Текст книги "Капкан для Бурого (СИ)"
Автор книги: Ольга Гольдфайн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)
Глава 5
Она молчит – и всё равно орёт.
Талант, мать его…
Бурый
Везу Стеллу к родителям.
Машина лихо катит по знакомым улицам, но в салоне повисло такое напряжение, что его, кажется, можно пощупать.
Она сидит на пассажирском сиденье, вся сжавшись в комок, нахохлившись как воробей после драки.
Молчит. Смотрит в окно, переводит взгляд на свои ногти. Длинные, затейливо подпиленные в форме стилетов, розовые, с какими-то мелкими стразами, которые ловят солнечные лучи и отбрасывают на кожу радужные зайчики.
Красиво, вычурно, дорого и… чертовски опасно.
Мысль приходит сама собой, навязчивая и яркая.
Представляю, как во время оргазма эта изящная, ухоженная пятерня впивается мне в спину, в плечи.
Не цепляется, а именно впивается, с отчаянием и яростью, желая оставить след, доказать своё существование, свою власть. И аж передёргивает от этого смешанного ощущения боли и наслаждения.
Вся шкура – в лоскуты. Полосы, как от когтей дикой кошки, только глубже.
И наверняка заживать будет долго, предательски зудя и напоминая о ней каждый раз, когда будешь снимать футболку.
От этой ядовитой, избалованной заразы уж точно зелёнкой не отделаешься…
Хотя…
И я вдруг, совершенно не к месту, вспоминаю, как Стелла болела ветрянкой лет в шесть.
На неё, усыпанную зелёными точечками, было смешно смотреть.
Савка, тогда ещё пацан, зелёным мухомором обзывал, лягушкой и чумой ползучей.
Злорадствовал, гадёныш.
Ну и поплатился, естественно.
Как-то пришёл в школу с зелёными волосами: сестрица, выждав момент, бутылочку зелёнки ему на всю голову вылила, когда он уроки делал.
Парень от ярости запер Стелку в ванной и выключил свет. Мелкая в то время панически боялась темноты.
Она там, за дверью, ревела, ревела, а потом, видимо, отчаяние придало сил – схватила железный тазик для белья и разнесла им большое зеркало. Грохот стоял на весь дом.
Родители Савелия потом лишили его карманных денег на полгода за такие методы воспитания.
А мелкую заразу ещё и тортом накормили, чтобы успокоить: вид у неё был такой жалкий, с зелёными пятнами и забинтованными пальцами (один осколок всё-таки задел), что вызывал к милосердию похлеще, чем истошный рёв.
Сидела за столом и ела торт большой ложкой, поглядывая на брата с таким торжеством, что тот готов был сквозь землю провалиться…
Мысли прерывает её голос.
Он капает в тишину салона чистым, неразбавленным ядом, разъедая пластмассу приборной панели.
– Что, Михаил Арестович, весело время со мной провели? – она не поворачивает головы, продолжает смотреть в окно, но каждое слово отточено как лезвие.
Не могу удержаться.
Красота ж ты моя! Такую идею подала классную!
Обычно я немногословен, но рядом с Денисовой в меня словно бес какой-то вселяется.
– А то! – выдыхаю я с нарочитой сладостью. – Давно у меня такой горячей и страстной девушки не было в постели. Ещё и без резинки разрешила… Делаю театральную паузу, наслаждаясь моментом. – Просто праздник какой-то!
Вижу, как у неё резко холодеют и белеют костяшки пальцев, вцепившихся в сумку.
Денисова медленно поворачивает ко мне лицо. Оно становится каменно-белым, фарфоровым, только глаза сужаются, превращаясь в две опасные, горящие зелёным огнём щёлки.
И зараза начинает шипеть, по-змеиному, выдыхая слова:
– Если… Если что… Обещаю медицинскую касссстрацию… – она растягивает «с», и звук становится угрожающе-сиплым. – Одним уколом…
Меня это не столько пугает, сколько дико веселит.
