Текст книги "Капкан для Бурого (СИ)"
Автор книги: Ольга Гольдфайн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)
Глава 18
Ревность – хреновый советчик,
но зато отличный стилист по части вечерних нарядов…
Стелла
Вечером из открытого окна повеяло прохладным, мокрым дыханием Волги. Река рядом, даже слышно, как шумит течение.
Я лежу на кровати, уставившись в деревянные сучки на потолке, и считаю тысяча девятьсот сорок восьмую трещинку в бревне.
Гипс на ноге чешется невыносимо, будто под ним поселился рой разъярённых муравьёв. Запихиваю под него найденный в номере карандаш, царапаю им по шершавой поверхности, но облегчения – ноль.
Только противный звук, от которого сводит зубы.
За дверью слышу тяжёлые, уверенные шаги. Узнаю их из тысячи – это Потапыч вернулся с работки. Заботушка моя ненаглядная!
Сердце делает в груди глупый кульбит. Дверь открывается, и в номер вваливается он. Михаил Арестович собственной персоной.
Рубашка засучена до локтей, пиджак болтается на сгибе локтя, на лице усталая улыбка.
Он кидает ключи из кармана на тумбочку с таким звоном, что я вздрагиваю.
– Живая? – бросает в мою сторону, снимая ботинки. Голос у Потапкина хриплый, будто целый день рычал на кого-то.
– Еле-еле, – изображаю нечеловеческое страдание, хотя весь день пялилась в телефон и смотрела телевизор. – Умираю от скуки и тропической жары…
Показательно обмахиваюсь найденным на полке журналом.
Михаил проходит на кухню, и я слышу, как открывается холодильник, шипит чем-то холодным. Возвращается с бутылкой минералки, отпивает большими глотками, и я невольно слежу за движением кадыка.
Чёрт, этот паршивец даже после рабочего дня выглядит сексуально. У меня слюна чуть не капает…
– Марина звонила, – сообщает новости, усаживаясь в кресло напротив. Сиденье скрипит под его весом. – Рассказывала, как ты сегодня грудью, точнее, своим острым языком, прикрыла базу от Санэпидемнадзора. Спасибо.
В его голосе сквозит неподдельное удивление. И благодарность.
От этого внутри становится щекотно и даже хочется возгордиться, но сдерживаюсь изо всех сил. Скромность украшает девушку, как известно.
– Да пустяки. Не могла же я позволить этим цербершам шастать по нашему номеру. А почему ты сегодня так поздно? Ещё какие-то неприятности были? – вангую, даже не подозревая о своих сверхспособностях.
Его лицо мгновенно становится серьёзным, тени под глазами кажутся глубже.
Миша проводит рукой по щетине и раздаётся лёгкий, колючий шорох.
– Да, какая-то фря позвонила и сказала, что на пункте приёмки металлолома её мужа расплющило. Рванул туда, из мужиков чуть душу не вытряс. Оказалось, ложный вызов. Но нервы потрепались изрядно. Уже второй анонимный звонок за сутки. Сначала проверка, потом это…
Он замолкает, смотрит в окно, где темнеет сосновый бор.
Во мне просыпается не только любопытство, но и что-то вроде охотничьего инстинкта.
Что за фигня? Кто-то играет против моего Медведя?
Моего! Собственного! На которого у меня далекоидущие планы!
Мысль звучит так естественно, что я сама пугаюсь волны возмущения, хлынувшей изнутри.
– Миша, – вещаю мягко и пододвигаясь к краю кровати. Пружины противно поскрипывают. – Скажи честно, у тебя есть конкуренты? Кто-то, кому выгодно подгадить? Закрыть твою «Берлогу»?
Бурый вздыхает, откидывается на спинку кресла.
– Конкурент есть – Тихон Жарков. Его база «Волжские просторы» находится в часе езды ниже по течению. Но мужик вроде порядочный… Мы же делаем одно дело, но врозь. Подлянок никогда с его стороны не было.
