Текст книги "Маша без медведя (СИ)"

Автор книги: Ольга Войлошникова

Соавторы: Владимир Войлошников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

И тут – ой, кто-то молодец! – обнаружила на столике рядом со «спящей собой» подносик: кружку остывшего чая, ватрушку с повидлом, печеньки. Слопала всё это с превеликим удовольствием.

Потом плюхнулась на кровать и вытащила из-под платья оправу. Сегодня я два раза проехала через мост и не захлёбывалась при этом от накатывающих потоков энергий… Настроенные микро-воронки работали весьма неплохо, улавливая и перенаправляя ману в накопитель – собственно риталид. Теперь нужно озадачиться восстановлением повреждённой структуры, эффективность оправы ещё возрастёт. Может быть, попытаться заделать малые повреждения под Анечкины песни в душе? Так, чтоб стены гудели. Интересно, веселее процесс пойдёт? Попробовать надо, глядишь, реставрация быстрее будет закончена. Подбить её, что ли?

А уж когда в оправе появятся камушки – вот тогда я и на серьёзную боевую магию смогу замахнуться!

И, кстати, давно хотела попробовать ещё одну замечательную штуку.

ЗАОБЛАЧНОЕ

Я выключила в палате свет, чтобы с улицы даже случайно не заметили никаких перемещений. А то тень тенью, а в состоянии сосредоточения можно маскировку и не удержать. Зато дверь запечатала железно, тут постоянный контроль не нужен.

Ну, с Богом.

Левитация всегда оставалась для меня чем-то заоблачно-недостижимым. Но сейчас я чувствовала энергию, наполняющую меня с избытком. Для уверенной левитации нужен был предмет. Стул, хотя бы. И тут я задумалась: а почему, собственно, не отнестись к собственным ногам как к предмету, на который ты как бы опираешься? Нет, криво объяснила. Поднимаешь прямо ноги, как левитирующий предмет, м? А всё остальное тупо прилагается.

Я сделала пробный заход и поняла – почему. Если относиться к себе, как к предмету – ноги немеют. Наверное, это даже объясняют на практических занятиях по полётам, на которые меня никогда не брали даже посмотреть. И даже если брать за летающий предмет туфли – всё равно почему-то немеют ступни, да ещё и разъезжаются…

А если, допустим, взять коврик, придать ему необходимую твёрдость – и на нём?.. Отлично, господа! Этот вариант примем как рабочий!

Я спустилась из-под потолка, спрятала оправу обратно под платье, разгладила постель и вернула коврику естественную мягкость. Надо сдавать опочивальню. Да и ужин скоро.

24. ПЕРЕД «БАЛОМ»

РЕПЕТИЦИИ

Вечером всех, попадающих на танцевальный вечер, вызвали на репетицию в большой хореографический зал. Воспитанниц составили в пары – вальсировать. А чтобы барышни не путались и не привыкли к мужской партии, каждая из них должна была встать в женскую позицию – левая рука на плече партнёра (ой, партнёрши), а правая в сторону. Поскольку поддерживать эти правые руки было некому, они просто торчали на отлёте, и весь танец начал приобретать забавный и какой-то древнеегипетский характер. Сегодня меня даже не костерили, а похвалили за усердие – а заодно всех, кто всю прошедшую неделю помогал мне в этом нелёгком деле (наши коллективные тренировки не прошли незамеченными).

Особенный восторг у меня вызвало объявление, что мне не придётся танцевать всё подряд! В связи с внезапным расширением списка танцующих, дирекция приняла решение пойти в сторону упрощения танцевальной программы – я так понимаю, чтоб гимназия не осрамилась. Все фигурные вальсы, кадрили и мазурка были отменены.

Открыть танцевальный вечер предполагалось простым полонезом – ну, это даже примитивно, положи руку на руку кавалера (вытянуть вперёд, как киль) и выступай ритмично, чуть припадая на одну ногу на определённую долю. Как по кругу прошли – значит, молодцы.