Идиотская, картинная угроза.
– А такая существует? – не могу унять свой язык, продолжаю играть с огнём, который вот-вот спалит мою тачку.
– Ссссуществует… – не моргая, смотрит на меня. – А если нет – я тебе и хирургическую сделаю. Бесплатно.
Понимаю, что перегрел девчонку. Надо спустить пар, но не могу остановиться.
Перехожу на панибратский, почти отеческий тон:
– Звёздочка, не расстраивайся. Я чист, как стекло. Могу справку показать. Недавно медосмотр проходил.
А потом, будто между прочим, вставляю:
– И пора тебе замуж, мать. Какая-то ты нервная, вот и пить начала, и по мужикам покатилась…
Некому на путь истинный наставить.
Эффект превосходит ожидания.
Щёки Денисовой вспыхивают алым пожаром, пятна гнева ползут вниз по шее, груди, исчезая под платьем. Кажется, сейчас из её ушей пойдёт пар.
Она переходит в какую-то крайнюю, запредельную степень бешенства.
Мозг кричит: «Заткнись, дурак, пока не вцепилась тебе в морду этими стразами! Кто меня потом замуж возьмёт, такого красивого? Со шрамом через всё лицо!»
Спасает то, что мы почти приехали. Плавно сворачиваю к дому её родителей.
Аккуратная пятиэтажка, знакомая до каждой трещинки на асфальте.
Савка предупреждал, что сестра решила погостить в родных пенатах, провести отпуск на родине.
Машина ещё не остановилась окончательно, как Суперстелс, будто её пружиной выбросило, дёргает за ручку двери.
Вылетает подобно пуле, не дожидаясь, пока подскочу и помогу выбраться.
Со всей дури хлопает дверцей моего любимого «Лёхича». Грохот такой, что стекла звенят в квартирах.
Ах, ты ж, дрянь!
Резкая, пронзительная боль, будто серпом по яйцам, честное слово…
Не по машине, а по мне. Жалко железного коня.
Лексус, будто живой, косит на меня одной фарой, спрашивая: «Ну и кого ты привёз?»
А я что? Я уже не могу остановиться.
Высовываюсь в открытое окно и ору на весь двор вслед стремительно удаляющейся спине.
Этой заразе, которая даже не попрощалась:
– Спасибо за потрясающую ночь, дорогая! Но цену можно и поменьше поставить: всё-таки не в столице!
Голос гулко разносится эхом. Идеальный звуковой удар.
Бабки у подъезда будто по команде подскакивают и вытягивают шеи, как любопытные черепахи.
Их взгляды с жадностью прилипают к фигуре Стеллы, к её короткому розовому платью, к разбитым коленкам.
На балконе второго этажа мужик с банкой пива замер, и сигарета сама выпала у него изо рта.
Стелла, услышав мой крик, спотыкается на ровном месте, но не падает.
Быстро, с кошачьей грацией, выравнивает походку и выпрямляет спину, поднимая голову ещё выше.
Но я вижу, как напряглись её плечи. Как она сильнее прижала сумку к себе.
Ну, всё, мать… Прозвище «проститутка» тебе обеспечено.
Бабки не упустят такого шанса разнообразить сплетнями свою скучную, размеренную жизнь…
Если бы я только знал, что наживаю в этот момент не просто обиженную девчонку, а кровного, беспощадного врага, который будет мстить с изощрённостью, достойной её ума и ресурсов…
Если бы знал, что эта дурацкая «победа» обернётся такой ломкой всей моей налаженной, простой жизни…
Захлопнул бы свою варежку на замок, развернулся и смотался в одну секунду.
Но я не знал.
В тот момент, глядя на её гордую спину и старух, испытывал лишь одно: состояние триумфа.
Грубого, мужского, примитивного.
Саму Стеллу Денисову, королеву питерскую, умницу и красавицу, уел!
Идиот, короче…
Полнейший, беспросветный идиот…
Глава 6
Ярость – лучший парфюм.
Он перебивает даже запах поражения.
Стелла
Возвращаюсь домой злая, как торнадо, перемоловшее розовые мечты в труху.
Каждая клеточка тела пылает от унижения. В ушах всё ещё стоит хриплый, самодовольный крик Бурой скотины:
«Спасибо за потрясающую ночь!»
И эти бабки с блестящими глазёнками. Сплетен теперь не оберёшься…
Ох, я тебе устрою потрясающую ночь, Михаил Арестович!
Я к тебе во сне наведаюсь. Да так, что проснёшься седым и в монастырь побежишь.
Захожу в квартиру, и тишина родительского гнезда обволакивает.
Пусто.
Родители с утра на дачу уехали, как планировали.
Первым делом хватаюсь за мёртвый телефон. Продую включить перед зарядкой.
Индикатор тут же загорается, показывая половину заряда.
Это Бурый его выключил, когда телефон трезвонил. А мне сказал, что разрядился…
Экран оживает, одно за другим приходят уведомления: пять пропущенных от Таньки (уже паника), два от мамы (лёгкое беспокойство), один от Савки (дежурное «ты жива?»).
Интересно, они в курсе, где я ночевала?
От одного этого вопроса спина покрывается холодным потом.
Савка-то наверняка догадался. Чёртов братишка-предатель, подсунувший меня своему дружку-медведю.
Злость на Бурого, густая и липкая, как дёготь, снова накатывает, наполняя кровь адреналином.
Мне нужно двигаться, что-то делать, иначе взорвусь.
Срываю с себя это розовое платье и швыряю его в дальний угол. Натягиваю старые треники и растянутую футболку, что завалялись в моём шкафу.
Хватаюсь за швабру, как за копьё, и начинаю мыть полы. Жёстко, с нажимом, вымывая из углов не только пыль, но и остатки вчерашнего позора.
Это странное, почти медитативное занятие всегда меня успокаивало и помогало думать.
Ритмичные движения, скрип тряпки по линолеуму, запах моющего средства, перебивающий все другие запахи – идеальный фон для планирования мести.
Мысленно я уже копаю для Бурого яму. Глубокую. С колышками на дне.
Меня сбивает звонок. Танька. Наверняка получила сообщение от оператора, что мой телефон снова в сети. Она как страж на башне: сидит там и бдит.
– Привет, Звезда! – её голос звучит сладко и предательски оживлённо.
Я слышу, как она что-то жуёт и выплёвывает косточки.
Черешню жрёт, заррраза!
– Может, ты сначала поешь, утроба ненасытная, а потом мне звонить будешь? – срываюсь на подруге, наяривая шваброй паркет.
– Стел, да чего ты?.. – Танька приглушает чавканье. – Я тут ягодки ем, Сава на рынок утром ездил, витаминчиков мне привёз.
И у меня в голове щёлкает.
Интуиция, отточенная годами дружбы и совместных пакостей, поднимает голову: здесь что-то нечисто.
Савка – не тот человек, что ездит на рынок за витаминами в семь утра.
– Что за трепетная забота о твоём здоровье? – спрашиваю, замирая с мокрой тряпкой в руке. – Я чего-то не знаю? Ты наконец-то залетела, мать?
На той стороне – гробовая тишина.
Танька молчит, как партизан на допросе, но я понимаю по этому красноречивому молчанию, что заговор раскрыт.
Через мгновение слышу её тяжёлый, сдавленный вздох, будто она скинула с плеч мешок цемента.
– Ничего-то от тебя не скроешь, – сдаётся. – Мы… ЭКО планируем. Уже записались. Не получается естественным путём.
И мне мгновенно становится не по себе.
Горько, гадко и стыдно. Не за неё. За себя.
За то, что слишком глубоко, с обычной своей бесцеремонностью, влезла в личную жизнь самых близких людей.
Моя буря отступает, уступая место другой, более тихой и щемящей тревоге.
– Тань, прости, я не знала… – бормочу, отставляя швабру. – Но вы ведь обследовались? Проверялись?
– Конечно, проверялись, – её голос звучит устало и как-то кисло. – Всё у нас нормально. Идеально, говорят. Просто… не получается. Вот и всё.
«Вот и всё» – это просто сгусток боли. Приговор.
И я слышу в этих двух словах годы надежд, разочарований, горьких тестов и пустых календарей.
Моя собственная мелкая драма с похмельем и хамоватым медведем моментально блёкнет, превращаясь в ничтожный фарс.
И тут во мне просыпается не Стелла – разрушительница гробниц, а Стелла – решала на районе.
Та, что всегда найдёт выход из любой, даже самой безнадёжной ситуации. Потому что иначе нельзя.
Потому что если я не смогу помочь ей, то зачем я вообще нужна?
– Тань, я знаю причину. Это потому, что ты очень хочешь ребёнка, – говорю я с внезапной, почти хирургической уверенностью. – Крутишь в голове эту мысль, жаждешь, требуешь от своего тела невозможного. И это только мешает, не даёт организму расслабиться. Он в постоянном стрессе, в режиме «бей или беги», а не в режиме «зачатие и вынашивание».
– Легко тебе говорить, психолог, – огрызается Таня, но в её голосе проскальзывает интерес. – А я не знаю, как об этом не думать, когда и твои родители, и мои всё время спрашивают: «Когда да когда…» И на улице каждая вторая одноклассница уже с коляской я…
И тут у меня рождается план. Гениальный, безумный, совершенно безбашенный.
Я чувствую, как энергия, прежде растраченная на злость, перетекает в творческое русло.
– Танька, а хочешь, я тебе помогу? – спрашиваю с энтузиазмом.
– Как, Денисова? – в её голосе слышится и надежда, и панический ужас. – Суррогатной матерью станешь?
– Ну не так кардинально, – фыркаю я, а мысль уже летит впереди паровоза, сметая всё на своём пути. – Короче, мать, вечером поедем в лес. Я тебе сообщением пришлю, что с собой надо взять. Пошаманим чуток, и залетишь, как миленькая… Главное – сменить программу. Выкинуть из головы врачей, графики и гормоны. Поржать от души и расслабить твою психику.
– Ох, Звездунова, вечно ты что-то придумываешь… этакое, – вздыхает Таня, но я уже слышу в её тоне слабый-слабый лучик авантюризма. – Мне заранее страшно.
– Не боись. У меня мегамозг, – заявляю я с прежней, почти восстановленной уверенностью. – Согласись, все мои безумные методы почему-то работают. В восемь будь готова. И возьми с собой черешни. Для ритуала плодородия пригодится.
Бросив телефон на диван, я возвращаюсь к мытью пола. Яростные движения меняются на сосредоточенные, почти ритуальные.
Творческая мысль, отлепившись от Бурого, снова парит по комнатам. Но теперь она собирает не снаряды для мести, а… ингредиенты для магии.
Мамин старый шерстяной платок (символ материнства)? Беру.
Папину туристическую кружку с надписью «Лучшему папе» (символ отцовства)? Тоже в дело.
Засушенный букетик полыни с прошлого лета (очищение от старого)? Идеально!
Если женщине не помогает официальная медицина с её стерильными кабинетами и холодными аппаратами, значит, всё дело в голове. И помогут тогда только нетрадиционные методы лечения.
Особенно «Лекарство от бабьей дури» – мощное, иррациональное и эффективное.
А уж в этой «дури» я, Стелла Денисова, специалист экстра-класса.
Готовься, Бурый, твой час ещё пробьёт!
А пока у меня есть миссия поважнее…
Глава 7
И тут я понял: ад – это не огонь и смола.
Ад – это когда две городские дуры звонят тебе ночью из леса и просят привезти стремянку…
Стелла
Вызываю такси и в восемь вечера я как штык уже у подруги.
Танька нервничает. Мечется по квартире, как мышь с котом на хвосте.
Савелий очень внимательно наблюдает за её сборами.
Татьяна берёт с собой пакет черешни, яркий павловопосадский платок с красными розами, в пелёнку с львятами заворачивает детскую погремушку. Добавляет в сумку коробку аптечного шалфея.
У меня в руках тоже объёмный баул.
– Куда это вы собрались, на ночь глядя? – вопрошает мой брат.
Отмахиваюсь, чтобы не лез ни в своё дело:
– Не вмешивайся. У нас важное мероприятие. Потом ещё спасибо скажешь.
– Надеюсь, после этого «мероприятия» мне не придётся вас из кутузки вытаскивать? – кривит рожу прирождённый скептик.
– Хоспади, Денисов… – закатываю глаза. – Кто о чём, а вшивый всё о бане. Тебе не помощником нотариуса надо работать, а прокурором: все мысли сплошь о криминале.
Савка парирует:
– ИнтерСтеллар, если бы я не знал тебя с детства, мысли, может, и были бы другие, а так извини, уж какие есть… На хорошее не подумаешь.
Вот обидно, честное слово! Для его же блага стараюсь!
– Всё, Тань, пошли! Ключи от своего Жука не забудь. Не на такси же нам ехать.
Танька бьёт себя по лбу:
– Блин, у меня же тачка в ремонте!
Тут же складывает руки в молитвенном жесте и заглядывает в глаза мужу:
– Савушка, золотце, дашь свою БМВшечку прокатиться? Мы осторожненько-аккуратненько. Вернём в целости и сохранности. Ну, миленький-любименький, где ПТСочка и ключики?
Я наблюдаю за подруженцией и открываю от восхищения рот.
– Вот же ты лиса! Верёвки из меня вьёшь, – пытаясь скрыть улыбку, ныряет рукой в выдвижной ящик Савелий.
Да уж…
С презрением наблюдаю за подкаблучником и вспоминаю, что мне тоже предстоит женить на себе Бурого и выдрессировать. Превратить в такого же покладистого и тупеющего от женской ласки каблука.
Надо к Таньке на мастер-класс записаться. Это же высший пилотаж, как она Савелию характер перековала и мозги перепрошила…
Завидую мастерству…
Загружаемся в машину, Танька усаживается за руль, машет из салона рукой мужу.
Савка наблюдает за нами из окна.
Контролёр хренов…
– Куда едем? – интересуется Денисова.
– Пока в сторону базы отдыха Бурого, а там посмотрим, – расплывчато обозначаю маршрут.
Танюха плавно выруливает со двора, и мы устремляемся навстречу приключениям.
Не доезжая до «Берлоги», замечаю поворот с грунтовки направо:
– Сворачивай.
Танька без разговоров съезжает на накатанную лесную дорожку и углубляется в лес.
Через метров сто останавливаемся на широкой обочине. Достаю из баула два длинных цветастых халата, позаимствованных у маменьки.
– Может, как-то без этого? – интересует Татьяна и морщит нос.
– А может, ты на ЭКО пойдёшь? – язвлю в ответ.
– Ладно, – вздыхает и соглашается.
Напяливаем халаты, набрасываем на плечи платки и движемся вглубь леса.
Я внимательно осматриваю деревья. Сама не знаю, что мне нужно, опираюсь чисто на интуицию.
Наконец, торможу около берёзы с двумя стволами:
– То, что надо! – хлопаю легонько по дереву. – Доставай, мать, причиндалы.
Мы разгружаем сумки. Раскладываем на траве всё, что принесли с собой.
Лес потихоньку накрывают сумерки.
Отправляю Таньку собирать ветки для костра, а сама бодяжу в керамическом кувшине зелье плодородия или плодовитости…
Короче, волшебный эликсир.
Приговариваю:
– Мёда ложечка – подсластить немножечко,
Палочка корицы для красоты девицы,
Пара листиков крапивы, чтоб скорей случилось диво.
Вишня, клевер, лебеда, чтобы обошла беда.
Пара ложечек шалфея поможет залететь скорее.
Виноград и сок граната – яйцеклеток чтоб богато.
Два берёзовых листочка – подойдёт хоть сын, хоть дочка.
А теперь яйцо сырое – свяжет зелье и настроит
Сей чудесный эликсир, чтоб прибавил Таньке сил.
Веточкой мешаю, добавляю чаю,
Младенца в род наш приглашаю.
Слово моё лепко, дело моё крепко.
Ключ. Замок. Язык. Аминь.
Сплёвываю три раза через левое плечо и пробую на вкус приготовленный напиток.
Яйцо, определённо, было лишним.
На зубах скрипит сухой молотый шалфей, застревают косточки от малинового варенья и целом вкус такой, что начинается преждевременный токсикоз.
Ладно, ничего, проглотит…
Такую ли гадость по молодости пили?
И тут меня озаряет неприятная мысль:
'А может, зря я из кувшинчика хлебнула?
С другой стороны, у меня и секса-то нет'.
Перед глазами появляется нагая медвежья морда:
«Ну, один раз – это вообще не считается. А уж дальше я вопрос предохранения на себя возьму».
Тем временем из леса возвращается Танька: волосы растрёпаны, платок с головы съехал, подол халата мокрый, грязный и в колючках, ноги в балетках издают чавкающий звук.
– Блин, Стелка, я там в овраг скатилась, в какую-то лужу упала. Еле вылезла, все ногти обломала.
Танька бросает передо мной охапку веток и демонстрирует испорченный маникюр.
Грязь под ногтями и зелёные полосы от травы на коже делают эти грабли похожими на ведьмовские.
Я аж сглатываю.
– Тань, а ты воду взяла? – хочется быстрее отмыть эту чучундру.
– А ты мне говорила?
– А в машине есть?
– А машина-то моя? Откуда я знаю! – подруга ставит руки на талию и смотрит на меня с укором.
– Ладно, это всё мелочи. Давай, разводи костёр, мне тут ещё пошаманить надо.
Пока Танька сооружает шалаш из веток, иду к берёзе, обхожу вокруг и прикидываю, сможет ли подруга пролезть между стволами?
Предприятие сомнительное.
Лестницы-то мы с собой не взяли, а альпинистка из неё так себе. Но попробовать стоит.
Денисова чиркает спичками и никак не может развести огонь.
Вот же послал Бог родственницу…
– Да что ж ты у нас за безрукая-то такая?
Сама складываю сухие веточки колодцем и начинаю их поджигать. Костёр вроде разгорается, а потом опять гаснет, зараза, будто издевается над нами.
– Вот же падла! – ругаюсь в сердцах.
Танька язвит:
– Может у тебя, Звездочка, просто ручки не из того места растут?
В коробке остаётся две спички.
– Нет, я тебя всё равно побежду! Победю! Короче, сделаю!
Поднимаюсь с коленок, роюсь у себя в бауле и достаю бутылку водки:
– А это-то ты зачем брала?
Ну что тупоголовенькой объяснять? Когда это водка была лишней?
– Затем. Вдруг в лесу ночевать придётся, замёрзнем, заболеем, а тут растирание целебное.
Денисова смотрит на меня большими глазами. Вижу, что хочет покрутить пальцем у виска, но сдерживается с неимоверной силой:
– В июле замёрзнем? Ну ты загнула…
Быстренько припахиваю её к делу:
– Давай, подползай, будем пламя раздувать.
Я снова складываю веточки, щедро поливаю их водкой, наклоняюсь и смотрю на Таньку, которая уже сложила губы трубочкой, чтобы раздувать огонь.
Задерживаю дыхание, подношу зажжённую спичку, и пламя в один миг взмывает вверх пионерским костром.
Мы дружно орём и вскакиваем.
Танька хватается за вспыхнувшие волосы, бьёт себя по голове, накрывается платком.
Но поздно. От чёлки почти ничего не осталось.
Я лихорадочно трогаю руками лицо. На месте ресниц какие-то катышки, бровей тоже нет.
– Твою же мать… Ресницы сгорели…
– С искусственными походишь, – плюётся сарказмом в мою сторону подруга. – А как мне теперь лысой ходить⁈
Она опускает платок на плечи, и я вижу остатки волос на лбу в подпаленных завитушках.
Сердце сжимается от жалости. Глажу Таньку по плечу, успокаиваю:
– Танечка, я тебе паричок закажу из натуральных волос, в твой цвет покрашу. От настоящих не отличишь, клянусь!
Но моя щедрость не находит отклика.
– Всё, поехали домой! – психует Татьяна.
Глаза злые, щёки красные, натягивает платок по самые брови.
– Даже не думай! – повышаю голос. – За всё приходится платить. И за беременность – тоже. Не велика плата – клок сожжённых волос. Всё как надо идёт. Давай хоровод водить. Доставай погремуху.
Она вздыхает и достаёт из пелёнки звенящий пластиковый шарик на палочке.
Хватаю Таньку за руки и начинаю кружить над едва тлеющим костром. Погремушка легонько брякает, подолы халатов образуют лёгкое дуновение ветерка.
Водка прогорела, огонь успокоился, последние веточки догорают и надо успеть провести ритуал.
Повторяй за мной:
– Кручу, верчу, забеременеть хочу!
Кручу, верчу, забеременеть хочу!
Кручу, верчу, забеременеть хочу!
Батюшка Огонь, освяти!
Матушка Ночь, сбереги!
Красавица берёзонька, помоги!
Танька тараторит, лишь бы я отвязалась. Но моего упрямства хватит на стадо баранов, поэтому сую ей у руки кувшин:
– Так, пей зелье!
– Отравлено? – косится подозрительно.
– Нет, я пробовала. Видишь, ещё жива.
– Ну, в тебе столько яда, что даже мышьяк переваришь, – не может простить мне сгоревших волос Татьяна.
Вот бесит. Реально.
– Сплюнь, придурошная! Кому это в голову придёт мышьяком меня кормить? Пей! До дна! Тут сплошные витамины! Яичники после такой стимуляции по две яйцеклетки в месяц выдавать начнут.
Танька послушно выпивает. Морда зеленеет, но терпит.
Не девка – кремень!
– На, закуси черешенкой, – подношу её пакет, лишь бы волшебный напиток задержался внутри. Авось ягоды утрамбуют.
Мы на пару съедает черешню, косточки рассыпаем по траве. Авось, прорастут.
– А теперь лезь между стволами, – подталкиваю подругу к берёзе.
– Ты с дуба рухнула? Там же высоко! – возмущается и упирается ногами, лишь бы я передумала.
– Ничего, ничего, я тебе подсоблю! – и с этими словами начинаю запихивать Таньку на дерево.
Эта дурында пыхтит, цепляется за ствол, карабкается и ещё ворчит:
– Стелка, если я сегодня выживу, прибью тебя!
– Выживешь, куда ты денешься? До полуночи, небось, всего ничего осталось…
На лес и правда опускается темнота.
Танька практически протискивается между стволов на приличной высоте, но… застревает.
– Ааааа! – голосит на весь лес. – Вытаскивай меня отсюда!
Я бегаю вокруг берёзы и лихорадочно соображаю, как ей помочь.
Нужна лестница. Метра на два, не меньше.
– Тань, ну что ж ты задницу-то отъела? Была бы постройнее, рыбкой бы проскочила! – переваливаю с больной головы на здоровую.
Подруга пыхтит, пытается вырваться из коварного захвата, но ничего не получается.
– Стелка, звони спасателям. Я тут сдохну. Дышать уже не могу и в животе всё свело, кишки крутит. Кажись, твоё зелье наружу просится. Ты там не стой внизу, а то я за себя не отвечаю…
Отхожу на безопасное расстояние: только диареи нам не хватало…
Достаю телефон.
– Тань, сеть не ловит. Надо к дороге идти.
Костёр, собака, почти погас. Спичек больше нет. Зажигаю фонарик на телефоне, а кругом уже кромешная тьма.
– Зараза ты, Стелка! Я теперь во цвете лет погибну в этом лесу, Савка снова женится, нарожает детишек с молодой женой, а мои косточки волки лесные обглодают…
Подруга причитает, подперев голову рукой, и даже пускает слезу.
– Ну, положим, волкам до твоих костей не добраться. Они по деревьям ползать не умеют. Это если только медведь… – подбадриваю Таньку и ловлю за хвост очередную гениальную мысль.
– Медведь! Аллилуйя! Бурый все леса в округе знает. И стремянка складная у него наверняка есть! Тань, ты повиси немного, я сейчас на сосну залезу, сеть поймаю и позвоню. А то не помню, в какой стороне дорога. Заблужусь ещё…
И бодрячком начинаю взбираться на соседнюю сосну. В длинном халате это делать вообще неудобно. Подол цепляется за ветки, иголки колют руки и лицо, но Стелла Денисова не привыкла сдаваться.
В кармане болтается телефон. В пятую точку никто не подталкивает, а было бы легче.
Денисова воет на соседнем дереве. Причитает себе под нос или ругается, не разобрать.
Я карабкаюсь и карабкаюсь, пока хватает сил. Полная луна выходит из-за облаков и становится немного светлее.
Наконец, обхватив ногами, как обезьяна, ствол и усевшись на ветку, достаю телефон.
Две палочки и 3G радуют безмерно.
Набираю номер Бурого. Надеюсь, Потапкин его не сменил.
Савке звонить страшно: он приедет с полицией, МЧС, спасателями и полными карманами матов и звездюлей. Это уж на крайний случай…
– Михаил Арестович, это Стелла Денисова, – ору так, будто пытаюсь по воздуху до Бурого докричаться.
– Слушаю, – коротко отвечает.
– Нам с Татьяной нужна помощь. Мы в лесу, недалеко от вашей «Берлоги». Там отвороточка направо по грунтовке. От машины в лес метров сто… Может, двести… Возьмите с собой стремянку на два метра. Лучше на три. И побыстрее, пожалуйста.
В трубке повисает молчание.
Связь пропала, что ли?..
Трясу телефон, но на экране вроде зелёная полоса вверху – Бурый не отключился, просто завис из-за новостей.
– Звезда моя, это очередной розыгрыш? – хмыкает с сарказмом.
– Какой, на хрен, розыгрыш⁈ – ору. – Я сижу на сосне. Танька застряла на берёзе. Мы у Савки машину взяли, поэтому ему не говори.
И уже мягче, вспоминая, как Татьяна сегодня мужа обрабатывала:
– Миш, приезжай, а… А я потом тебе какую-нибудь услугу окажу. Стрижку сделаю… Или ещё чего…
Пытаюсь сделать жалостливую рожицу, но вспоминаю, что разговариваю по телефону и Бурый меня не видит, и возвращаю себе злобное лицо.
– Обсудим. Ладно, сидите. Скоро буду.
– Спасибо, – только и успеваю произнести с облегчением, как телефон выскальзывает из руки и падает вниз.
– Ну что за день-то такой?.. Бабки у подъезда меня сглазили, что ли?.. – жалуюсь на судьбу.
– А ты, вся такая сглаженная, ещё и меня за собой потащила, – раздаётся упрёк с соседнего дерева.
– Совсем ку-ку? – спрашиваю.
– Ку-ку, – отвечают мне с берёзы. – Кстати, а как он нас найдёт? Надо голос подать.
– Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку, – демонстрирую знание птичьего языка.
– Ку-ку! – отзывается Танька, и мы начинаем истерично ржать…
