Текст книги "Капкан для Бурого (СИ)"

Автор книги: Ольга Гольдфайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)

Глава 20

Кто женщину балует, тот с ней и балуется…

Стелла

Просыпаюсь оттого, что мне нечем дышать.

Воздух в комнате тяжёлый, спёртый, словно в натопленной бане. Я вся в поту и сметане, прилипла к простыне. И сверху на меня, как бетонный блок, навалилась бульдозерная лапа Михаила Арестовича.

Бурый держит меня поперёк груди, прижимая к матрасу, будто пытаюсь сбежать.

Его нога, тяжёлая и волосатая, закинута мне на бёдра. Я задохнусь, если не вырвусь из этой медвежьей западни.

Начинаю медленно, как сапёр, высвобождать сначала руку, потом пытаюсь вывернуть бёдра из-под его ноги.

Потапкин хрюкает во сне, и его хватка ослабевает на секунду.

Пользуюсь моментом, делаю рывок – и выкатываюсь на край кровати, как выброшенная волной медуза.

Воздух! Сладкий, хоть и горячий, воздух!

– Ммм… – раздаётся сзади хриплое мычание. – Я тебя придавил? Извини.

Он приоткрывает один глаз, сонный, щурится от света. Выглядит чертовски довольным и отдохнувшим.

У меня же волосы, наверное, стоят дыбом, на красном лице маска мученицы.

– Ничего страшного, – сиплю, обмахиваясь ладонью. – Тут просто жарче, чем в аду на сковородке. Ты ночью кондиционер выключил?

Он переворачивается на спину, потягивается. Мышцы на животе напрягаются в аппетитные кубики. Я отвожу взгляд: не время облизываться.

– Нет. Похоже, кондей сломался. На износ работал.

– Тогда мы здесь сваримся заживо! – объявляю я с трагизмом, достойным шекспировской героини.

– Не кипишуй, Звездень, пришлю ремонтников, починят. – Михаил лениво берёт с тумбочки телефон, смотрит на экран. – Ого, уже семь!

Брови взлетают вверх. Резко садится, и я снова невольно любуюсь тем, как играют мышцы на его спине.

Потом наклоняется ко мне, целует в нос. Этакий милый, быстрый, влажный, бодрый чмок.

Улыбка сама собой растягивает мои губы.

– Поспи ещё, – шепчет и встаёт с кровати. Идёт в ванную, не стесняясь наготы. Я зажмуриваюсь, но краем глаза всё равно ловлю мощные лопатки, узкую талию и…

Нет, Стелла, не смотри туда!

Хотя… очень хочется.

Слышу, как включается душ, шумит вода. Закрываю глаза и наслаждаюсь пятью минутами относительной прохлады от простыни.

Потом вода выключается. Через пару минут мой Аполлон выходит, завернутый лишь в полотенце на бёдрах.

Волосы мокрые, капли воды стекают по груди, прессу… Я не могу оторвать взгляда. Загляденье, а не мужик!

Он, кажется, замечает мой интерес, и в уголке его губ появляется та самая, хищная, самодовольная усмешка.

Бурый подходит к кровати, опирается руками о матрас по сторонам, нависает всей своей рельефной тушей.

Капли падают мне на лицо. Прохладные и свежие, Миша пахнет гелем для душа.

– Ну что, Звёздочка, – голос низкий, игривый. – Повторим секс-марафон?

Лицо вспыхивает от этого непристойного предложения. Я натягиваю простыню на лицо.

– Нет! Мне нужно в душ. Изыди, развратник! Я вся липкая!

Потапкин смеётся – глуховато, раскатисто – и плюхается на кровать рядом.

Полотенце съезжает, но ему, кажется, плевать.

В одно движение он подгребает меня под себя, зажимая в объятиях. А потом начинает щекотать. Его большие, шершавые пальцы находят самые уязвимые места: бока, рёбра, шею.

– А-а-а-а! Прекрати! – визжу, извиваясь и смеясь одновременно. – Отстань! Я же говорю, в душ надо!

– Ничего, – он прижимает меня сильнее, его дыхание горячее в моём ухе. – Я как-нибудь потерплю твой несвежий душок. Подумаешь, рыбка поджарилась и чуток протухла. Так даже вкуснее будет!