Дальше в расписании шли вальсы (просто вальсы, без дополнительных шагов, перестроений, разворотов, перемен партнёра и прочего). Но радоваться особо не стоило, поскольку уже к следующему месяцу следовало тщательно отрепетировать два фигурных вальса (всем отрепетировать, а мне выучить!).

В середине вальсов в этот раз была втиснута полька. Ужас вообще, быстрый и суетливый танец, я то путала фигуры, то терялась, куда бежать… Но полька считалась вообще детским танцем, и её знали решительно все, кроме меня.

И в конце – котильон на самых простых фигурах. Когда я услышала, что в котильоне может быть использовано более ста двадцати схем движения, мне снова стало дурно. Но девочки меня утешили, что теперь длинные котильоны на час-два не в моде, поэтому схемы (или по-старинному «фигуры») используются только некоторые, не больше двадцати (о, Господи!), а в этот раз – и вообще лишь два, самых простых. Я потом про них расскажу, а то мне прямо нехорошо от этих танцев.

Эти репетиции заняли почти всё наше «свободное время». Так что, когда мы вернулись в отделение и приготовились ко сну, собственно, до сна осталось минут двадцать. Поболтать бы, но Маруся была поглощена очередным высоконаучным юридическим талмудом.

Мне же после всех танцевальных схем ни одна книга не хотела лезть в голову. Я достала белую коробочку, заценила, что бусины в неё складывать можно будет ещё очень не скоро, зажевала ананасовое колечко и решила доработать обеденные навязанные шнурки. Успела нашить бусины на восемь штук. Две привязала на запястье, остальные – на лодыжку, чтоб вопросы не вызывать. Снова обработала все своим музыкальным «продлителем». Не знаю, будет ли наращённый маносборник работать бесконечно, как вечный двигатель, или его хватит на пару-тройку месяцев – пока предварительные оценки было давать слишком рано.

ОБНОВКИ

В четверг, после вечернего чая, в наше отделение неожиданно (для разнообразия, неожиданно для всех, а не только для меня) вкатилась одёжная тележка, на которой в ряд висели кипенно-белые блузки. От наших повседневных они отличались довольно глубоким овальным вырезом, отделанным тонким кружевом. При ближайшем рассмотрении – пышно отделанным. Да и вообще, блузы изобиловали ленточками, бантами, кружевами и даже совершенно нефункциональными шнуровками. А ещё у них были коротенькие рукава-фонарики, тоже с кружевами и ленточками.

И всё было бы замечательно, не будь эти блузки совершенно одинаковыми.

– Барышни! – объявила Екатерина Великая. – Согласно распоряжению попечительского совета, отныне всем воспитанницам третьего отделения старше шестнадцати лет полагается белая нарядная блуза для танцевальных вечеров и пара белых бальных перчаток.

– А юбка? – громогласно спросила Анечка.

– Юбки на выходные мероприятия используйте зелёные шёлковые.

– А если мне шестнадцать в ноябре? – подскочила одна из пятнашек.

– Значит, перед днём рождения Наталья Дмитриевна вам выходной комплект выдаст.

– Выдам-выдам! – подтвердила кастелянша, которая и рулила этой фабрикой. – Подходите, барышни! Всё по вашим размерам, как на начало года одежду подбирали.

– Какой вырез! – оценила Рита Малявцева (кстати, одна из самых ярых моих тренеров по танцам). – А украшения можно будет надеть?

– Только на вечер, по окончании немедленно снять, – строго сказала Катя. – Если у кого нет, можно будет взять бижутерию из нашего театрального запасника.

Я рассеянно думала, что придётся мне снова куда-то прятать оправу. Потому как в таком побитом виде да без камней в открытый вырез её никак не наденешь. А Маруся почему-то хмурилась, но спрашивать её при всех мне не хотелось.

ОТЧЕГО ТАКАЯ СУЕТА?

