Текст книги "Маша без медведя (СИ)"

Автор книги: Ольга Войлошникова

Соавторы: Владимир Войлошников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

В комплект к верхним шли шёлковые нижние юбки, белые воротнички (которые следовало примётывать к воротнику блузки) и фартуки с крылышками (чёрные, на повседневку, и один белый, для праздничных мероприятий).

Что примечательно, всё с практичными карманами.

Помимо этого, Наталья Дмитриевна снабдила меня всем прочим – на осень, на зиму, на лето, на спортивные занятия, танцы и на домашний обиход. Цвета было строго три: немного белого, немного чёрного и о-о-очень много изумрудного.

– На одежду метки надобно поставить, – озабоченно сложила брови домиком Наталья Дмитриевна, – сможете?

– А где вышивать?

– Там снутра белые квадрантики, так на них. Вензель или какой значок.

– Конечно, вышью, – махнула я рукой. – А полотенца, постельное?

– Это уже с вечера всё заготовлено, в отделении ждёт. Идёмте!

Я с сомнением оглянулась на кучу, которая занимала изрядное место на длинной кастеляншиной стойке.

– А это не переживайте, – поняла она мой взгляд, – сейчас мы горничную вызовем, она прикатит.

Наталья Дмитриевна нажала на кнопку, подобную той, что была над моей кроватью в больнице, где-то в отдалении задребезжал звонок, и буквально через полминуты прибежала та же Тома, что приносила чай директрисе.

– Отвезти, Наталья Дмитриевна?

– Да, Томочка, в третью спальню доставь, где вчера номер готовили.

Тома куда-то понеслась, а мы вышли со склада и снова направились на второй этаж по длиннющей лестнице. Я топала за кастеляншей и размышляла насчёт выданного мне комплекта гимназической одежды. Я слишком недолго пробыла в этом мире, и все последние дни видела преимущественно людей, одетых в форму или мундиры, а воспоминания мои были пока слишком скупы и обрывочны, чтобы рассудить, насколько старомодно или, напротив, современно выглядели все эти пальто и платья. На самом деле, я больше склонялась к первому, хотя, возможно, я и ошибаюсь. Да и какая, в сущности, разница?

На втором этаже мы повернули не налево, к директорше, а направо и пошли вдоль коридора, минуя редкие двери с надписями «Преподавательская», «Музей», Библиотека'. На прочих нескольких дверях никаких табличек не было. Допускаю, что они и вовсе были закрыты, а помещения за ними – присоединены к тому же музею или библиотеке. В конце коридора обнаружился ещё коридор, ведущий налево, а направо – лестничная клетка, поднимающаяся на третий этаж.

– На третьем этаже – спальни, – негромко сказала Наталья Дмитриевна, предварительно оглянувшись по сторонам. Ваша будет третья.

– Это самая старшая?

– Нет, барышня, самая старшая – четвёртая. Там восемнадцатый, девятнадцатый и двадцатый класс.

– Это откуда ж такие большие цифры? – удивилась я.

– Так, тут оно просто всё. Первого сентября смотрят, сколько вам есть лет – в такой класс и идёте! – Наталья Дмитриевна высоко подняла брови, демонстрируя мне, как на самом деле всё гениально устроено.

– А самый младший класс тогда какой?

– Девятый. Учреждение у нас средней и старшей ступени, все девочки помладше в специальном приюте содержатся. В первой спальне самые наши маленькие – девятый, десятый одиннадцатый классы. Во второй – двенадцатый, тринадцатый, четырнадцатый…

– А в нашей, выходит, пятнадцатый, шестнадцатый и семнадцатый?

– Верно. Четыре спальни – четыре отделения.

М-гм. Даже не знаю, хорошо это или плохо. Я, получается, в своём отделении буду из старших. То есть, из тех, кто раньше был середнячком и только-только дождался возможности покомандовать. По-любому, там есть свои заводилы, командирши и вообще звёзды. И тут – я.