Корчусь от смеха, пытаясь вырваться, и в один неловкий момент моя рука в гипсе, которой пытаюсь оттолкнуть этого похабника, со всего размаху шлёпает его по голове.

Раздаётся глухой, деревянный стук.

– Ой! – испуганно замираю.

– …! – вылетает из Бурого непечатное выражение.

Он застывает на секунду прищурившись. Под глазом фонарь, теперь ещё и шишка украсит череп. Идеальный комплект.

– Стопэ, – говорит тихо. – Кажется, мы почти в равных весовых категориях.

Прежде чем я успеваю сообразить, он ловко спелёнывает меня захватом, прижимая мои руки к бокам.

Беспомощно дёргаюсь, как пойманная рыба. А он наклоняется и начинает целовать. Не как вчера – страстно и неистово. А медленно, властно, засасывая мою нижнюю губу, потом верхнюю, потом снова погружаясь в поцелуй так глубоко, что у меня перехватывает дыхание.

Перестаю сопротивляться. Издаю протяжные стоны где-то из глубины горла, извиваюсь уже не от смеха, а от нахлынувшего желания.

Его тело, тяжёлое и горячее, давит на меня.

– Мииииишааааа… – выдыхаю, когда он на секунду отпускает мои губы, чтобы перевести дух. – Ты меня… раздавишь…

– Прости, Звёздочка, – шепчет, и в его глазах горит тот же огонь, что и вчера. – Я аккуратно…

И в этот самый момент, когда до повторения близости остаётся один неверный вздох, в дверь раздаётся чёткий, настойчивый стук.

Мы замираем. Он – надо мной, я – под ним.

В тишине слышно только наше тяжёлое дыхание.

– Михаил Арестович, завтрак! – доносится из-за двери бодрый женский голос. Официантка Нина точна, как кремлёвские Куранты.

Миша быстро скатывается с меня, хватает с пола сползшее полотенце и на ходу обматывает им бёдра.

Смотрю в его разгорячённое, напряжённое лицо, потом опускаю взгляд… туда. И не могу сдержаться. От смеха меня начинает трясти.

Бурый выглядит так комично…

«Пизанская башня» под полотенцем совершенно не скрывает своего восстания.

– Тихо ты, – шипит, но и сам едва не фыркает. – Одну минуту! – кричит в сторону двери, поправляя своё «хозяйство». Оно упрямо продолжает указывать на восток.

Потапкин подходит к двери, приоткрывает её ровно настолько, чтобы высунуть лишь руку и голову.

– Спасибо, Нина. Мы сами справимся, – рапортует бодро и натянуто улыбается девушке.

Слышу лёгкий, смущённый смешок за дверью и удаляющиеся шаги.

Арестович возвращается, швыряет пакет с завтраком на стол и снимает полотенце с явным облегчением.

– Ну, вот и конец романтике, – ворчит разочарованно, но в глазах всё ещё играют искорки.

Завтрак проходит в ленивой, томной атмосфере.

У нас яичница, помидоры, сырники со сметаной и кофе. Мы едим почти молча, но это молчание уже другое. Не напряжённое, а… сытое. Спокойное.

Наши ноги под столом иногда касаются. Чувствую, как Бурый на меня смотрит, когда думает, что я не вижу.

– Какие планы на день, Звёздочка? – интересуется, допивая кофе.

Вздыхаю, отодвигаю тарелку. Солнце уже бьёт в окно, и в комнате становится по-настоящему душно.

– Да какие планы? – обмахиваюсь салфеткой. – Так, в кровати поваляюсь. Может, выползу на крылечко, свежим воздухом подышу. И, Миша… – делаю паузу, глядя прямо ему в глаза. – Купи презервативы. У меня, конечно, безопасные дни, но они не бесконечны. Надо подстраховаться от сюрпризов.

Бурый мгновенно опускает глаза и сразу хмурится. Лицо становится непроницаемым. Откладывает вилку, смотрит в стол.

– Куплю, – буркает под нос. – Раз ты так боишься от меня залететь.

В его тоне слышится обида. Меня это задевает.

– Да не то чтобы боюсь… – осторожно начинаю, чувствуя, как по спине бегут мурашки. – Но ты ведь мне ещё предложение не сделал. И не факт, что женишься, если забеременею…

Прищуриваюсь, пытаясь поймать его реакцию.

Потапкин медленно поднимает на меня взгляд. В тёмных глазах мелькает что-то вроде укола.

– Ты меня подлецом считаешь, что ли? – спрашивает тихо.

– Я этого не говорила, – пожимаю плечами. – Но и в любви ты мне не признавался, если что…

Откидывается на спинку стула, проводит рукой по лицу. Видно, что тема ему неприятна.

– Ладно, Звезда, – встаёт, отодвигая стул и царапая пол ножками. Голос снова становится деловым, отстранённым. – Не будем портить утро. Отдыхай. Я зайду к управляющей, скажу, чтобы тебе срочно кондиционер отремонтировали. Если не получится, то переселят в свободный номер. И ПРОШУ, – он делает акцент на слове, глядя на меня строго, – проведи день тихо. Без эксцессов.

– Это уж как повезёт, – сокрушённо вздыхаю, разводя руками.

Миша качает головой, наклоняется, целует меня уже не в нос, а в губы. Быстро, но твёрдо.

– Вечером вернусь, – обещает и уходит.

Я остаюсь одна в раскалённой комнате, окутанная запахом кофе и мужского геля для душа.

Смотрю в окно, и мысль зреет сама собой, сочная, как спелая ягода: «Надо Таньку позвать в гости. Что-то давно мы с ней не виделись…»

Да, я знаю, что эта встреча без приключений не обойдёт. Ну и что?

Бурый ведь все равно вечером приедет и всё разрулит…

Глава 21

Красный купальник прекрасно отвлекает от гипса…

Стелла

После ухода Бурого осторожно ложусь на кровать отдохнуть. Надо переварить вкусный завтрак.

Как лишних килограммов не наесть на этой «курортной диете». Хотя…

Секс прекрасно сжигает калории от любого кекса, так что могу себе позволить лопать всё, что хочется.

Солнце палит нещадно. Где там этот долбаный ремонтник? Они вообще собираются кондиционер делать или нет?

Чувствую, как пот медленно скатывается по виску и за ухо. Гипс чешется так, будто под ним кипит собственная маленькая жизнь.

От ожогов кожа тянется, ноет, словно её заново обварили кипятком.

Ночью было не до этого, а теперь моя дурость напоминает о себе с удвоенной силой.

Нужен пантенол. И человек, который привезёт его вместе с порцией развлечений.

Достаю телефон, набираю Таньку.

– Привет, Стелла, – как-то без особого энтузиазма приветствует.

– Тань, привет! Ты куда пропала? Могла бы и навестить больную подругу, умирающую от скуки, – сыплю упрёки в адрес поганки.

На том конце провода следует тяжёлый, вымученный вздох.

– Ох, Звёздочка… Мне Савка строго-настрого запретил к тебе приближаться.

– Он что, чип с GPS под кожу вживил? – не верю своим ушам. – Нет, – вздыхает Танька. – Но сказал: «Вы с Стеллой как граната и чека: когда собираетесь вместе, обязательно где-нибудь рванёт. Поэтому держись от неё подальше, пока она не уедет обратно в Питер».

Тихо костерю брата, но беззлобно. Он, в принципе, прав. Но мне всё равно обидно. – Вот же обормот, – выдыхаю. – Тань, я сгорела. До хрустящей корочки. Мне срочно нужна мазь от солнечных ожогов. Хоть пантенол привези… И вообще, я тут реально от скуки умираю и от жары вешаюсь. Бурый на работе до вечера, я одна в номере сижу. Приезжай. Можем на речке посидеть где-нибудь в тени, черешенки поесть. Купишь?

– Куплю, куда я денусь? – слышу её новый, уже менее усталый вздох. – Жара такая стоит… я бы сама где-нибудь искупалась, если честно.

Такой намёк упускать нельзя. Я тут же оживляюсь, присаживаюсь на кровати.

– Так чего мы ждём? Народ вовсю купается, вода тёплая. Хоть грехи с себя смоешь.

– Какие грехи? – Танька делает вид, что не понимает. – Тяжкие, – отвечаю многозначительно.

– Ладно, через часик буду. Что тебе ещё привезти, кроме мази и черешни?

И я начинаю перечислять всё, чего моя душенька желает: минералки, свежих огурцов, сметанки для лица и тела… Список получается внушительным. Танька кряхтит, но всё записывает.

Час тянется, как жевательная резинка. Я осторожно натягиваю лёгкое платье-сарафан поверх белья. Кожа под тканью пылает. Наконец, слышу стук в дверь.

– Открыто! – кричу с кровати.

Дверь распахивается, и на пороге появляется Танька.

Она похожа на вьючное животное: в каждой руке по огромному баулу, через плечо перекинута ещё одна сумка. Подруга пыхтит, как паровоз, заходящий на крутой подъём. Лицо раскраснелось, едва дым из ушей не валит.

И в этот момент меня пронзает дежавю: её предыдущее посещение в квартире Бурого, когда я чуть без глаза не осталась и приобрела ещё один гипс.

Быстро моргаю, отгоняя неприятное предчувствие, что подползает холодной змейкой, к основанию черепа.

Нет. Не может же снаряд упасть в ту же воронку дважды.

– Фу-у-х, – выдыхает Танька, скидывая баулы на пол с глухим стуком. – Привет, калека. Ну как тут на курорте? Не покрылась ещё плесенью?

Язва улыбается, довольная собой и своим подвигом. И я замечаю белую косынку на голове, свёрнутую в ленту и прикрывающую сгоревшую чёлку. Неплохо выглядит…

– Только сметаной, – мрачно отвечаю. – Вчера сгорела чуть не до угольков. На пляже заснула. И знаешь, хоть бы одна сволочь разбудила! Не человеки, а нелюди кругом.

Танька качает головой, начинает выкладывать на стол гостинцы. Пахнет свежей выпечкой, фруктами, зеленью.

Достаёт бутылку лимонада, которая сразу же покрывается мелкими каплями конденсата. Потом швыряет в меня небольшой пакетик с чем-то красным.

– На, примерь купальник. Должен подойти.

Разворачиваю пакет алой, огненного цвета тряпочкой. Цельный, закрытый, но цвет…

– Цвет какой-то… вызывающий, – осторожно замечаю, держа купальник на вытянутой руке.

Танька поднимает на меня бровь: – Денисова, с каких это пор ты в скромницы записалась?

– Да просто… – чувствую, как краснею. – Не хотелось бы к себе лишнее внимание привлекать, пока ресницы и брови не отрастут и гипс не снимут.

Танька сдёргивает с головы косынку и наклоняется ко мне.

– На чёлку мою посмотри, – тычет пальцем с длинным ногтем в свои огрызки волос. – Савка вчера предложил постричься наголо, чтобы длину сровнять.

– И? Не прибила? – интересуюсь, с ужасом разглядывая скрученные обгоревшие кончики.

– Нет, – вздыхает и снова повязывает на голову косынку. – Пусть пока живёт. Мне ещё ребёнка от него рожать.

Я хватаю купальник и на одной ноге скачу в ванную. Надеваю. Ткань эластичная, прохладная, но когда вижу себя в зеркале, то замираю: теперь я полностью похожа на варёного рака. Пива в комплект не хватает…

– Да и пофиг! – говорю своему отражению.

Мы пристроимся где-нибудь в кустиках, подальше от чужих глаз.

Выхожу из ванной. Танька оценивающе смотрит на меня и одобрительно цокает языком.

– Ничё так. Фигура-то огонь. Мужики обзавидуются.

– Не до мужиков нынче, Танюха. Завалила я нашего медведя сегодня ночью, – торжественно сверкаю глазами.

– Да ну⁈ Жажду подробностей! – Танька садится на стул и готовится слушать.

– На речке расскажу. Тут дышать нечем. Кондиционер сломался.

– Это он от вашей страсти перегорел, не иначе, – ёрничает Денисова.

Собираемся мы быстро. Танька, оказывается, продумала всё. Она не только продукты привезла, но и большое пляжное покрывало в сине-белую полоску, и даже надувной синий матрас!

– Это для тебя, – поясняет. – Ляжешь на него, а я тебя по спокойной воде покатаю. Как Клеопатру на ладье.

Идея мне нравится. Я уже представляю себя томно возлежащей на матрасе, в тени прибрежных ив, с веточкой черешни в руке…

Но реальность вносит коррективы. – А если гипс намочу? – спрашиваю, глядя на свою многострадальную ногу. – Бурый убьёт.

Танька машет рукой. – Да мы тебе на ногу и на руку пакеты для мусора наденем! – заявляет с энтузиазмом первооткрывателя. – Примотаем так крепко, что ни одна капля не просочится.

Картина вырисовывается сюрреалистичная, но, кажется, рабочая.

Я соглашаюсь. Мы набиваем два больших баула всем, что может понадобиться: едой, водой, кремом, полотенцами, теми самыми пакетами и кучей всякого барахла, нужного и ненужного.

Поклажа получается приличная.

Я смотрю на неё, потом на свои костыли, потом на Таньку.

– Тань, – говорю я голосом, полным печали. – Нам носильщик нужен. Или вертолёт.

Подруга фыркает.

– Не кипишуй. Я сразу всё не потащу. Найдём место, ты там останешься, а я вторую ходку сделаю.

– Океюшки. Ну, потопали?

И Танька бодро потрусила, а я поскакала на одной ноге, навстречу приключениям…

Бодрости нашей хватает на полдороги. Жара такая, что даже дышать больно раскалённым воздухом. Он колышется над песком, солнце слепит глаза даже сквозь тёмные очки.

Обходим основной пляж, где народ лежит, как тюлени на песке и шезлонгах. Нам нужно уединение, тишина, а главное – тень.

И вот оно, идеальное место: в самом конце песчаной полосы, где берег уходит в небольшую заводь. Старые ивы склонились к воде, их длинные ветви почти касаются поверхности, образуя зелёный, прохладный шатёр.

Солнце пробивается сквозь листву редкими золотыми лучами, играя на воде бликами. Тень спасёт нас от пекла. Хотя есть один минус – неприятный запашок.

– Вот! – Танька с облегчением скидывает синий матрас на песок. – Отличное местечко! Никто сюда не сунется, здесь тиной воняет, но мы потерпим.

Она ловко расстилает сине-белое покрывало под сенью ив и помогает мне опуститься на него.

– Сиди тут, царица Савская, надувай матрас, – командует и суёт мне в руки клапан будущей «Ладьи Клеопатры».

Слышу её удаляющиеся шаги по песку и начинаю раздувать щёки. В ушах звенит, в голове пустота и даже кажется, что там появилось эхо.

Матрас надувается мучительно медленно. Я уже чувствую лёгкое головокружение, когда слышу тяжёлое дыхание и вижу, как Танька возвращается, сгибаясь под тяжестью наших огромных сумок. В зубах у неё зажата катушка широкого скотча.

– Фух… Всё, я тут, – она плюхается рядом, сбрасывая ношу. – Скотч выпросила у администратора на ресепшене. Сказала, щели надо заклеить в домике, а то дует. Посмотрела на меня как на дуру, но дала.

– Находчивая ты моя! – восхищённо выдыхаю, бросая надутый матрас.

– Ладно, хватит болтать, – Танька уже разматывает упаковку пакетов для мусора. Они шелестят, как змеиная кожа. – Давай искупаемся, а то я от этой жары сейчас расплавлюсь.

Мы принимаемся за работу. Надеваем огромный чёрный пакет на мою ногу с гипсом, потом ещё один для надёжности. Танька с остервенением начинает обматывать место соединения скотчем. Ножниц мы не взяли, отрывать от катушки приходится зубами. Танька перегрызает липкую ленту и плюётся.

– Должна мне будешь, Звёздочка, за мои мучения.

– Таня, а может, ты мне должна? – тычу пальцем в ногу, руку и лицо.

Танька вовремя прикусывает язык.

Ту же процедуру проделываем с рукой в гипсе, хотя там проще. Я чувствую себя роботом из дешёвого фантастического боевика.

– Готово! – Танька отмахивается, заправляя конец скотча. – Теперь ты водонепроницаема. Ну, почти…

Осторожно, помогая себе здоровой рукой, забираюсь на матрас, придвинутый к кромке воды, лёжа на животе. Пластмасса подо мной прохладная и упругая.

Танька сталкивает матрас в воду. Касаюсь здоровой рукой поверхности и испытываю настоящее блаженство. Прохлада обволакивает, пробираясь сквозь ткань купальника.