– Ой, наивный чукотский мальчик! «Порядочный» до момента, пока денег не касается. Если ты у него прибыль уводишь, клиенты едут туда, где ближе от города, то ему точно выгодно прикрыть «Берлогу», – наставляю с лёгкой язвительностью. – Самые мерзкие пакости творят именно такие. Улыбаются в лицо, а за спиной капканы ставят. Его надо проверить.
Михаил смотрит на меня, и в его тёмных глазах мелькает усталая усмешка.
– Ты у меня, Звёздочка, не только телохранитель, но и следователь? Отдыхай лучше, кости сращивай. Обо всём остальном я позабочусь.
Это его «позабочусь» ложится на сердце горячим угольком. В груди становится жарко, к горлу подступают слёзы умиления.
Никто и никогда столько со мной не возился. Не считал меня слабой, маленькой, беспомощной…
Наоборот, родители говорили: «Стелла, ты уже большая!» Савка твердил: «Ну ты и зараза вредная, любого до истерики доведёшь!»
Короче, надо спасти этого дурака. Потапкин слишком хорош, чтобы его травили какие-то завистливые гады.
Наступает небольшая пауза, наполненная только гулом кондиционера и стрекотом цикад за окном.
Раздаётся стук в дверь: это девочки принесли ужин. Официантка раскладывает на столе блюда, говорит, что зайдёт через час за посудой.
Я бодренько соскакиваю с кровати и отправляюсь мыть руки. Миша свои споласкивает на кухне, ставит чайник, и мы садимся есть.
Томлённая с травами курица вызывает повышенное слюноотделение. Я отказываюсь от салата из овощей в пользу своего Медвежонка и набрасываюсь на птичку.
Когда тарелки сверкают чистотой, я сыто ковыряю вилкой десерт, у Бурого взрывается вибрацией телефон на столешнице. Михаил хмуро смотрит на экран, подносит трубку к уху.
– Да?.. Понял. Сейчас подойду.
Отправляет телефон в карман и встаёт.
– Шеф-повара колбасит после сегодняшнего визита. Вопросы по поставкам. Надо подойти на кухню, разобраться.
– На кухню? – я поднимаю одну нарисованную бровь. – Вечером? А это повар или повариха?
Бурый фыркает, но в его взгляде читается лёгкое раздражение.
– Стелла, не выдумывай. Это работа. У тебя-то её никогда не было, что ли? Ложись спать, не жди. Посуду отнесу сам, мне утром на точку рано.
Он наклоняется, касается губами моих волос, и я покрываюсь мурашками. Искра пробегает по коже, заставляя меня едва заметно вздрогнуть.
Миша собирает посуду на поднос, не замечает моего замешательства, разворачивается и уходит, прикрыв за собой беззвучно дверь.
А я остаюсь. И тишина в номере внезапно становится гулкой, давящей.
Переползаю на кровать, ложусь на спину и снова смотрю в потолок.
Работа… Знаю я, какая там работа!
В голове немедленно начинает раскручиваться маховик чёрной ревности.
Кухня. Вечер. Повариха. Или официантка. Длинноногая, с грудью, как арбуз, и безмозглой улыбкой, которая предназначается как раз для таких простых медведей.
Он оскалится… Девка вспыхнет, как спичка…
Нет!!!
Отбрасываю одеяло. Боль в ноге тут же стреляет резким напоминанием, но я её игнорирую.
Надо действовать. План «женить на себе» терпит фиаско из-за элементарного дефицита соблазнения. Потапкин видит во мне только измученную калеку. Пора менять имидж!
Соскакиваю на здоровую ногу и подпрыгиваю к шкафу с вещами. Извлеќаю оттуда то самое «секретное оружие» от Таньки – комплект кружевного белья с завязками. Ткань холодная, скользкая.
Снимаю с себя всё и натягиваю нечто из ленточек и завязочек. Лифчик жмёт, трусики кажутся смешной полоской, врезающейся в попу.
Но в зеркале…
В зеркале отражается не унылый инвалид, а женщина с тайной.