11. СПАЛЬНЯ НОМЕР ТРИ

А Я-ТО ДУМАЛА ОБ УЗКОМ МИРКЕ КОМНАТЫ…

Я молча шла за кастеляншей, раздумывая о грядущем. Под убогую закосить, что ли? Нет, четыре года не продержусь. Ладно, посмотрю сперва, что тут как – может, здешние девицы – одуванчики сплошные? Хотя, чрезмерно я бы на это рассчитывать не стала.

Сквозь широкие окна виднелся точно такой же корпус напротив, через внутренний двор. И, кажется, ещё один корпус замыкал квадратный контур здания – сейчас это рассмотреть не представлялось возможным.

Что замечательно, кое-где вдоль правой, внутренней стены, ведущей в помещения, тоже шли окна. Занятно. Почему не везде?

Я вспомнила, что не уточнила бытовой вопрос:

– Наталья Дмитриевна, а где у вас стирают-то?

– Стирают? – немного удивилась она. – Так в прачке.

– И как туда пройти?

– Ой, барышня, зачем же вам туда ходить?

У меня возникло странное чувство, как будто мы говорим на разных языках.

– Так как же я буду стирать? Юбки и это всё…

– Что ж вы придумали! Сами вы только воротнички стираете да ещё, кто желает – платочки. На этаже комнатка есть с утюгами.

– А остальное как?

– А сейчас покажу! – Наталья Дмитриевна бодро прошуршала по коридору третьего этажа до ближайшей двери с крупной цифрой «3» на правой створке: – Сюда! Покамест, на ближайший год, здесь будет ваше прибежище…

Спальня оказалась большая. Реально – здоровенная. И очень светлая, не смотря даже на то, что посередине комнаты в два ряда, дверцами на обе стороны, разделителем возвышался невысокий строй шкафов. Надеюсь, у них тут не часты землетрясения? А то как рухнет эта крепостная стена на кого-нибудь…

По двум длинным сторонам комнаты шли ряды кроватей, установленные изголовьями к стене. Рядом с каждой кроватью, отделяя их друг от друга, стоял высокий комод с четырьмя ящиками. И всё, просто всё было пронумеровано.

Номерки выглядели весьма элегантно, но присутствовали, повторяю, на всём – на изножьях кроватей, на верхних ящиках комодов, вверху дверец шкафов… Кастелянша снова заметила мои взгляды и пояснила:

– Бывает, что у иных воспитанниц характер сложный. Вот они начинают козырять: «это мой шкафчик», да «это не твой»… А кто тихони – плачут да обижаются. Вот госпожа директриса и распорядилась пронумеровать, чтобы никаких препирательств не возникало.

– Действительно, не поспоришь.

Похоже, мой ответ Наталью Дмитриевну приободрил, и она подсказала:

– Ваш номер будет триста сорок пятый.

– Это сколько ж здесь воспитанниц? – поразилась я. – Больше тысячи?

– Да нет, это ж для удобства! – махнула рукой она. – Третья спальня – значит, первая циферка три. А в спальне номер сорок пятый.

– А-а, – поняла я, – то есть, пока здесь сорок четыре человека живёт?

– Верно! – обрадовалась Наталья Дмитриевна моей догадливости.

Получается, на всю гимназию человек где-то сто семьдесят. Ага. Но сорок четыре в одной спальне! Это ж как казарма! Я такое только у штурмовиков и видела.

Кастелянша бодро завернула за шкафы. Ну, даже если бы она не сказала мне номер, по горе моих пакетов я бы и так догадалась.

– Если всё не влезет – что делать?

– А, барышня, отправляйте ко мне в хранилку. Упакованное, записанное, всё по полочкам, никто не тронет. Надо будет – достанем!

– Понятно.

Вокруг каждого спального места была организована блестящая бронзовым трубчатая конструкция – стойки и прикреплённые к ним и к стене горизонтальные перекладинки, на которых висели шторки. Наталья Дмитриевна ловко продемонстрировала мне, как в пару секунд можно превратить своё спальное место в некое подобие примерочной кабинки из магазина одежды – для удобства переодевания.