Всю неделю продолжались отчаянные репетиции – и театральные, и танцевальные. И я всё больше уверялась в том, что дирекция гимназии судорожно боится, как говорил Баграр, облажаться. Я, конечно, поделилась с Марусей догадками об этих тайных страхах, и получила с её стороны подтверждение:

– Я думаю, страх связан с двумя основными пунктами. Первый, который ты отметила – неподготовленность третьего отделения к большой танцевальной программе. Тут они пошли по пути упрощения, и, думаю, не прогадали. А вот как будут справляться со вторым осложнением – большой вопрос. Видишь ли, на протяжении многих лет танцевальные вечера были далеко не таким масштабным мероприятием, как тебе могло бы показаться. Ты обращала внимание на стол четвёртого отделения в столовой?

Я припомнила:

– Кажется, ничем не отличается от остальных?

– Верно. Совершенно такой же. Только накрывают его с одной стороны. Это с учётом того, что с ними обедают шестеро помощниц с начальных классов, поочерёдно.

– То есть, самих воспитанниц там около двадцати?

– Девятнадцать, если быть точной.

– А почему так мало? – и тут я вспомнила Далилу. – Замуж выходят? По завещанию?

Маруся кивнула:

– Кто-то по завещанию, если при жизни родителей была заключена помолвка. Кто-то – по ходатайству. Смотри, если девушка знакомится на вечере с молодым человеком, и они, условно говоря, нравятся друг другу, то молодой человек (если у него есть серьёзные намерения) может попросить своих родителей о ходатайстве на брак. Родители, естественно, наводят справки о воспитаннице – и пишут соответствующее письмо на имя императрицы. Дело, заметь, довольно выгодное. Заведение считается элитарным, многие приобретают здесь связи, полезные знакомства, да и сама императрица присматривает за судьбой выпускниц. Кроме того, все девушки получают отличное приданое и, лично для себя – хорошую квартиру либо, по выбору, небольшой загородный участок с домом в специальном пригородном посёлке.

– А почему ты уточнила, что лично для себя?

– Потому что это неотторгаемая часть личного имущества. Если вдруг происходит развод, а прецеденты, хотя и крайне редко, случаются, приданое уже может быть потрачено, а квартира останется за императорской выпускницей. Это жильё даже продать возможно только по высочайшему соизволению, с заменой на недвижимость лучшего качества, на которое в момент покупки будет наложено такое же обременение.

– Надо же, как сложно.

– И тем не менее, это решение жилищного вопроса. Кроме того, люди ведь женятся, чтобы совместно жить, а не планировать развод. В дворянской среде процент разводов в принципе минимален. Так что некоторые матушки, особенно вдовы военных или многодетные небогатые дворянские семейства, активно присматривают себе невест в императорских гимназиях, чтобы до некоторой степени обеспечить будущность сына. Не удивлюсь, если у нашей дирекции имеются специальные репутационные списки воспитанниц для этой цели.

Я как-то даже обалдела от этой информации. Ярмарка невест?

– А разве девушек не спрашивают о согласии?

– Спрашивают, конечно! Возможно, иногда уговаривают. Но насильно замуж не выдают никого, что ты. А с другой стороны, многие и сами поскорее хотят в самостоятельную жизнь. Видела, как шестнашки оживились? Им уже можно, особенно если товар лицом, и ты как бы выбираешь. Сама посуди: курсантов приглашают обычно лучших из лучших. Будущая военная элита. Умные. Подтянутые. Пуговицы блестят – ну, как не влюбиться? – Маруся иронично усмехнулась.

– Получается, как только курсант заканчивает обучение?..

– Зачастую, не дожидаясь окончания. Уже больше десяти лет действует высочайшее дозволение: общим порядком, юноши – по достижении восемнадцати лет, девушки – шестнадцати, с согласия опекунов.

– То есть, курсант продолжает учиться?..

– Да. Ходатайство может быть подано даже загодя. Оформляется приданое, выделяется жильё. Восемнадцать жениху исполнилось – заключается брак – и всё: все счастливы. Муж получает право на регулярное увольнение с вечера пятницы по вечер воскресенья, кроме дней полевых или морских учений. Да я больше скажу. Не только курсанты, на некоторые вечера и неженатые молодые люди места визируют. И даже не очень молодые, но подыскивающие достойную супругу. И женятся, вполне.

Я представила себе солидного состоятельного жениха.

– И что потом – дома сидеть?

– Не обязательно. Многие молодые жёны, пока нет детей, работают, сейчас это модно. Кто успел получить образование – по специальности. Прочие, если хотят, вполне устраиваются. Хотя бы даже помощницами учителей в школе, с перспективой на учительскую работу. В библиотеки или архивы. В детские сады наших с удовольствием берут. Есть и более… редкие, так скажем, профессии. Золотошвейки. Или как ты – художницы. Многие и после рождения детей к работе возвращаются, а детям приглашают няню, если муж не против, конечно. Тут ещё такой нюанс. Незамужняя девушка может работать гувернанткой. Вышла замуж – извините, не комильфо.

Я некоторое время раздумывала над сказанным.

– Марусь, а ты ничего не сказала ни про танцы, ни про кулинарные занятия. Что, в поварихи выпускницы не идут?

Она покачала головой.

– Эти уроки для личного и семейного пользования. Замужняя женщина не может работать певицей. Или, того хуже, танцовщицей. Моветон. Ты можешь не нанимать повариху и готовить сама – да. Работать кухаркой – нет. Только если жизнь заводит…

– В самую крайность?

– Да. Но представь. Даже если ты не вышла замуж. Ты заканчиваешь гимназию: у тебя появляется квартира (или загородный дом) и очень приличная сумма приданого. Есть на что жить. Ты не пойдёшь скакать в кардебалете – у тебя воспитание не то.

– И что, все идут в воспитательницы?

– Ну, отчего же? Видела у нас медичек сколько? Штук десять. Все эмансипе, Лариса та вообще хочет в хирургию. Все настроены выйти замуж за медиков. Хотя я на этот счёт имею свои соображения.

– И какие же? – мне стало любопытно.

– Думаю, замуж они выйдут за лиц иных сословий. Вероятнее всего, разночинных. Иначе работать им не дадут.

– Да уж, пункт про безусловное увольнение жены в течение трёх дней, если мужу вдруг что-то в её работе не понравилось, я помню!

– Вот и я об этом. И более того. Если вдруг по какой-то причине выпускница окажется в бедственном положении, ей достаточно обратиться в императорскую канцелярию, и ей назначат пособие. Небольшое, на шикарную жизнь не хватит. Но жить спокойно, примерно как мы сейчас, имея кров, одежду, еду и некоторые развлечения – вполне. В тяжких случаях, обычно это обращается уже социальная служба, выносится решение об обратном переводе на попечение.

– То есть человека забирают под контроль?

– Да.

– И что это за случаи?

– Допустим, инвалидность при одиноком проживании. Бывают и хуже. Психические заболевания. Или нездоровая зависимость. Пристрастие к азартным играм, например. Подобные заведения запрещены, но подпольные есть, и итоги их посещений плачевны – проигрывают всё, вплоть до исподнего. Да и себя иногда, – Маруся сердито поджала губы, а я невольно передёрнулась.

– А ты же говорила, что квартиру невозможно?..

– Вот и представь себе: сидит такая в голых стенах, да сама в чём мать родила.

– Ужас какой… Их, что же, содержат под надзором?

– Да. Как социально беспомощных и позорящих дворянское звание. К счастью, такое происходит крайне редко.

Мы прошлись до конца дорожки и повернули назад.

– Так, получается, первоначальный танцевальный вечер был запланирован на девятнадцать девушек, и на октябрь, а придёт сорок пять, и в сентябре?

– Ах, да, мы не договорили! Да, придёт сорок пять. И, самое-то для дирекции неприятное: раньше они приглашали гостями, я уже говорила, лучших курсантов, из артилерийского или морского. А теперь нужно вдвое больше! Значит, нужно или взять не только лучших…

– Или из обоих училищ одновременно!

– Да! То и другое плохо. Либо юноши необразцового поведения, либо юноши из разных училищ, а это сразу опасность конкуренции и конфликтов.

– Мда-а…

– А ведь сама государыня обещалась быть!

В ПРЕДДВЕРИИ

Все воспитанницы полагали, что воскресный вечер пройдёт, вероятнее всего, в цветочной гостиной, но в субботу оказалось, что ради большого мероприятия открыли и отгенералили большой приёмный зал. Очень помпезное оказалось помещение – люстры, колонны, лепнина и золотая роспись по потолку. Вместо экскурсии всех пригласили в этот зал и устроили генеральную танцевальную муштру, и чтобы никто не запутался и не пошёл на чужое место.

По большому счёту запутаться было сложно. В одной стороне длинного зала возвышалась (примерно по пояс высотой) небольшая эстрада для оркестра – с занавесом, кулисами и ступеньками по двум сторонам. В противоположной, примерно на такой же высоте и тоже со ступенями, – ложа для императрицы и приближённых. Ниже – ряды стульев для гостей – друзей и родственников. Гимназисткам и курсантам сидеть полагалось на специальных банкетках, расставленных вдоль длинных сторон танцевального зала в своеобразных нишах между колоннами. Подозреваю, чтобы весь товар был «лицом» и никто не спрятался во втором ряду. Сказано танцевать – извольте!

В плюшевой гостиной должна была состояться театрально-музыкальная часть, там всё было устроено очень просто: сцена для выступающих, императорская ложа на возвышении, а все ряды сидений для прочей публики расставлены обычным для театров способом, параллельно сцене.

А в цветочной, сказали, накроют ужин для участников. Опять ажитация! Ужин в присутствии государыни императрицы!

Пуще того – ужин в присутствии молодых людей.

Из ряда вон…

Воскресенье было наполнено мандражом. С утра вся гимназия пребывала в состоянии повышенной нервозности, персонал носился, доделывая какие-то мелкие, но до чрезвычайности важные дела. В сотый раз вытиралась пыль и наводился лоск в самых немыслимых местах вроде кладовок – а вдруг-де государыня императрица решит пройтись по подсобным помещениям с внеплановой проверкой? Воспитанницы повторяли роли, примеряли бутафорские колье, шаркали по паркету в воображаемых танцах и обсуждали – как оно всё будет?

Посетителей в старших отделениях с утра практически не было, все, кто наведывался в гости регулярно, давно были приглашены на вечер (строго по именным билетам) – и, конечно, не желали упустить шанса поприсутствовать на мероприятии, где будет сама императрица и некоторые особы из высшего света. Утром в цветочной гостиной сидели разве что пятнашки, надутые по поводу несправедливой судьбы и высчитывающие, кого через какое время (по исполнении шестнадцати лет) осенит такое счастье – быть допущенными в этот сияющий мир.

Обеденную прогулку сократили до часа, после чего сразу подали чай, поскольку позже кухня будет занята приготовлением большого торжественного ужина, для чего из Строгановской усадьбы был привлечён целый отряд поварских помощников. Накал ожидания достиг своего предела.

После чая все классы, не попадающие на вечер, повезли в цирк, а старшие начали наряжаться, прихорашиваться, и выступать перед зеркалами в полном параде. Тринадцатилетняя Настенька Киселёва, участвующая в нашем спектакле и потому допущенная до высших сфер, сидела рядом с сестрой как большеглазая мышка.

Без четверти пять нас направили в театральную комнату позади плюшевой гостиной, откуда мы должны были поочерёдно выходить для выступлений и только потом, сняв всякий реквизит, если таковой имелся, занимать свои места в зале. Спускались мы по дальней лестнице, которая рядом с госпиталем, потому что с парадного входа уже прибывали гости.

25. ВЕЧЕР РАЗГОНЯЕТСЯ

ОТСЧЁТ НА СЕКУНДЫ

Я до сих пор ощущала некоторую отчуждённость от этого мира и смотрела на всё происходящее с любопытством исследователя, но воспитанницы, в особенности шестнашки и семнашки, для которых это был первый подобный вечер, пришли в чрезвычайное волнение, глаза их блестели, а движения сделались порывистыми, и как бы девочки не старались скрыть своё смятение, оно всё равно прорывалось.

Дверей из театральной, которую иногда называли ещё прогонной, а иногда – реквизиторской, выходило три: одна в коридор и две на сцену – за правую кулису и за левую. Неугомонная Рита Малявцева тут же прокралась к занавесу и разглядела в специальную сеточку, что они уже пришли!

Кто «они» – понятно, да? Мальчики, конечно же.

– С морского! – принесла Рита восторженную новость. – Уже садятся!

Как минимум половина гимназисток (что характерно, в основном младших) немедленно захотела посмотреть на потенциальных кавалеров! Составилась очередь, из которой барышни поочерёдно ныряли за кулисы, а возвращаясь, сообщали всем о своих наблюдениях.

Гардемаринов приехало чуть больше тридцати человек. Шестнашки начали обсуждать эту новость, ревниво поглядывая на четвёртое отделение. Мне было смешно, что они боятся остаться без кавалера. Очевидно же, что в местной сложной кухне таких проколов не бывает.

– Успокойтесь, – строго одёрнула их одна из старших «медичек», – значит, будут приглашённые не из училища.

Мы с Марусей переглянулись, она многозначительно приподняла брови, явно намекая на «репутационные списки» и матримониальную политику дирекции, которые мы обсуждали совсем недавно.

– А там какой-то распорядитель ходит! – принесла ещё одну новость очередная подглядывательница. – Такой важный дядька!

Тут мне тоже стало интересно, и я пошла за кулисы, благо поток желающих иссяк. Распорядитель, действительно, был. Высокий, худощавый, очень серьёзный мужчина в чёрном фраке с белой подколотой к лацкану розой. Подтянутых гардемаринов в белых кителях с золотыми поясами и золотыми же пуговицами он уже рассадил, и теперь занимался последними прибывающими гостями, размещая их в одном ему известном порядке.

Внезапно все в гостиной встали, и в раскрытые двустворчатые двери потекла процессия, среди которой выделялась статная дама в бордовом, умеренно открытом платье. Процессия прошествовала на возвышение, и дама в бордовом, приветственно кивнув всем присутствующим, опустилась в императорское кресло.

И теперь я точно знала, что в империи есть маги, потому что на шее императрицы висело нечто небольшое, плохо различимое с моей позиции, но сияющее энергией как маяк в ночи. Это точно не был крест или иная реликвия – невозможно перепутать церковный предмет и артефакт магического назначения, также как невозможно не различить сладкое и солёное.

Первым моим побуждением было включить приближение, чтобы рассмотреть интересующий меня объект, но я немедленно себя одёрнула. А если он фиксирует любую магию? А если в ответ производит тревожный сигнал? Готова ли я противостоять бригаде имперских магов?

Вряд ли.

А вот, что направленную на артефакт попытку прощупывания расценят как недружественную – это более чем вероятно. Поэтому я выпендриваться не стала и порадовалась, что все свои манонакопительные штуки заранее сняла и укутала в максимальную тень. Это только рыбак рыбака видит издалека, а маг, пока он не активен, выглядит как совершенно обычный, ничем не примечательный человек. И никто его в толпе не различит. Только что теперь с песней делать? Раскусят меня, как пить дать.

Я вернулась в репетиционную комнату, плотно затворив за собой дверь.

– Маша, иди скорее! – замахала мне староста шестнашек, Ника. – Давайте с Аней «акацию», для поднятия духа! – и, поскольку всё четвёртое отделение посмотрело на неё с выражением крайнего скепсиса, пояснила: – Девочки так поют – сразу душа взлетает!

Господи, спасибо! Сейчас мы проведём нашу обработку тут, а зал спустим на тормозах!

– Не услышат? – усомнилась Аня. – Да и рояля тут нет.

Я встала спиной к стене, выходящей на сцену:

– Анечка, иди сюда. Споём с тобой а капелла*, туда, – я показала перед собой, – негромко, но с чувством, хорошо?