Бледная кожа контрастирует с чёрным кружевом, создавая тот самый эффект «хрупкости и разврата», который, как известно, сводит мужчин с ума.
Сверху накидываю свою короткую ночнушку из тончайшего батиста. Она полупрозрачная, силуэт белья читается идеально.
Выверенный баланс невинности и пошлости.
Наношу пару капель туалетной воды на запястья и за ушами.
Причёсываю пальцами волосы, пытаюсь придать лицу томное выражение. Ложусь на кровать, принимаю выгодную позу – бёдра чуть приподняты, одна рука закинута за голову, губы приоткрыты.
Жду.
Сначала слушаю каждый шорох за дверью. Потом смотрю на часы. Потом начинаю считать до тысячи.
Глаза слипаются. Поза становится неудобной, гипс давит на подушку.
Я пытаюсь бороться со сном, представляя, как Бурый войдёт, застынет на пороге, глаза потемнеют от желания…
Но тело, измученное жарой, болью и адреналином, предательски расслабляется.
Сон накатывает тёплой, чёрной волной, смывая все коварные планы…
* * *
Утро бьёт по глазам жёлтым, наглым солнцем. Я открываю их и первое, что вижу – пустую половину кровати. Она заправлена, будто там никто и не спал.
В груди вырастает ком чистейшей ярости.
Слышу лёгкий звон ложки о керамику. Поворачиваю голову и вижу Бурого, сидящего за столом.
Чистый, выбритый, в свежей серой футболке, обтягивающей рельеф груди. Пьёт кофе из большой кружки, листает ленту в телефоне.
Горький, насыщенный запах плывёт ко мне и щекочет ноздри.
Спокойный, отдохнувший, чертовски привлекательный… и совершенно равнодушный.
– Доброе утро, Костяная нога, – говорит, не отрываясь от телефона. – Нога как? – наконец-то поворачивает голову в мою сторону.
Я приподнимаюсь, и ночнушка сползает с плеча, его взору открывается кружевной лифчик.
Но Бурый бросает беглый, деловой взгляд, как на сломанный стул.
– Нога… Нога хочет знать, где её владелец пропадал всю ночь? – шиплю, изображая оскорблённую невинность.
Тут же торможу себя: «Стелла, надо быть соблазнительной, а не истеричной!»
Но ни хрена не выходит…
Ревность грызёт печень, царапает лёгкие, толкает на очередную глупость.
– На кухне, как и говорил. Потом ещё документы с управляющей смотрели. Уснул у себя в кабинете на диване. Утром пришёл, а ты храпишь, как трактор, – он откладывает телефон и допивает кофе.
Я опускаю одеяло ещё ниже, ночнушка наполовину приоткрывает грудь.
Но Бурый – скала!
Он не просто не оценил моё соблазнительное бельё. Он его не заметил.
От слова совсем…
Великая интрига разбилась о медвежью черепную коробку, как волна о бетонный мол.
Унижение жжёт щёки. Я резко натягиваю ткань на плечо.
Хочется вскочить и вцепиться медведю в морду.
– Мне скучно! – выпаливаю, переходя в контратаку. – Целый день тут одна, как сыч! По телевизору смотреть нечего, интернет еле дышит, книги я все прочитала! Миша, я одна с ума сойду! Превращусь в психопатку!
Он вздыхает, встаёт и подходит к раковине помыть кружку.
Мускулы спины играют под тканью футболки. Смотрю на эту спину и понимаю, что готова запустить в неё костылём.
– Сходи к реке, – предлагает, поглядывая через плечо. – У воды прохладно. На нашем пляже есть лежаки, зонтики – всё бесплатно для гостей. Полежи, позагарай. Утреннее солнце полезно, витамин Д вырабатывает, кости быстрее срастутся.
Но Остапа несёт. Язвлю в ответ:
– В чём интересно мне загорать? В гипсе и ночнушке? У меня даже купальника нет! Ты подумал об этом, мой заботливый надзиратель?