Подруга заходит по пояс, берётся руками за край моего плота и, сильно отталкиваясь ногами от песчаного дна, ведёт меня вперёд.

Я лежу, свесив в воду здоровую руку, и смотрю на поверхность реки.

Идиллия. Тишина, нарушаемая только плеском ног и далёкими криками чаек. Закрываю глаза от удовольствия. После удушающей жары это настоящий рай.

– Ну как? – пыхтит Танька, продолжая бултыхаться рядом.

– Божественно, – честно отвечаю я. – Ты лучший гребец в мире.

Мы медленно движемся вдоль берега. Вода тёплая, ласковая. Я уже начинаю дремать, убаюканная покачиванием и усталостью, как вдруг тишину разрывает нарастающий, злой рёв. Он приближается с пугающей быстротой.

Открываю глаза и вижу, что мы прилично уплыли от берега, а прямо на нас, рассекая водную гладь, летит белый катер. На нём пара человек, они смеются, не обращая на нас никакого внимания.

– Тань! – успеваю крикнуть.

Но уже поздно. Катер проносится в каких-то двадцати метрах, и от него отходит высокая, грязная волна. Она накрывает нас с головой.

Глава 22

Женщины без мозгов не тонут…

Стелла

Мир переворачивается. Синий матрас вырывается из-под меня. Холодная вода заливает нос, рот, уши.

Я беспомощно кувыркаюсь в мутно-зелёной мгле и тут понимаю страшное: гипс.

Этот проклятый белый камень тянет меня вниз, как якорь. Моя нога превращается в неподъёмную тяжесть.

Пытаюсь загребать здоровой рукой, вынырнуть, но меня снова накрывает, тянет ко дну. Вода противная, зеленоватого цвета от ниток тины. В горле паника, я захлёбываюсь, бешено колотя по воде.

– Стелла! – где-то рядом кричит Танька полным ужаса голосом.

Выныриваю на секунду, хватаю глоток воздуха и вижу её испуганное лицо.

Потом меня снова накрывает. В отчаянии цепляюсь за неё, хватаю за плечо, за волосы. Мы обе идём ко дну.

Она тоже начинает захлёбываться, пытаясь высвободиться от моей мёртвой хватки. В ушах гул, в глазах тёмные пятна.

Мы тонем.

Вот так глупо, нелепо, по-дурацки…

И тут рядом появляются тени. Крепкие руки хватают нас, поднимают на поверхность.

Кто-то гребёт рядом, тащит меня за купальник на буксире к берегу, выносит и кладёт на песок.

Я кашляю, из меня хлещет грязная вода. Песок царапает кожу. Я лежу на берегу, трясясь мелкой дрожью, и кашляю, кашляю без остановки…

Рядом хрипит Танька.

Над нами стоят два парня. Молодые, крепкие, в плавках, с лицами, выражающими смесь озабоченности и недоумения.

– Живы? – спрашивает один, с короткой стрижкой и татуировкой дракона на плече, немного отдышавшись.

– Нужна помощь? Медицинская? – второй, повыше, протягивает мне руку, но я не могу её взять, у меня всё трясётся.

Качаю головой, пытаясь откашляться.

– Нет… спасибо… – выдыхаю хрипло. – Всё… в порядке…

Танька тоже молча мотает головой, обхватив себя руками. Лицо бледное, губы синие.

Парни смотрят на нас, на мою ногу.

Гипс теперь грязно-зелёный, облепленный тиной и речным мусором. Пакета нет, никакой скотч не смог его удержать.

– Вы уверены? – переспрашивает татуированный.

– Да, – выдавливаю я. – Спасибо… большое… ребята…

Они ещё секунду стоят, переглядываясь, потом удаляются, время от времени оглядываясь на нас.

Мы сидим мокрые, грязные, дрожащие от страха и холода.

Солнце, ещё недавно бывшее врагом, теперь кажется спасением. Его лучи согревают наши холодные тела.

Зубы стучат. Я смотрю на свой гипс. Он разрушается на глазах.

И тут до меня доходит весь ужас ситуации.

Бурый…

Он меня убьёт…

Не в прямом смысле, конечно. Но досрочно отправить в психушку может.

– Тань, – хриплю. – Тебе надо смываться. Быстро. Пока Миша не приехал.

Она смотрит на меня большими, испуганными глазами и кивает.

Никаких возражений.

Мы кое-как, помогая друг другу, поднимаемся. Собираем мокрые, грязные вещи.

Матрас уплыл, да и хрен с ним, если честно.

Торбы, покрывало – всё хватаем. И начинаем наш позорный путь обратно.

Я прыгаю на одной ноге, опираясь на костыли. Грязная вода стекает с гипса на песок, оставляя за нами влажный след.

Танька семенит рядом, не поднимая головы.

В номере просто падаю на стул, не могу сделать ни шага дальше.

Танька быстро переодевается в ванной, собирает свои вещи.

– Позвони… как-нибудь… – бормочет, уже стоя в дверях.

– Уезжай, просто уезжай, – шепчу, закрывая глаза.

Дверь закрывается, и я смотрю в удаляющуюся спину подруги.

В номере пахнет тиной и мокрой штукатуркой. Сижу, обхватив голову руками, и жду.

Жду своей участи…

И она приходит раньше, чем я ожидала.

Через минут двадцать слышу шаги, быстрые, уверенные.

На пороге – Бурый. В одной руке бутылка шампанского в серебристой упаковке, в другой – картонная коробка из центральной кондитерской.

На лице счастливая, редкая, почти неуловимая улыбка.

Он смотрит на меня, и эта улыбка медленно сползает, как маска, растворяясь в полном, ледяном недоумении, а затем в нарастающей туче гнева.

Михаил Арестович видит мокрые, грязные волосы, висящие сосульками, лицо в разводах тины.

Взгляд скользит вниз, к моей ноге. К тому, что от неё осталось. Зелёный, размокший, крошащийся гипс. Вода лужицей на полу.

Медленно, очень медленно ставит шампанское и коробку на стол.

– Так, рассказывай, – спрашивает подозрительно спокойно.

Глотаю комок в горле. Начинаю слабым, измученным голосом:

– Ну… Таня приезжала…

– Дальше, – он даже не моргнул. Его лицо похоже на маску из гранита. Хмурый, как грозовая туча перед самым ливнем.

– На речку ходили… – лепечу, опуская глаза.

– Дальше.

– Решили искупаться…

– В гипсе? – вопрос прямой, как палка.

– Мы его… мешками для мусора замотали! – начинаю оправдываться, голосок дрожит, давит на жалость. – И скотчем! Очень крепко! Я на матрас надувной легла, и всё было хорошо, мы плавали, а потом… потом какой-то идиот на катере промчался, волна, и… вот.

Жестом показываю на себя, на своё плачевное состояние, как на неопровержимое доказательство чужого коварства.

Бурый стоит не двигаясь. Потом медленно проводит рукой по лицу, и я слышу шорох щетины.

– Звездень, – говорит тихо, почти с отчаянием, от которого мне становится ещё хуже. – У тебя вообще мозги в башке есть, или там розовая вата?

– Мишенька, не ругайся, – начинаю скулить, пытаясь сыграть на сочувствии. – Мы ведь… чуть не утонули. Гипс, он знаешь, какой тяжёлый! Он меня ко дну потянул!

– Раз ты здесь, значит, вас спасли, – рассуждает логически, и в глазах загораются опасные искорки. – Кто?

Замираю. Вот она, умело расставленная ловушка.

– Два парня… – выдавливаю. – Мальчики… Ты их не знаешь…

– Мальчики, говоришь… – Потапкин делает шаг вперёд. – Вы что, с мужиками отдыхали?

– Нет, Миша, как можно! – возмущаюсь, чувствуя, как паника снова подступает. – Мы замужние дамы. Почти… Они нас с берега увидели, когда мы тонули, и кинулись помогать. Вот и всё.

Бурый смотрит на меня долго-долго. Молчание давит, как многотонный пресс.

Потом резко выдыхает и кажется, что вместе с воздухом из него выходит вся ярость, оставляя лишь ледяную, беспощадную решимость.

– Так, Звездень, собирайся. Свои мокрые тряпки и всё, что можешь унести. Больше я тебя здесь не оставлю. Дома – оно поспокойнее будет.

Разворачивается и идёт в ванную, оставляя меня одну среди луж и крошева гипса, с чувством полнейшей, безоговорочной капитуляции…