*без музыки

– Давай, моя хорошая, – Аня встала рядом со мной, пошевеливая плечами и как будто расправляясь, – чтоб душа развернулась…

На последнем куплете дверь из коридора открылась, и на пороге показалась наша Агриппина. Она замерла, прижав ко рту ладонь, да так и простояла до конца:

– Девочки, милые! Вот так и спойте!

– Да нас из-за рояля и не услышат, – сложила руки под грудью Анечка.

Но Маруся выступила на стороне классной:

– Нет, всё верно. Спойте вот именно так, это очень… очень проникновенно. Сыграю вам пиано*.

*тихо

Агриппина заторопилась:

– Всё, сейчас на общее приветствие, и начинаем! – открыла дверь на сцену, и оттуда донеслось:

–…питанницы четвёртого отделения!

Старшие бодро прошествовали, чтобы совершить свой реверанс, все в белых лёгких платьях, с пышными шишками волос вместо кос.

– Выходим, выходим! – зашипела староста Шурочка, и мы на цыпочках прокрались за правую кулису, чтобы прошествовать на сцену, как только старшие уйдут в левую дверь.

Третье отделение, как вы помните, выступало в белых романтических блузках, но в изумрудно-зелёных юбках, и запрет на сложные причёски никто не отменил, так что все мы были с косами. Я всё размышляла: для чего это было сделано? Чтобы чётко показать градацию? Условности, везде свои условности…

Мы совершили свой реверанс, и концерт начался.

НУ, ВОТ И НАЧАЛОСЬ

Что меня поразило с первых номеров – это медички. Выражение их лиц, суровое или даже недовольное, менялось как по волшебству, когда наступал момент выходить на сцену. Создавалось впечатление, что нет для них большего наслаждения, нежели петь или играть для собравшейся публики.

Я поделилась наблюдением с Марусей.

– Естественно, – согласилась она. – Этот вечер – светское мероприятие, почти бал. А нет более дурного тона, чем показать на балу, что ты тяготишься обществом, – тут она посмотрела на меня, и глаза её раскрылись от ужаса: – Тебе никто не напомнил правила этикета на балу?

Я пожала плечами.

– Значит, так! Спокойно! – Маруся схватила меня за руку.

– Да я спокойна.

– Это я себе. Первое. Перчатки можно снимать только на время ужина. Если вдруг – маловероятно, но! – если кавалер подходит без перчаток, ты имеешь право отказаться танцевать. Только в этом случае.

– То есть, сесть на лавочку и сказать, что голова болит?..

– Ни в коем разе! – от моего хитрого предложения её едва ли не затрясло. – Сегодня не получится никак вообще, все посчитаны! Если подошли сразу два кавалера – выбираешь.

– Приглашают только кавалеры?

– Конечно! Маша! – Маруся всплеснула руками.

– Да я не помню ничего!

– Прости, прости… Иногда, на больших балах, бывает белый танец – тогда приглашают дамы. Но об этом объявляют: белый танец.

– Поняла, не нервничай. А как вообще происходит приглашение?

– Кавалер подходит. Говорит что-нибудь галантное, к примеру: «Позвольте вас пригласить». Если ты с кем-то беседуешь, может извиниться за прерывание разговора.

– И я иду?

– Нет, он протягивает правую руку, ты сверху кладёшь левую. И тогда идёшь, всегда справа. На вступление музыки он кивает, а ты делаешь лёгкий реверанс. А после танца – также идёте на место, где он тебя пригласил.

Я подумала, что вроде всё понятно и даже логично, но столько мелочей, что уже в голове шуршит.

– А этот мужик зачем? Который всех садил?

– Распорядитель – главный. Если он просит встать с кем-то или куда-то – не спорь, делай, как он говорит.

– Хорошо.

– Ой-й-й… что ещё⁉

– Ходим мягко, – подсказала из-за моего плеча Шурочка, – не топаем, не шаркаем. Говорим не громко, но и не мямлим. Шуткам смеёмся, но тоже негромко. Не злословим и уж тем более ни с кем не ссоримся. Спокойно.

– В общем, ведём себя мило и грациозно? – предложила вариант я.

– В целом – да. Размеренно.

– В пол не смотри! – вспомнила Маруся.

– А, да! – закивала Шура. – Смотреть следует на кавалера. Желательно во время танца не молчать, а обменяться парой умных фраз. Хотя бы о театре, о книгах. Но трещать тоже плохо, пусть больше он говорит.

– Больше трёх танцев за вечер с одним кавалером не танцуй, может быть расценено как согласие на развитие отношений, – предупредила Маруся. – И два раза подряд тоже.

– А что делать, если он пригласит? – вытаращила глаза я. – Если отказывать нельзя?

Шурочка пожала плечами:

– А ты не отказывай. Просто напомни, мол, мы в этот вечер уже танцевали с вами трижды. Или «только что танцевали». Возможно, в следующий раз. Ну, или что-то подобное.

Я хотела уже запаниковать, и тут наша староста сказала:

– Держись спокойно и делай как все – и всё будет нормально. Ладно, дамы, я пошла наряжаться в ворону.

Эти наставления немного сбили меня с тревожных мыслей о магах, но, выйдя на сцену, я вспомнила их снова. Отсюда было видно чуть лучше, чем через штору. На шее императрицы висела камея, и была она артефактом, как минимум – защитным, как максимум – ещё и сигнальным. Второй пункт становился наиболее вероятен, если носящий артефакт сам являлся магом. Магичка ли императрица? Хотя, если подумать, сигнал ведь мог пересылаться кому-то ещё. Кто-то в её свите – маг? Кто? Кого мне опасаться? Мысли метались в моей голове, но на таком расстоянии я больше ничего не могла разобрать.

– Пиано, – мягко напомнила Маруся, и я постаралась отодвинуть панику на задний план. Успокоиться. Дышать.

В таком режиме мне удалось обойтись без магического усилина. Приняли нас очень хорошо, много аплодировали, и что самое обнадёживающее – несмотря на всё равно распространяющуюся от Анечки энергетическую волну, со стороны императорской ложи не бросился никакой блокирующий отряд. Или они реагируют только на агрессию? Или только на намеренно наведённую магию? Или не заметили? Или выжидают?..

Сплошные нервы, блин!

Мы спустились в зал и уселись на места в первом ряду, указанные нам распорядителем, который для разнообразия любезно улыбнулся. Дальше осталось посмотреть три сценки наших и пару музыкальных композиций шестнашек – и всё.

Распорядитель объявил, что всех приглашают переместиться в большой зал, где состоится танцевальная часть, начало через пятнадцать минут. А пока все имеют прекрасный случай полюбоваться художественными работами воспитанниц четвёртого отделения, которые выставлены непосредственно в танцевальном зале.

– Воспитанницы представят свои работы лично!

Гости зашевелились, радуясь возможности размяться, а я подумала: вот оно, опять старших выставляют в лучшем свете! А с другой стороны – мне же спокойнее. Вдруг кто-то сможет пробиться сквозь мою защиту рисунков и распознать их магическое наполнение? Если магов тут в процентном отношении сильно меньше, то, может быть, каждый из них сильнее?

Первыми зал покинули гости из императорской ложи, за ними потянулись остальные. Четвёрочницы тем временем быстренько проскочили через сцену – через прогонную – коридор – и другим входом в большой зал, где сразу рассредоточились и заняли места около своих персональных стендов. Я даже восхитилась. Вот она, воистину ярмарка невест! Ну, чем не жёны? Поют, музицируют, живописью занимаются, сейчас ещё и станцуют… Подозреваю, что мать-директриса и их печенья на столы выставила бы, если бы они не смотрелись так бледно на фоне творений повара графьёв Строгановых.

Императрица сделала круг почёта, останавливаясь у некоторых особо понравившихся ей рисунков (ну, или она делала вид, что ей что-то понравилось – кто знает, может это всё та же политика?) и направилась к своему месту, предоставив остальным гостям также насладиться творениями мастериц.

Самым примечательным в этом моменте оказалось то, что прошла она не далее чем в пяти метрах от нас с Марусей. Не слишком близко, да. И разделяло нас множество людей. Но у меня была отличная возможность разглядеть камею.