Михаил вытирает руки полотенцем и оборачивается. Его взгляд скользит по мне оценивающе, и на секунду кажется, что в глазах всё-таки мелькнула искорка интереса.
Но она тут же гаснет…
– Придумаешь что-нибудь. Ты же мастер импровизации. Мне на точку нужно, не смогу составить тебе компанию. Вечером вернусь.
Берёт пиджак. Подходит, кладёт свою тяжёлую ладонь мне на голову, будто гладит непослушного щенка.
– Только без подвигов, ладно? Никаких проверок, шабашей и падений с чего бы то ни было. Договорились?
Прикосновение парализует. Оно одновременно унизительно и безумно приятно. Нахожу силы только кивнуть, потеряв дар речи.
Бурый берёт ключи и через мгновение дверь за ним закрывается.
«Придумаешь что-нибудь».
Слова звучат как вызов.
Да, придумаю. Загар мне будет к лицу. Особенно ровный, шоколадный, который выгодно оттенит новое бельё…
Твою мать, бельё!
Идея озаряет меня, как вспышка. У меня же есть с собой чёрное, непрозрачное. Почти бикини! Немного дерзко, конечно, но я же не из робкого десятка!
С розовыми волосами будет отпадно смотреться!
Энтузиазм жжёт меня изнутри, заглушая боль и обиду.
Собираю «пляжный комплект»: большое пушистое казённое полотенце, бутылку воды, тёмные очки, которые скроют отсутствие бровей и мой ястребиный взгляд.
Напяливаю поверх белья лёгкий свободный сарафанчик. Беру костыли и с трудом вываливаюсь из номера.
Воздух снаружи обжигает. День сегодня обещает быть жарким. Ну да ладно, я только пару часиков под зонтиком полежу.
До речки, правда, рукой подать. Тропинка, усыпанная сосновыми иголками, ведёт вниз, к вспыхивающей между деревьями зеркальной глади.
Иду медленно, подпрыгивая, костыли увязают в песке. Но я почти счастлива: кажется, начинается настоящий отпуск!
И даже в голову не приходит мысль, что мой поход на пляж превратится в очередную маленькую катастрофу…
Глава 19
Джентльмены растворяются в закате…
Бурый
Вечер застаёт меня у ресторанной кухни, где мы с шефом разбираем накладные. Запах стейков вызывает аппетит. Вспоминаю, обедал ли сегодня. И получается, что только кофе весь день хлестал.
Официантка заботливо упаковывает ужин в контейнеры – курицу с розмарином, овощи гриль. Беру пакет, киваю на прощание и бреду по тропинке к нашему домику.
Воздух всё ещё горячий, но в нём уже висит предчувствие ночной прохлады. Цикады трещат, будто заряжают тишину электричеством. Открываю дверь, и первое, что вижу – хаос.
Стелла скачет по комнате на одной ноге. На ней… моя рубашка. Светло-серая, из тонкого хлопка.
Это осознание бьёт куда сильнее, чем вид её длинных голых ног. Поворачивается на звук, и я замечаю, что ноги, руки, шея – всё цвета спелого помидора, местами переходящего в болезненный багровый оттенок.
На лице маска страдания. Щёки пылают, губы припухли. Спереди она похожа на варёного рака, который сбежал из кастрюли с кипятком. Надо было холодненького пива прихватить…
Ставлю пакет с едой на стол и медленно снимаю ботинки, давая себе секунду на осмысление картины.
– Поздравляю, – беззлобно издеваюсь над Денисовой. – Кажется, с загаром ты переборщила, мать.
Она замирает, бросает на меня взгляд, полный смеси боли, стыда и ярости.
Потом отворачивается, подпрыгивает к кровати и плюхается на край, обхватив себя руками.
– Я заснула, – сипит, глядя в сторону. – Случайно. И ни одна сволочь не разбудила. Теперь всё болит. Кожа просто огнём горит…
Она ёжится, и рубашка сползает с плеча, открывая полоску обгорелой кожи у ключицы.
