что меня сдерживало – это осознание того, что если я действительно всё расскажу, добрый доктор со стопроцентной вероятностью захочет передать меня другому, ещё более доброму доктору, чтобы тот прямо сильно-сильно меня полечил. И вот тогда тихо и незаметно покинуть стены этого доброжелательного заведения никак не получится.

Заплакать я себе, однако, позволила. Как-то вот не поспособствовал укреплению моего душевного здоровья разворот жизни на сто восемьдесят, и крупные слёзы легко потекли из глаз, оставляя на щеках мокрые дорожки. Доктор вздохнул, потянулся к шкафу и достал из стопочки на полке сложенный вчетверо белый полотняный квадрат, подвинул мне через стол:

– Держите, вытирайтесь.

– Збазиба, – нос у меня мгновенно припух. Ещё и покраснел, наверное.

Утиральник был солидный, почти с кухонное полотенце. Часто, видать, у доктора в кабинете ревут. Я от души высморкалась и сказала:

– Зато я вспомнила имя.

– Ваше имя? Очень хорошо!

– Я не совсем уверена, что моё. Но, кажется, что так.

– Та-ак?.. – доктор приглашающе склонил голову.

– Мария.

– Очень хорошо!

– А фамилия – М у ша.

Доктор потёр подбородок:

– Вы уверены?

– Я помню, что меня так звали, Муша.

– М-гм, м-гм… Очень интересно. Может быть, это всё же домашнее милое прозвище? А имена родителей не припомнили?

– Только отца. Баграр.

– Именно Баграр? Не Баграт?

– Нет, точно не Баграт.

– А-а-а-х-ха-а-а, – неопределённо протянул Пал Валерьич, – значит, Мария Баграровна? М-м-м… Муша?

– Да.

– М-хм.

– Скажите, – я подалась чуть вперёд, – это можно каким-то образом проверить? То, что я вспомнила?

Доктор сложил руки замочком (на среднем пальце блеснуло массивное кольцо, похожее на печатку, только с глянцево-чёрным камнем, отполированным как невысокая четырёхгранная пирамида) и преисполнился благожелательности: