Текст книги "Капкан для Бурого (СИ)"
Автор книги: Ольга Гольдфайн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)
Глава 11
Голод, боль и внезапно появившаяся соперница
любое утро сделают бодрым…
Стелла
Просыпаюсь от внутреннего землетрясения: мой желудок урчит, сжимается и требует пищи с настойчивостью бульдозера. Кажется, он уже переварил не только вчерашнее зелье и черешню, но и начал потихоньку перерабатывать печень.
Энергии ноль, тело в прострации, кишечник бунтует, а в голове пустота, которую срочно нужно заполнить продуктивными мыслями.
Пытаюсь бодро соскочить с кровати, как делаю это каждое утро у себя в Питере, и тут же получаю жёсткий, болезненный щелчок по реальности.
Моя правая нога, увешанная двух, а то и трёхкилограммовым гипсом, предательски «стреляет».
Боль, острая и дикая, пронзает от бедра до кончиков пальцев. Надо же, они ещё немного шевелятся внутри этой гипсовой тюрьмы.
– А-а-а-а, чёрт! – шиплю сквозь зубы, хватаясь за простыню.
Осторожно, будто держу в руках новорождённого бегемота, опускаю свою сломанную конечность на пол. Каждый сантиметр движения отзывается тупым гулом в костях и в голове.
И тут о себе настойчиво напоминает мочевой пузырь…
Делаю глубокий вдох, собирая остатки достоинства.
– Миша! – мой голос звучит неестественно вежливо в тишине квартиры. – Михаил Арестович! Помогите, пожалуйста, добраться до санузла!
В ответ – гробовая тишина. Такая густая, что физически давит на уши.
Раздражение, подпитываемое голодом и беспомощностью, начинает закипать где-то в районе солнечного сплетения.
– Тетерев глухой! – выдыхаю зло, придумав Бурому новую кличку.
И тут до меня доходит: работа!
Конечно же, этот трудоголик-медведь уже удрал в свою берлогу… то есть, в офис или на точку приёма металла. И оставил меня, несчастную калеку, на произвол судьбы.
На душе становится тоскливо и обидно. Ну хоть бы дождался, пока я проснусь!
Заворачиваюсь в полотенце, которое предусмотрительно оставила рядом с кроватью. Мой единственный предмет одежды – грязный, порванный мамин халат – валяется в ванной.
Надевать противно, поэтому я решаюсь на отчаянный шаг.
Подпрыгивая на здоровой ноге, как неуклюжая ворона, добираюсь до хозяйского шкафа. Бесцеремонно копаюсь внутри, вдыхая запах одежды Бурого. Мне уже знаком его аромат: мужской, вкусный, манящий. Он ставит дыбом все волоски на теле и заставляет бабочек внутри томно вздыхать.
Нахожу чистую, просторную белую футболку, натягиваю на свою щуплую тушку. Она доходит почти до середины бедра, превращаясь в довольно приличную тунику.
В зеркале передо мной стоит стройная девушка с гипсом на ноге. Но лицо…
– Мама дорогая… – шепчу я, в ужасе рассматривая своё отражение. – Роди меня обратно.
Там, где раньше были изящные тёмные дуги бровей и пушистые ресницы, зияет гладкая, невыразительная пустота. Я похожа на грустного, перепуганного инопланетянина, которого только что вытащили из капсулы.
Надо срочно нарисовать то, чего не хватает! Вот только где взять косметику?
Моя сумка! Надо найти сумку с телефоном и срочно позвонить Таньке.
Это она во всём виновата! Из-за неё я так жестоко пострадала, поэтому теперь её очередь меня спасать, обеспечивать косметикой, едой и моральной поддержкой.
Доскакав до санузла, делаю все делишки.
Новая серия прыжков по квартире. В гостиной диван аккуратно заправлен, одеяло свёрнуто, сверху пристроена подушечка.
Чистоплюй хренов…
Сумка с телефоном обнаруживается в прихожей. Хватаю гаджет как спасательный круг. И ощущаю ледяной ужас: экран в глубокой отключке, телефон безмолвствует.
Батарея героически умерла, исчерпав все силы в поисках сети в том проклятом лесу. Нужна зарядка. Но сначала – еда!
Желудок вопит уже неприлично громко.
Я весело прыгаю в кухню, и моя многострадальная гипсовая нога со всего маху встречается с ножкой табуретки.
– Аааааа!!! Твою дивизию!!! – рёв вырывается из горла и улетает в приоткрытое окно.
Стайка голубей тут же устремляется в небо с какого-то карниза.
А не хрен на окна гадить!
– Ну приди только домой, скотина! Встречу тебя этой табуреткой! Расставил тут по всей кухне ловушки, даже не подумав обо мне, бедненькой… Ещё и никакого завтрака не приготовил, подлец!
Стоит ли вообще выходить замуж за такую чёрствую и эгоистичную сволочь?
Открываю вражий холодильник и… расплываюсь в довольной улыбке.
На тарелке лежат толстые бутерброды с сыром. Рядом кольцо Краковской колбасы и записка: «Закажи себе доставку еды, карта на тарелке с бутербродами». Внизу на листочке четыре цифры пин-кода.
– Ох, ты ж мой заботливый хомячок! Да закажу, конечно. И не только еду, но и косметику, и новую одежду, и всё, что моей душеньке будет угодно. А она у меня такая… ненасытная…
Все обиды мгновенно испаряются. Сердце тает, как мороженое на июльском солнце.
Достаю бутеры и под одним из них нахожу вожделенный кусок пластика.
Уже и не знаю, куда метнуться: сначала чаю-кофию хлебнуть с бутербродами или сразу шопиться начать?
И тут же бью себя рукой по лбу: телефон! Он разряжен! А значит, куковать мне голой и голодной до прихода хозяина.
Одна надежда на Таньку и Савку: вдруг у кого-то из них проснётся совесть, и соблаговолят навестить больную родственницу.
Короче, сижу, пью чай. С кофе машиной не стала разбираться, уж больно она мудрёная…
Грустно смотрю на улицу. Дети тусуются на площадке, радуются теплу и каникулам, а вожделенный отпуск накрылся медным тазом…
Вот что за непруха?
И вдруг моё чуткое ухо улавливает звук поворота ключа в замке.
Сердце замирает, а потом начинает колотиться с бешеной скоростью.
Бурый вернулся!
Ну всё, бугай, сейчас ты получишь по полной программе за табуретку, за голодное утро, за мои немыслимые страдания!
Быстро придумываю план. Нужно быстренько нафаршировать Мишеньку чувством вины.
Я аккуратно сползаю со стула, опускаюсь на колено здоровой ноги и начинаю медленно, с трагическим видом, ползти по направлению к прихожей.
Пусть увидит, как беспомощная девушка, чтобы не умереть от голода, вынуждена передвигаться по-пластунски, преодолевая невероятную боль…
Пусть мучается угрызениями совести!
Пусть падает на колени с извинениями и обещаниями больше не оставлять меня одну!
Я выползаю из кухни, поднимаю голову, готовясь изобразить на лице нечеловеческую муку.
И застываю…
В прихожей стоит вовсе не Бурый.
Явилась Лизавета, его помощница. Мой враг номер один.
Юбка едва прикрывает задницу. Блузка чуть не до пупа расстёгнута. Силиконовые губы так блестят, что аж глаза режет.
Тварь!
В руках держит новенькие, блестящие костыли.
Наши взгляды встречаются. В её глазах отражается моментальная оценка ситуации, а на губах расцветает противная, ехидная улыбка: я на полу, в мужской футболке, без бровей, с диким взглядом.
– Ой! Здравствуйте! – голос звучит слащаво и фальшиво. – Михаил Арестович сказал, что у вас нога сломана. А я смотрю, не только нога: вам ещё брови побрили и ресницы вырвали. И по голове, наверное, ударили?..
Кровь мгновенно бросается мне в лицо, а потом отливает, оставляя ледяную ярость.
Вот же… длинноногая сучка!
Я, держась за косяк, поднимаюсь на одну ногу, пытаясь выглядеть хоть сколько-нибудь грозно.
– Это я тебя сейчас по голове стукну. Ты какого хрена припёрлась? Костыли передать? Так оставляй и вали отсюда. И ключи давай! – шиплю ядовито и протягиваю руку.
Но Лиза-подлиза даже бровью не ведёт.
Её улыбка становится только шире, наглей и мерзопакостней.
– Ещё чего! Это мои ключи, мне их Миша дал, чтобы могла заходить, когда нужно.
Миша?..
Она сказала «Миша»?
К бешенству и ярости присоединяется ревность. И эта гремучая смесь роняет забрало.
– Ну всё, шалашовка, ты подписала себе приговор, – рычу так, что брызжет слюна.