– Уходя на занятия, вы уж раздёргивайте; госпожа директриса велит, чтоб проветривалось. Распорядок дня и расписание занятий, извольте видеть, в рамочке около двери висят. Да оно и само быстро запомнится – вы же вместе со всеми будете. Убираются у нас горничные, ваше – только личное. Постель утром вы сами заправляете. В шкафчике и в комодике уж содерж и те порядок. По субботам проверка и смотр обязательно. А бывает, что инспекторша придёт да заглянет, так чтоб не осрамиться.

– Ясно. А умываться где?

– Пойдёмте!

Из спальни выходило две двери – в «санитарный блок» (умывальня с нумерованными полотенечными кабинками и баком для грязного белья, уборная, душевые) и в «Класс для самостоятельного приготовления уроков» (обычный класс – парты, доска, пианино в углу. Тут номерков не было, не знаю уж, из каких соображений).

Кастелянша ещё рассказывала, как сдавать в стирку, да как забирать, но я слушала вполуха, потому как к услугам прачечной прибегать не собиралась.

Мы вернулись в спальню как раз в тот момент, когда в двери с грохотом въехала большая сетчатая тележка на колёсиках.

– Принимайте, барышня! – деловито объявила Тома и принялась выкладывать мне на кровать мой новый скарб.

Кастелянша похлопала по крышке комода:

– Иголку с нитками тут положу, для меток. В верхнем ящичке у вас три полотенца, мыло, шампунь, зубная щётка с пастой, губка, зеркальце малое и гребешок. Как что закончится или в негодность придёт – горничной скажи́те, заменим.

– А для обуви?

– Это в гардеробной, внизу. Также у вас будет шкафчик. Там и для пальто отдел, и для обуви. И щётки имеются. А можно у шкафчика снаружи оставить – Ефимыч почистит, у него для этого машинка специальная есть.

– Я ваши уличные вещи сразу туда отвезла, – Тома встала рядом со своей коляской как солдат. – Хотите сходить, посмотреть?

– А там такие же номерки? А на двери большие номера отделений?

– А как же! Ясное дело!

– Тогда не пойду. Здесь бы успеть разобраться. А обед во сколько?

– В час, – хором ответили они.

– А сейчас?

Наталья Дмитриевна приподняла манжету, под которой обнаружились часики на кожаном ремешке:

– Половина двенадцатого.

– Нет, не пойду. Разберусь тут. Время бы мне не прошляпить.

– Тык, там, над входом в комнату тоже часы есть, – махнула Тома, – они правильно идут.

– Только уж успейте переодеться, – озабоченно посмотрела на меня кастелянша. – И причёску придётся в косу переплести.

– Причёску?

– Не положено. В следующий разряд перейдёте, там можно узел на затылке носить. Семнадцатый класс – простая коса, одна.

Мне даже как-то стало смешно:

– Именно одна, не две?

– Две – это ж малышовые, – добродушно всплеснула руками Тома.

– А опоздать не переживайте, за вами перед обедом зайдёт классная дама, – успокоила меня кастелянша.

С этим напутствием обе они ушли.

Я оглянулась в этой гулкой и пустой девчачьей казарме. Пожалуй, переодеться и переплестись следует в первую очередь, чтобы дурацких вопросов ни у кого не вызывать.

Никаких особенных возмущений предъявленные требования у меня не вызывали. Баграр мне иногда рассказывал, насколько жёстко дисциплина поставлена в элитных магических училищах, так что всё, что тут – это, считай, детский сад. Ну, форма. Ну, коса. Ну, цвет у всех одинаковый. И что? Где их нет, этих правил…

Рассуждая так, я переоделась. От многослойных длинных юбок сразу стало жарковато, и я спохватилась, что до сих пор не убрала кокон тепла, на автомате подключенный при выходе на крыльцо больницы, когда холодный ветер начал трепать полы накидки. Без кокона в помещениях гимназии мне было бы, пожалуй, прохладно. Да и вообще, климат тут, похоже, сильно холоднее того, к которому я привыкла. Косу заплела без проблем, повязала чёрную будничную ленту. Полагаю, если бы сегодня был какой-то праздник, меня бы предупредили. Чуть не забыла фартук! С фартуком, кстати, стало ещё теплее. Верхняя его часть была довольно закрытая, почти как жилетка (причём, на спинке тоже), да ещё эти широкие крылья, прикрывающие плечи.

Плотные портьеры на окнах были раздвинуты, а тюль слегка колыхался – в противоположных концах комнаты были открыты две форточки для проветривания. Может, из-за этого так свежо?

Мне, в любом случае, это помешать не могло – наоборот, ветер нёс запахи осеннего парка, и с ними бодрящие искры энергии земли.

Я обработала очищающей магией свою прежнюю одежду и туфли, упаковала в специальный мешочек, на который кто-то заботливый уже пришил бланк с моим именем, подумала… и решила никуда не сдавать. Мало ли, вдруг я завтра уйти отсюда надумаю – искать свои вещички среди тысяч чужих? Так себе идея.

Развернула платок с риталидовой оправой и внимательно рассмотрела повреждённый металл при солнечном свете. По-моему, после шокового потока энергии на мосту, патины стало гораздо меньше, по возможности нужно будет обязательно продолжить восстановление. Снова увязала свою драгоценности в узелок, снабдив двойной обработкой: «погружением в тень» и «безразличием». По сути, оба этих процесса были близки. Первый включал на предмете мимикрию, а второй переводил интерес смотрящего на другие объекты.

Столь же тщательно (и даже уже повторно) обработала рисунки с Баграром и тетрадку, в которой я начала вести свои записи о магии. Было их пока немного, но это ведь только начало, и я планировала продолжить в ближайшее время. Вела записи я, конечно, на гертнийском. Но мало ли – вдруг лингвист-уникум найдётся, который в них заглянет. Сильнее спрятать у меня возможности пока нет.

Всё самое ценное для меня сложила во второй ящик, прикрыв мелкими вещами. В нижние, сколько вошло, столкала привезённое из больницы богатство. Прочее, поразмыслив, решила отнести кастелянше.

Осталось то, что положено было развешивать в шкаф. И тут я вспомнила, что надо бы поставить метки. А времени у нас… Я выглянула из-за шкафной крепостной стены. Почти половина первого уже! Будет потом-то возможность или как оно тут?..

Я подошла к широкой горизонтальной рамочке с крупной надписью: «Распорядок дня Её Императорского Величества специальной гимназии. 3-е отделение», внутри которой под стеклом было размещено три листа: «Будни», «Суббота» и «Воскресные и праздничные дни». Кстати, кроме часов и «Распорядка» вокруг двери были сосредоточены: звонок для горничной, большое ростовое зеркало на боковой стене и «Расписание занятий», тоже в рамке.

Так-так. Первым делом я определилась, что независимо от дня, вечером перед сном есть полтора часа свободного времени, на которые лучше отложить расстановку меток, и продолжила спокойно изучать расписание.

РАСПОРЯДОК ДНЯ

«Будни» выглядели довольно насыщенно.

6.00 – Подъём.

6.05 – 6.30 – Утренняя зарядка.

Надо ж ты, зарядка!

6.30 – 7.00 – Утренний туалет.

Я немного поразмыслила над этим пунктом. Вряд ли сие про то, что по утрам следует полчаса сидеть на унитазе. Это, наверное, «туалет» в таком широком благородном смысле – вроде как, приведение себя в порядок?

7.00 – 7.20 – Подготовка к завтраку.

Что, интересно, такого сложного в подготовке к завтраку, что это требует аж целых двадцати минут?

7.20 – 8.00 – Завтрак.

Далее, с 8.00, следовали уроки, каждый по сорок пять минут с пятнадцатиминутными перерывами. Я подсчитала, с восьми до двенадцати сорока пяти должно было войти пять уроков. Особо оговаривалось, что по понедельникам первым уроком идёт общая линейка. Что ещё за линейка такая, интересно? Учитывая, что сегодня вторник, узнаю я об этом нескоро.

Время с 12.45 по 13.00 было обозначено как подготовка к обеду. Хм.

13.00 – 13.40 – Обед.

13.40 – 14.40 – Прогулка в парке. Это меня весьма порадовало. Подпитываться непосредственно от земли куда проще, чем из зданий.

14.50 – 15.35 и 15.45 – 16.30 – снова уроки, на сей раз перерыв между ними значился покороче.

16.40 – 17.10 – Вечерний чай.

17.20 – 19.20 – Самостоятельное приготовление уроков. В пятницу: подведение итогов недели, после – свободное время.

Ну, по поводу подведения итогов я предположить могу. Тут, скорее всего, как Баграр про учебку рассказывал: командир отделения выделяет отличившихся в теории и практике курсантов, ставит общие задачи подразделению и конкретно каждому учащемуся на будущую неделю – наверное, что-то такое.

19.30 – 20.00 – Ужин.

20.00 – 21.30 – Свободное время.

21.30 – 22.00 – Подготовка ко сну.

22.00 – Отход ко сну.

Из этого расписания я сделала для себя вывод, что подготовок в жизни воспитанниц довольно много.

Из внимательного сопоставления дней будних и небудних стало ясно, что расписание составлял некто, твёрдо убеждённый в пользе регулярности. Независимо ни от чего, воспитанницы в одно и то же время просыпались и отходили ко сну, принимали пищу и гуляли. Справедливости ради, по выходным гуляли на час дольше.

Суббота кардинальным образом отличалась тем, что сразу после завтрака предполагались смена постельного белья и смотр личного порядка (видимо, та самая проверка шкафов и тумбочек). На это отводился час, после чего – и до самого обеда – воспитанницы должны были отбыть на некие познавательные экскурсии. Интересно, выполняется этот пункт, и что они тут позна ю т?

Время между послеобеденной прогулкой в парке и вечерним чаем было отдано самостоятельным занятиям. Полагаю, что это не свободное время, а нечто учебное или около того.

А вот после вечернего чая шёл загадочный для меня пункт: «подготовка к исповеди, свободное время», и занимал он аж два часа перед ужином.

После ужина ещё туманнее: «вечерняя служба, исповедь и свободное время» Что за «служба» такая? И почему служат люди только один раз в неделю?

Никаких предположений касательно этих загадочных пунктов у меня в голове не всплывало, и я решила, что так или иначе со временем всё само собой разъяснится.

Расписание воскресенья и вовсе не походило на прочие дни. После подъёма сразу шёл туалет, безо всякой зарядки, и тем же пунктом подготовка, только теперь «к выходу», а за ними – «Воскресная или праздничная литургия» да ещё и плюсом «Нравоучительная беседа». Сорок пять минут, между прочим, как урок.

Я озадачилась дивным словом, явно из другого языка, и тут, словно дождавшись нужного момента, проклюнулась ещё одна рыбка памяти. Я стою перед зеркалом, поворачиваясь так и сяк на своё отражение в дивно красивом (по моему мнению) кружевном платье. «Скорей, скорей! – торопит мама. – На литургию опоздаем!» А дальше – белый узорчатый храм, звенят колокола, радостные люди поздравляют друг друга с праздником…

А иначе ещё говорили… ах, точно! «На службу!» Вот это про что!

Выходит, посещение церкви входило в основное расписание. Что ж, против этого я ничего особого не имела. Я уж говорила, в мире Баграра основным господствующим течением (скорее, философским) была убеждённость в существовании некоего неизвестного Бога, который на досуге создаёт миры и вероятности. Возможно, именно в этом мире он и надумал явить себя более чётко, кто знает?

От завтрака до обеда шло время для посещений. После обеденной прогулки – свободное время, а вот между вечерним чаем и ужином – «Музыкально-художественный приём или выход». Что это будет такое, лучше заранее даже гадать не буду.

А сейчас, пока пятнадцать минут есть, отнесу-ка я в кастелянную к Наталье Дмитриевне свои кули… Я быстро утолкала в шкаф юбки-блузки (благо, каждая приехала ко мне уже со своей вешалкой) и понеслась.

В холле я получила от кастелянши сразу два замечания, сделанных, правда, в очень мягкой манере. Первое касалось того, что благородной девице не стоит нестись по лестнице как угорелая, а второе – что следовало воспользоваться звонком, прикреплённым сразу у входа в спальню, под распорядком дня – тогда на вызов явилась бы одна из горничных и сама унесла мои пакеты.

Да уж, аристократом папаша-Баграр явно был неправильным, не научил меня прислугой направо-налево командовать.

12. ЛИЦА ПРИЯТНЫЕ И НЕ ОЧЕНЬ

ЗНАКОМСТВО

С этими мыслями я вернулась в спальню – и вовремя, иначе, спустя пару минут, сходу получила бы выговор и от классной дамы тоже. И за горничную, и за то, что из спальни ушла, когда мне говорили не уходить. Говорили же? А я забыла. И, вроде, можно было бы воспитательнице голову заморочить, а вот почему-то пищит потихоньку такое убеждение, что не надо. Не надо наглеть и магией налево-направо светить. Во всяком случае, без крайней на то нужды.

То, что здесь магов не видно, вовсе не значит, что их совсем нет. Эта мысль посещала меня с завидной регулярностью. А если они вдруг есть – вдруг им не понравится появление нового конкурента? Решит какой-нибудь магистр меня на ноль помножить, а у меня боевого опыта совсем мало, с мышкин коготок. Так что надо сидеть тихонько и по возможности практиковаться. Хоть защиты выставлять для начала, что ли.

Я достала из комода узелочек с риталидовой оправой и сунула его в карман. Мало ли, тут всякого ожидать можно. Вдруг какой всплеск, хоть будет во что обработанную ману сливать. Поразмыслив, сунула в объёмистый карман фартука тетрадку с началом записей по магии и самопишущую ручку из больничных запасов – если они тут этими ужасными перьями изощряются, у меня хоть своя будет. Неизвестно, насколько строго здесь придерживаются расписания, а записи продолжать нужно срочно, пока в памяти свежо.

Прошлась по спальне. Отметила, между прочим, отдельные отступления от казарменной строгости: на некоторых тумбочках лежали явно самодельные салфетки – вязаные или разнообразными способами вышитые. Наверное, продукция уроков рукоделия допускается к использованию? Примерно как те печеньки.

От нечего делать пересчитала кровати. Со стороны внешних окон было устроено двадцать пять спальных мест, со стороны коридора – двадцать три. Значит, ещё три запасных.

Не успела покончить с этими высокоинтеллектуальными вычислениями, как послышался звук открывающейся двери. Агриппина Петровна появилась из-за массива шкафов, окинула взглядом мою кровать, комод и шкаф, удовлетворённо кивнула и слегка повела рукой (очень элегантно, конечно же):

– Прошу следовать за мной.

Я последовала, составляя в голове примерную схему здания императорской гимназии.

Получалось, что в общем приближении здание гимназии действительно похоже на четыре прямоугольных корпуса, составленные квадратом (причём, на первом этаже и середина была занята каким-то помещением, а на его крыше, на уровне второго этажа, располагалось нечто вроде спортивной площадки). Завершали комплекс лестничные клетки, слегка выступающие по углам на манер крепостных башенок.

– Агриппина Петровна…

– Слушаю вас.

– Спальни занимают весь третий этаж?

– Здесь находятся все расположения отделений, а также хозяйственная комната, медицинский пункт с изолятором и малая гимназическая церковь.

– Прямо здесь, на этаже? – удивилась я.

– Да, на случай, допустим, чьей-то тяжёлой болезни, когда нет возможности выйти в большой храм, батюшка служит здесь.

– Спасибо.

Пошли мы не в сторону входной лестницы, а дальше по коридору, до следующего угла, напротив которого имелась в точности такая же лестничная клетка, как та, по которой я бегала в кастелянную, и спустились на первый этаж. С нижней площадки выходило три двустворчатых двери.

Одна, направо, с крупными мелкозернисто-стеклянными вставками, заложенная на массивную металлическую задвижку – с надписью «Пожарный выход». Рядом ещё висел устрашающий стенд с правилами поведения при пожаре и молотком в ящичке под стеклом. А напротив задвижки была весьма серьёзная надпись: «Если не можешь открыть – разбей стекло молотком!»

Вторая, очень похожая, уходила прямо, и сквозь её окошки виднелось некое подобие обширной остеклённой веранды.

А третья, с настежь распахнутыми створками, вела налево. В неё мы и повернули, и буквально через десяток шагов повернули ещё раз, оказавшись в большом, довольно строго и просто оформленном зале. В пять рядов стояли длинные столы. За дальним сидели, судя по всему, местные учительницы-воспитательницы (исключительно женщины), а за прочими – воспитанницы. Что меня внезапно поразило – платья на них были разные. Я почему-то думала, что все гимназистки будут в зелёном, а оказалось, что все четыре отделения имели форму своего цвета. Самые маленькие – кофейную, следующие – синюю, а самые старшие – бордового цвета.

– Барышни, внимание! – строго сказала моя классная. – Представляю вам новую воспитанницу нашего заведения, Марию Мухину.

Девицы дружно, как одна, встали и сказали хором:

– Приятно познакомиться. Добро пожаловать!

Две мысли одновременно мелькнули в моей голове. Первая: ну и дисциплина тут у них, судя по всему! А вторая: не всем так приятно, как хотелось бы. Устремлённые на меня взгляды выражали самые разнообразные эмоции, от живого любопытства до высокомерного презрения. Да и ладно. На самом деле я не особо была настроена заводить тут близкую дружбу. Мне пока вообще не очень понятно было, насколько я здесь задержусь, и не придётся ли слинять по-тихому.

Классная дама указала мне на свободное место у зелёного стола. Я села, чувствуя множество изучающих взглядов, и сказала фразу, которую пару раз слышала от медсестры тёти Тани, когда она заглядывала ко мне в палату во время еды:

– А нгела за трапезой!

Полагаю, тут она подойдёт лучше, чем Баграровское: «Пожирнее, чтоб шерсть лоснилась!» – или другой вариант: «Ну, чтоб в мясо, а не в сало!»

Мои соседки переглянулись, а одна, сидевшая почти напротив, отчего-то сморщила довольно выдающийся нос. М-м, это, очевидно, должно было меня зацепить? Ну-ну.

На столах стояли тарелки дымящегося супа, однако никто не ел. Внезапно из той же двери, откуда мы пришли, появился мужчина (факт сам по себе поразительный), одетый совершенно не так как все ранее виденные мной здесь представители сильной половины человечества – в длинное, до пят, простое, просторное и довольно архаичное чёрное одеяние. А! Я припомнила давешнюю рыбку памяти – батюшка! На груди у священника поблёскивал крест размером примерно с ладонь.

Все снова дружно встали.

Батюшка сходу кивнул всем оптом и начал напевно произносить странноватые слова. Общий смысл я уловила: спасибо высшим силам за всякую еду, аминь! После чего он размашисто изобразил большой крест над всей столовой сразу, прошёл на своё место за взрослым столом и все, наконец, взялись за ложки. Ели чинно, особо не переговариваясь. У «кофейного» стола дежурили три довольно молодых помощницы вроде горничных, но не совсем. Время от времени они делали замечания самым младшим, чтобы те не брякали ложками и не хлюпали, и вообще следили за порядком.

Суп мне, в целом, понравился. Чувствовался хороший навар. И вкус приятный, сладковатый – не забывайте, меня воспитывал медведь, а у медведей к сладкому особое отношение. Мяса, правда, было маловато – пара крошечных малозаметных кусочков. Зато овощей нормально и приправлено зеленью, что, в целом, уже неплохо.

Хлеб предлагался чёрный, и меня это тоже устроило – я такой люблю, однако заметила, что та девица со сморщенным носом свой кусок отодвинула с брезгливостью, и несколько сидящих вокруг, глядя на неё – тоже. Их дело. Или тут в моде особая худоба? Я так увлеклась обдумыванием этой мысли, что не успела отвести взгляд, когда носатая уставилась на меня, вздёрнув брови. Я пожала плечами и отвернулась к своей тарелке. Тоже мне, цаца.

На второе подали рис вперемешку с обжаренной морковкой, луком и снова мясом. Мда, если бы мяса было побольше, я бы не обиделась.

На третье – яблочный компот и пирожок, в котором через дырочку сверху просматривалась та же яблочная начинка.

Ну, что – чтобы в мясо, а не в жир!

В конце все снова встали, батюшка взял слово и сказал, что мы благодарим, и вообще, всё здорово. И все пошли, начиная с малявок.

Примечательно, что по лестнице подниматься не стали, все устремились по широкому коридору, ведущему, как и на третьем этаже, вдоль стены. Видимо, на обещанный в расписании променад?

Первое отделение двигалось под жёстким контролем. Второе – просто под строгим. Наша же Агриппина Петровна просто окинула своих подопечных взглядом и развернулась, в полной уверенности, что все последуют за ней. Классная дама четвёрок и вовсе подошла с каким-то вопросом к батюшке, махнув своим:

– Идите, барышни, я сейчас догоню.

Я шла по коридору в ровном строю из пар воспитанниц, в самом хвосте, и вдруг идущая за три пары впереди меня носатая девица резко остановилась и развернулась. Следующие за ней девушки сочли за благо обойти её с двух сторон, как ручей огибает камень, попавшийся на его пути.

Дождавшись меня, носатая вскинула согнутый крючком палец:

– А вам, мадемуазель, следовало бы знать, что в благородном обществе неприлично таращиться на малознакомых людей!

Она развернулась на каблуках так резко, что юбки взметнулись, и устремилась по коридору, рассекая воздух подбородком, я даже слово вставить не успела.

– Ты не обращай на неё внимания, – сказал голос из-за моего плеча.

Я обернулась. Слева стояла тоненькая девушка с очень светло-голубыми грустными глазами и пушистой косой цвета сгущённого молока.

– Это Далила, – глядя вслед носатой продолжила та, – она ждёт не дождётся, когда ей восемнадцать стукнет.

– И что тогда будет? – мне стало любопытно.

– По завещанию отца, это для неё срок замужества. Она в двенадцать ещё была просватана, за какого-то армянского князька. Месяц остался, вот она и фыркает, думает, взрослая уже.

– Поня-ятно, – протянула я. Судя по интонации беленькой девушки, «князёк» – это был некто, много о себе думающий, но имеющий мало веса в обществе. И эта Далила такая же, нос выше потолка. Пометить ей этот нос чем-нибудь, что ли? – А тебя как зовут?

– Маруся, – она перевела на меня свои грустные глаза, – Мария Рокотова, если это важно.

– Тёзка, значит. Ну, будем знакомы. Мария Мухина, – я протянула руку. Маруся немного удивлённо улыбнулась и пожала её:

– Мы прямо как мужчины.

– Да? Ну, извини. Меня в основном отец воспитывал.

– Да ничего. Пошли скорее, а то Агриппина изведётся.

Войдя в раздевалку, я подумала, что организовал заведённый порядок некто уж очень щепетильный. Шкафы были составлены боком к стене и на таком расстоянии от следующего шкафа, чтобы только дверцу открыть. Ты как бы оказывался в крошечном персональном футлярчике для переодевания. Не пойму я, для чего такие сложности в исключительно женском коллективе, ну, да ладно.

На внешней боковушке шкафа значился закреплённый за каждой воспитанницей номер, а под ним стояла сетчатая металлическая полочка – видать, для выставления задания чистильщику. Внутри, как и обещала горничная, меня ждали уличные вещи.

НА ПРОГУЛКЕ

Я думала, что выходить на прогулку мы будем через центральный холл, но оказалось, что в раздевалке есть отдельный выход, причём не сразу на улицу, а сперва в остеклённую галерейку, проходящую вдоль всей боковой стены здания. Впрочем, далеко по галерейке ходить не пришлось, здесь же, напротив выхода из раздевалки, находился и выход из этой «теплички». В нескольких метрах в стороне виднелся такой же выход из раздевалки четвёртого отделения; первое и второе выходили на противоположную сторону здания. Пока я крутила головой и разглядывала, как всё устроено, – естественно, оказалась последней.

Дев и цы разбрелись по дорожкам по-осеннему яркого парка – группами, парами. Моя давешняя собеседница стояла напротив входа, спиной к нему, рассматривая цветник с георгинами. Я подошла, молча встала неподалёку.

– Нам сказали, у тебя случилась потеря памяти, – всё так же глядя на цветы, сказала она, – и чтоб никто к тебе не приставал. Но если тебе что-то нужно – ты спрашивай. Если я смогу, отвечу.