Надеюсь, ядовитая.
И с наслаждением спускаю с цепи своё безумие.
Отталкиваюсь от косяка и совершаю прыжок вперёд на одной ноге.
Моя цель – её рука, сжимающая связку ключей. Пальцы впиваются в запястье и с силой тянут на себя вожделенный предмет.
В голове звучит грубым мужским голосом строчка из арии Мефистофеля: «Леди гибнут за металл!»
– Отдай! – рычу, теряя равновесие и наваливаясь на неё всем своим весом, включая гипсовую повязку.
– Да вы с ума сошли! Пустите! – визжит эта «Лиза – здравствуй, шиза».
Она, пытаясь вырваться. Мы качаемся посреди прихожей, как две разъярённые самки, дерущиеся за право находиться на территории альфа-самца.
Ключи звенят между нами, как трофей, который никто не хочет уступать.
В этот момент реально готова перегрызть Лизке горло, лишь бы эти ключи достались мне. Тут уже вопрос принципа.
И я использую запрещённый приём: хватаюсь за блузку, дёргаю вниз и отрываю все пуговицы.
Они весёлыми горошинами скачут по полу, а помощница Бурого толкает меня в грудь, выпустив ключи из руки, и с криком: – Бешеная стерва! – покидает поле боя.
Я же, отлипнув от стены, что поймала меня в свои грубые объятия, выглядываю на лестничную площадку и ору вслед убегающей по ступенькам сопернице:
– Ещё раз сюда явишься – лысой уйдёшь!
Но вспоминаю своё «лысое» лицо в зеркале и понимаю, что угроза так себе…
Будто меня здесь уже кто-то встретил и лишил нужной растительности, а теперь я хочу отыграться на бедной Лизе…
Глава 12
Две медведицы в одной берлоге – к жёсткому файтингу.
Бурый
Как привязанный сижу в бухгалтерии вместе с проверяющими.
Две вредные тётки, похожие на очкастых змей, слаженно шуршат бумагами, просматривают финансовую отчётность за последние три года.
Раздражённо тру щетину. Утром боялся разбудить Денисову, поэтому гигиенические процедуры свёл к минимуму. И теперь с небритой рожей больше смахиваю на бандита, чем на директора базы отдыха.
Сижу, стараясь выглядеть невозмутимым утёсом, и мысленно повторяю мантру: «Металлолом проще. Привез, взвесил, оплатил. Никаких деклараций».
А здесь – каждая бумажка под лупой, каждый чек – повод для саркастической улыбки. Спина затекла, в висках пульсирует головная боль, и я уже представляю, как вечером буду раскатывать её бутылкой холодного пива.
И тут в дверь, не стуча, врывается Лиза.
Вид у неё… Я даже на мгновение забываю про посторонних.
Ерохина выглядит взъерошенной. Такое ощущение, будто её протащили пять километров по лесу за ногу, а потом ещё и потоптались для верности.
Всегда безупречно уложенные тёмные волосы торчат в разные стороны. Стрелки размазаны по векам, на щеках чёрные потёки туши, смешавшиеся со слезами.
Глаза красные, заплаканные, но в них горит не боль, а чистейшей воды ярость. Лиза отчаянно стягивает на груди руками блузку, пытаясь сохранить подобие приличия.
Сквозь расходящиеся полы я успеваю мельком увидеть кружевной белый бюстгальтер и… Да. Я отвожу взгляд, чувствуя, как по телу пробегает предательская волна жара.
– Михаил Арестович! – её голос срывается на визг и заставляет вздрогнуть даже овчарок с папками. – Вы только посмотрите, что она со мной сделала!
Мы все дружно смотрим.
Я, главбух Ольга Петровна, застывшая с калькулятором в руках, и две дамы из налоговой, у которых на лицах расцветает неподдельный, живой интерес. Наконец-то в их бумажной рутине случилось настоящее шоу.
Мой мозг, перегруженный цифрами, с трудом переключается.
Денисова⁈
Это что ж, Звездень так выразила Лизке благодарность за доставленные костыли?
– Лизавета, давайте поговорим в другом месте, – поднимаюсь и беру девушку под локоток.
Галантно обращаюсь к дамам, демонстрируя во взгляде бездну извинений за то, что лишаю их спектакля:
– Прошу прощения. Неотложное дело. Ольга Петровна, продолжайте, пожалуйста, с коллегами. Я спущусь через пятнадцать минут.
Быстрым шагом, не давая Лизе возможности разрыдаться тут же, направляю её к себе в кабинет, который находится в соседней комнате.
Проверяющие бросают на нас полные разочарования и немых вопросов взгляды.
Да, кобры, сегодня не ваш день!
За подробностями – в личку. В обмен на лояльность к нашей фирме.
На стенах кабинета карты участков, фотографии строящихся объектов, дипломы.
Большое окно с видом на Волгу обычно умиротворяет. Сейчас это не работает.
Закрываю дверь. Лиза, держась за свою блузку, начинает метаться по кабинету, как раненная птица.
– Она сумасшедшая! Абсолютно невменяемая! – начинает раскручивать истерику, и слёзы снова катятся по щекам. – Я приехала, как вы и просили, привезти костыли! Вежливо постучала, потом открыла дверь своим ключом…
«Моим ключом», – поправляю я мысленно, но молчу.
– … И она! Она выползла из кухни на коленях! В одной вашей футболке, Михаил Арестович! Без бровей! Смотрела на меня, как маньячка! В глазах плескалось безумие. Клянусь! Я вежливо поздоровалась, выразила сочувствие… И она набросилась на меня, как дикая кошка! Заорала, чтобы я отдала ключи и убиралась! Я, естественно, отказалась, это же ваши ключи! И тогда она…
Лиза делает паузу для драматического эффекта, тяжело дышит, закусывает губу, якобы сдерживая рыдания.
– Она прыгнула на меня на одной ноге! С гипсом! Я думала, упадёт, сломает ещё что-нибудь, попыталась поддержать, а она вцепилась мне в волосы! Выдрала клок! Стала бить меня головой об стену! Кричала, что это её территория, что она ваша невеста! И убьёт меня, если ещё раз появлюсь рядом с вами! Это её слова!
Михаил Арестович, она вопила на весь дом! Рвала на мне одежду! Соседи пытались полицию вызвать, но я уговорила не делать этого. Не хотела неприятностей для вас.
И тут, чтобы продемонстрировать масштабы трагедии, Лиза демонстративно отнимает руку, прижимающую блузку.
Полы расходятся совершенно беспрепятственно. Мне открывается прекрасный вид на кружевной лифчик цвета белоснежной пены, который отлично держит и подчёркивает её более чем щедрые формы. Полушария груди, почти вырывающиеся на свободу, выглядят… безупречно.
И совершенно не пострадавшими в этой бытовой схватке.
Замираю, залипнув глазами на картинке.
Слюна вдруг куда-то пропадает, сухо сглатываю.
В горле першит.
А внизу живота, совершенно некстати и абсолютно помимо моей воли, возникает знакомое, тёплое и упрямое напряжение.
Чёрт побери, Ерохина, я же не каменный!
– Видите⁈ – восклицает Лиза, не замечая или делая вид, что не замечает моего замешательства. – Это же неприкрытое хулиганство! Она опасна, Михаил Арестович! Её нужно упрятать в психушку! Или в полицию сдать! Я напишу заявление! У меня есть свидетели, соседи всё слышали!
Заставляю себя отвести взгляд от её декольте и сфокусироваться на заплаканном лице.
Мозг, наконец, выходит из анабиоза и начинает анализировать ситуацию, отбросив первоначальный шок.
Денисова, конечно, отожгла…
Даже со сломанной ногой умудрилась навести шороху. Уважаю…
И, похоже, эта бешеная белочка уже считает меня своей собственностью?
Мысль одновременно бесит и щекочет что-то глубоко внутри. Какое-то древнее, животное, медвежье чувство собственности.
Лиза явно переигрывает. Соседи, полиция… Она хочет не справедливости, а жалости от меня. Чтобы немедленно выгнал Стеллу, а её, бедняжку, прижал к своей могучей груди и утешил самым кардинальным образом.
– Успокойся, Лиза, – ставлю точку в этих разборках.
Наливаю ей воду из бутылки, стоящей на столе. Подаю стакан:
– На, выпей и сядь.
Ерохина пьёт, всхлипывая, а потом садится на диван и делает вид, что забыла про распахнутую блузку.
Зарррраза…
– Я в шоке, – качаю головой, и это чистая правда. – От поведения Стеллы. И, конечно, оттого, что ты пострадала. Это абсолютно недопустимо.
Лиза смотрит на меня сквозь слёзы с надеждой.
– Просто ужас, Миша… Я так испугалась…
– Понимаю, – киваю, умышленно игнорируя фамильярное «Миша». – Денисова слегка не в себе после падения с высоты. Ну и семейных разборок… Она с родителями поссорилась.
Нагло вру, потому что не знаю, как ещё оправдать поведений Звезды.
– Я виноват. Должен был предупредить, что Стелла… в состоянии стресса.
Помощница хмыкает.
– Да о чём вы говорите? Какой стресс? Она просто больная на голову! Психичка! – всхлипывает Лиза.
Приходится очень осторожно подбирать слова.
– Действия Стеллы, безусловно, выходят за все рамки. Я поговорю с ней. Жёстко. А тебе… – делаю паузу, глядя ей прямо в глаза, – выпишу премию. В качестве компенсации за причинённый моральный и физический ущерб.
Вижу, как в мокрых глазах что-то меняется. Слёзы будто бы мгновенно высыхают.
На смену обиде и надежде на горячее утешение, приходит злость. Взгляд Лизы становится острым, изучающим.
Она прищуривается, и по её лицу пробегает тень недовольства.
Ей не нужны деньги. Ну, то есть нужны, конечно, но не только.
Ей нужны мои действия. Моё участие. Моя защита. Моё плечо.
А я хочу банально откупиться…
Замять ситуацию…
– Премия? – переспрашивает она, и в её голосе уже нет истерики. Есть лёгкая, холодная усмешка. – Ну… спасибо, Михаил Арестович. Вы очень великодушны.
Она медленно, с преувеличенным достоинством, стягивает на груди полочки блузки.
– Я, пожалуй, пойду, – говорит она. – Приведу себя в порядок. Надеюсь, вы понимаете, что находиться рядом с психически нездоровым человеком как минимум опасно.
– Да, – киваю. – Я осознаю все риски, но Денисова здорова. Я имею в виду, с головой у неё всё норм.
– Я бы так не сказала. Женщина, ползающая по квартире на коленках и выдирающая волосы человеку, который вызвался ей помочь, получила бы у психиатра совершенно иную оценку.
Она выходит, закрывая дверь беззвучно, но с таким чувством, будто хлопает ей со всей силы.
Сажусь в кресло, опираюсь на спинку и закрываю глаза. В ушах звенит тишина, нарушаемая только отдалённым гулом голосов из соседней комнаты, где бультерьерши продолжают жевать мои документы.
В голове каша. Ярость на Стеллу перемешивается с диким, животным возбуждением от только что увиденного и странной, щемящей радостью.
Эта маленькая, хромая фурия дралась за меня.
Вернее, за право считать меня своим.
Она метила территорию, как настоящая хищница.
Это одновременно бесит до трясучки и… чертовски льстит.
Но эта радость тут же гаснет, как только я думаю о Лизавете. Её холодный, обиженный взгляд говорит о том, что девица от меня не отстанет.
Деньги её успокоят ненадолго. Ерохина что-то задумала.
И война между этими двумя самками только начинается…
Неужели я такой ценный трофей?..
Глава 13
Пеньюар, хлыст и костыли:
Танька определённо знала толк в соблазнении…
Стелла
С переменным успехом осваиваю движение на костылях: ходить на трёх ногах, а точнее, прыгать, вовсе не так просто, как может показаться на первый взгляд.
Звонок в дверь заставляет насторожиться: уж не полиция ли пожаловала после схватки с Лизаветой?
На всякий случай делаю несчастное лицо и спрашиваю тоненьким, умирающим голосом:
– Кто там?
– Это я, Таня! – слышится бодрое из-за двери.
Неужели подружка пожаловала? Видать, совесть проснулась.
Выглядит Денисова довольно креативно: на голове бандана с черепами, прикрывающая сгоревшую чёлку. В ушах серьги кольцами. В руках два баула, будто с вокзала дальняя родственница приехала.
– Привет! – улыбается эта здоровая кобыла, и меня, бедную, несчастную, поломанную лань зависть берёт.
– Кажется, смертушка за мной пришла, – киваю на бандану.
– А, это… Савке какой-то байкер подарил, вот и позаимствовала. Альтернативой была только розовая повязка с заячьими ушками.
– А что, косыночки или платочка в цветочек не нашлось? – ехидничаю.
– Звездуленция, ты бы порадовалась, что подруга к тебе на всех парах примчалась. Я с утра успела собрать вещи и косметику в квартире твоих родителей, потом в магазин метнулась, купила тебе сексуальное бельишко и пеньюар. Подумала, что пригодится. Надеюсь, ты от своих планов не отказалась?
– Не дождёшься, – ворчу и прыгаю в гостиную, Танька идёт за мной.
– Стелла, как ты вообще? Нога болит? Как Миша? Не обижает? – заинтересованно заглядывает в глазки.
И тут же сбрасывает морок:
– Хотя, о чём это я… Ты Мишу не обижаешь?
Танька меня знает с детства, поэтому мысль, что меня кто-то может обидеть, кажется ей абсурдной.
– С утра ещё не попадался под руку. А вот его помощница огребла по полной программе. Представляешь, явилась, как к себе домой! Своими ключами дверь открыла, ещё и на мою неадекватность намекала… – усаживаюсь на стул, стоять на одной ноге больше нет сил.
Подруга удивлённо охает:
– Лизка приходила? Вот это она зря. А чего хотела-то?
– Костыли принесла. «Миша» попросил. И тут я вся такая «прекрасная»: ни бровей, ни ресниц, да ещё в гипсе. Чучело чучелом по твоей, Таня, милости…
Денисова опускает взгляд. Отголоски совести требуют загладить вину.
– Звёздочка, так это мы быстро исправим! Я тебе и карандашик, и гель для бровей привезла. И накладные реснички трёх видов, – Танька начинает с энтузиазмом заваливать стол косметикой из баула. – Тут и кремики всякие, и лосьончики, и шампуньки-бальзамчики. Ты со своим умением себе какую хочешь красоту нарисуешь.
Смотрю на арсенал и хочется присвистнуть: неужели я так хреново выгляжу, что она столько средств для макияжа притащила?..
Танька, не замечая скепсиса в моём взгляде, продолжает потрошить сумки:
– Стелла, а бельё какое, ты только глянь? – из пакета вываливается нечто из кружев и ленточек. Назвать это безобразие трусиками и лифчиком язык не поворачивается. – Мишке голову снесёт на раз. И пеньюар. Чёрный, с перьями.
Смотрю на прозрачный халатик с оперением на рукавах и подоле, и представляю себя танцующей стриптиз перед Бурым.
С костылями и гипсом.
Зрелище не для слабонервных. Не факт, что Мишеньке зайдёт…
А подруга решает меня добить: достаёт со дна сумки хлыст с кожаной кисточкой на конце:
– Вот, добавила на всякий случай. Вдруг у него особые предпочтения в постели.
У меня буквально открывает рот. Челюсть отъезжает вниз, не спросив разрешения.
– Тань, боюсь даже спросить, чем вы в постели с Савкой занимаетесь. Детей у вас нет, а хлыст есть.
Денисова обиженно поджимает губы:
– Ну зачем ты на больную мозоль наступаешь? Нормально всё у нас в спальне. И если твой ритуал не поможет, на ЭКО пойдём.
Мысленно даю себе подзатыльник: нельзя намеренно причинять близким людям боль.
И уверенно заявляю:
– Поможет! Ты шалфей пьёшь?
Танька вздыхает:
– Пью, как ты и велела. С утра пару листочков в чашку с ягодками кидаю, кипятком заливаю, блюдечком накрываю и слова заветные три раза повторяю:
Шалфей батюшка,
Сделай меня матушкой:
Силу яичников пробуди,
Деточку мне подари.
Потом добавляю ложечку мёда, из заварника подкрашиваю и выпиваю.
– С удовольствием? – требую подробностей.
– С превеликим, – показывает Танька язык и начинает выкладывать одежду из второй сумки.
Смягчаюсь и предупреждаю:
– Ладно, молодец. Каждое утро пей, Савелию ничего не рассказывай.
Танюха хмыкает:
– Само собой. Он у виска покрутит и дуррами нас обзовёт.
Это точно…
– Потому и молчи.
Татьяна достаёт из сумки фен и улыбается с предвкушением:
– Ну что, начнём красоту наводить?
Любит она наблюдать за моей работой. Из любой невзрачной девчонки могу королеву сделать: макияж, причёска, одежда с женщинами творят чудеса.
Я перебираю выставленные баночки, флаконы, тюбики и сортирую на три кучки.
– Это всё в ванную отнеси. Это – в спальню на тумбочку поставь, – даю поручение подруге, а сама приступаю к макияжу.
Рука набита, поэтому времени на выравнивание тона, контуринг и рисование бровей уходит минимум.
Когда дело доходит до ресниц, возникает загвоздка: обгорелые катышки мешают приклеить накладные.
Танюха сидит рядом и почти не дышит, наблюдая за моим волшебным преображением.
– Срезать бы надо, Звёздочка, – даёт бесценный совет. – Давай я тебе аккуратненько, маникюрными ножничками подровняю?
Отшатываюсь в испуге:
– Я по твоей милости без ноги осталась, теперь ещё и глаза лишить хочешь? Фигушки. Сама подстригу.
Эх, знала бы я, чем окончится эта процедура…
Беру в руки зеркало с трёхкратным увеличением, маникюрные ножницы для обрезания кутикулы с острыми кончиками и, высунув язык, очень аккуратно обрезаю кончики опалённых ресниц.
С одной стороны всё получилось идеально. Теперь можно будет смело приклеить накладную ресничку на этот глаз.
Танька смотрит, почти не дыша, боясь что-то каркнуть под руку.
Для неё мои умения – высший пилотаж.
Приноравливаюсь, как удобнее состригать катышки с другой стороны, и в этот момент раздаётся резкий звонок в дверь.
Рука дёргается, ножницы впиваются в веко под бровью, протыкая нежную кожу.
Я ору от боли и ужаса, что лишила себя глаза. Представляю, как сейчас он начнёт «вытекать».
Держу рукой раненое око и чувствую, как по ладони течёт что-то тёплое.
– Скорую! Сейчас вызову скорую! – кричит Танька, схватив телефон, и убегает в прихожую, чтобы открыть дверь.
Настойчивый гость продолжает трезвонить.
Я же вскакиваю в панике и резко направляюсь в ванную, чтобы промыть глаз или что-то там от него осталось…
Естественно, забываю про гипс. Запинаюсь об костыли, прислонённые к столу. С грохотом падаю на пол, выставив вперёд левую руку.
В пальцах раздаётся хруст, я ударяюсь подбородком об пол, щёлкаю челюстью и прикусываю язык.
Сверху на меня падает стул, а несчастные, заговорённые поганой Лизкой костыли, жёстко опускаются на голову.
Когда в комнату вбегает Савка, а за ним Бурый, им открывается эпично-эротичная картина маслом.
Я лежу на полу, окровавленной рукой держусь за глаз. Футболка Михаила задралась и демонстрирует мужчинам мою красивую попу в кружевных трусиках.
При этом тихонько вою от боли: пальцы левой руки кажется выбиты из суставов.
…! – громко и непечатно комментирует ситуацию Савка. – Стелка, ты своей смертью точно не умрёшь!
– Покаркай мне тут! – вяло огрызаюсь на брата.
Бурый отодвигает Денисова в сторону и аккуратно поднимает меня на ручки. Бережно укладывает на диван и отводит мою руку от лица:
– Дай посмотрю, что там.
А мне так жалко себя становится. Ну что за невезение такой: хотела прилично выглядеть перед мужчиной своей мечты, а сделала только хуже…
– Миша, я, кажется, глаза лишилась… Реснички обгоревшие хотела подстричь… – голосом умирающего лебедя давлю на жалость.
Савелий нависает над нами и похабно щурится:
– Не расстраивайся, Стелка. Красота требует жертв: ты отдала свой глаз в уплату долга этой ненасытной богине.
– Изыди! – шиплю, но быстро торможу себя. Перед Мишей я должна выглядеть слабой и беззащитной, чтобы проникся ко мне тёплыми чувствами.
Бурый внимательно рассматривает моё лицо.
– Принесите перекись водорода из шкафчика в ванной и пару ватных дисков, – отдаёт распоряжение.
Танька ласточкой летит за требуемым и подаёт Михаилу уже смоченный диск.
Он очень осторожно стирает кровь с моего верхнего века.
– Не плачь, Звезда, глаз на месте. О твоих мозгах я этого сказать не могу, – всё-таки не упускает возможности уколоть.
Ладно. Пока пропускаю сарказм мимо ушей. Не до пререканий.
– А рука, Миша? Очень болит… – вытягиваю конечность, мы дружно смотрим на посиневшие пальцы и понимаем, что впереди очередная поездка в травму.
Правда, на это раз она проходит «с огоньком»: меня везут на скорой с мигающей и орущей на весь город сиреной…
Беру в руки зеркало с трёхкратным увеличением, маникюрные ножницы для обрезания кутикулы с острыми кончиками и, высунув язык, очень аккуратно обрезаю кончики опалённых ресниц.
С одной стороны всё получилось идеально. Теперь можно будет смело приклеить накладную ресничку на этот глаз.
Танька смотрит, почти не дыша, боясь что-то каркнуть под руку.
Для неё мои умения – высший пилотаж.
Приноравливаюсь, как удобнее состригать катышки с другой стороны, и в этот момент раздаётся резкий звонок в дверь.
Рука дёргается, ножницы впиваются в веко под бровью, протыкая нежную кожу.
Я ору от боли и ужаса, что лишила себя глаза. Представляю, как сейчас он начнёт «вытекать».
Держу рукой раненое око и чувствую, как по ладони течёт что-то тёплое.
– Скорую! Сейчас вызову скорую! – кричит Танька, схватив телефон, и убегает в прихожую, чтобы открыть дверь.
Настойчивый гость продолжает трезвонить.
Я же вскакиваю в панике и резко направляюсь в ванную, чтобы промыть глаз или что-то там от него осталось…
Естественно, забываю про гипс. Запинаюсь об костыли, прислонённые к столу. С грохотом падаю на пол, выставив вперёд левую руку.
В пальцах раздаётся хруст, я ударяюсь подбородком об пол, щёлкаю челюстью и прикусываю язык.
Сверху на меня падает стул, а несчастные, заговорённые поганой Лизкой костыли, жёстко опускаются на голову.
Когда в комнату вбегает Савка, а за ним Бурый, им открывается эпично-эротичная картина маслом.
Я лежу на полу, окровавленной рукой держусь за глаз. Футболка Михаила задралась и демонстрирует мужчинам мою красивую попу в кружевных трусиках.
При этом тихонько вою от боли: пальцы левой руки кажется выбиты из суставов.
…! – громко и непечатно комментирует ситуацию Савка. – Стелка, ты своей смертью точно не умрёшь!
– Покаркай мне тут! – вяло огрызаюсь на брата.
Бурый отодвигает Денисова в сторону и аккуратно поднимает меня на ручки. Бережно укладывает на диван и отводит мою руку от лица:
– Дай посмотрю, что там.
А мне так жалко себя становится. Ну что за невезение такой: хотела прилично выглядеть перед мужчиной своей мечты, а сделала только хуже…
– Миша, я, кажется, глаза лишилась… Реснички обгоревшие хотела подстричь… – голосом умирающего лебедя давлю на жалость.
Савелий нависает над нами и похабно щурится:
– Не расстраивайся, Стелка. Красота требует жертв: ты отдала свой глаз в уплату долга этой ненасытной богине.
– Изыди! – шиплю, но быстро торможу себя. Перед Мишей я должна выглядеть слабой и беззащитной, чтобы проникся ко мне тёплыми чувствами.
Бурый внимательно рассматривает моё лицо.
– Принесите перекись водорода из шкафчика в ванной и пару ватных дисков, – отдаёт распоряжение.
Танька ласточкой летит за требуемым и подаёт Михаилу уже смоченный диск.
Он очень осторожно стирает кровь с моего верхнего века.
– Не плачь, Звезда, глаз на месте. О твоих мозгах я этого сказать не могу, – всё-таки не упускает возможности уколоть.
Ладно. Пока пропускаю сарказм мимо ушей. Не до пререканий.
– А рука, Миша? Очень болит… – вытягиваю конечность, мы дружно смотрим на посиневшие пальцы и понимаем, что впереди очередная поездка в травму.
Правда, на это раз она проходит «с огоньком»: меня везут на скорой с мигающей и орущей на весь город сиреной…
Беру в руки зеркало с трёхкратным увеличением, маникюрные ножницы для обрезания кутикулы с острыми кончиками и, высунув язык, очень аккуратно обрезаю кончики опалённых ресниц.
С одной стороны всё получилось идеально. Теперь можно будет смело приклеить накладную ресничку на этот глаз.
Танька смотрит, почти не дыша, боясь что-то каркнуть под руку.
Для неё мои умения – высший пилотаж.
Приноравливаюсь, как удобнее состригать катышки с другой стороны, и в этот момент раздаётся резкий звонок в дверь.
Рука дёргается, ножницы впиваются в веко под бровью, протыкая нежную кожу.
Я ору от боли и ужаса, что лишила себя глаза. Представляю, как сейчас он начнёт «вытекать».