Ну что ж, Звездень, как обычно, в своём репертуаре.
Рыжеватые веснушки на носу теперь тонут в общем красном фоне. Выглядит жалко, нелепо и… чертовски мило.
Если, конечно, забыть, что Денисова – живое воплощение катастрофы.
– Ну чо, молодец! К твоим розовым волосам этот цвет шкурки очень подходит. Единая гамма, так сказать, – вздыхаю, распаковываю контейнеры.
Запах еды плывёт по комнате.
– Давай, поднимай свою красивую попень и садись ужинать. Потом, так уж и быть, схожу на кухню за сметаной.
– Потапкин, вот не надо ехидничать! – шипит Стелла, но голос дрожит – от боли или обиды, не пойму. – Это всё из-за тебя!
Перестаю раскладывать еду и поднимаю на неё брови.
– Не понял, я что-то пропустил? Я тебе что, в руки зеркало дал и сказал: «Иди поджарься, как цыплёнок табака»?
– С тобой связалась – и всё пошло наперекосяк! – выпаливает, и глаза сверкают праведным гневом. – Меня как сглазили! Сломалась в двух местах и обгорела! Это твоя Лиза-Шиза порчу навела!
Не могу сдержать хриплый смешок. Беру свою порцию, сажусь напротив.
– Да, конечно. Когда вы с Танькой по деревьям, как обезьяны скакали, Лизы и близко не было. Всё, Звездень, садись и ешь. Восстанавливай силы для новых подвигов.
Она что-то бурчит себе под нос, но запах еды делает своё дело.
Осторожно, будто каждое движение причиняет боль, пододвигается к столу и начинает есть маленькими кусочками.
Сидим в тишине, если не считать её тихого шипения, когда особенно обожжённое место касается ткани рубашки.
Ужин заканчивается. Я собираю грязную посуду, молча выхожу. Возвращаюсь с пачкой прохладной сметаны. Ставлю её на тумбочку.
– Давай, раздевайся и ложись на спину.
Она замирает, по лицу пробегает волна краски поверх той, что уже есть.
– Отвернись, – просит униженно.
– Стелла, я тебя в одном белье и без него видел. И в гипсе. Давай без дурацких церемоний. Ложись.
Она смотрит на меня с вызовом секунду. Потом, стиснув зубы, стягивает с себя рубашку, откидывает в сторону. Ложится на спину, скрестив руки на груди, прикрывая свою наготу.
Успеваю заметить тёмные соски, налитую белую грудь, покрывшуюся пупырышками.
Чёрные кружевные трусики на фоне красной кожи они выглядят сексуально и… очуметь как привлекательно.
Я отвожу взгляд, фокусируюсь на задаче.
Сажусь на край кровати. Набираю в ладонь немного холодной, густой сметаны. Запах кисловатый, молочный, резко контрастирует с жаром, исходящим от кожи Денисовой.
– Держись, Звезда, сейчас будет холодно.
Прикасаюсь к плечу. Она вздрагивает от контакта, издаёт тихий, сдавленный звук.
Кожа под моими пальцами градусов сорок. Гладкая, обтянутая, невероятно хрупкая на вид.
Я начинаю медленно, осторожно распределять белую массу. Сначала на плечи, потом на ключицы.
Движения круговые, неторопливые, выверенные. Под рукой настоящий пожар. В штанах тут же начинается восстание. Чувствую, как мой парень принял стойку и готов ринуться в бой.
Глазами так и поедаю её тело. Изгибы талии, выступы бёдер под тонкой полоской кружева, округлости груди, прикрытой руками. Ощущаю, как под холодом сметаны по её коже бегут мурашки. Слышу учащённое дыхание. Вижу расширенные зрачки. Чувствую, как сам начинаю дышать глубже.
Молча, сосредоточенно, прохожусь по рукам, избегая только ладоней. Потом перехожу к ногам. Обхожу гипс. Кожа на бёдрах ещё нежнее. Каждое прикосновение отдаётся во мне низким, тёплым гулом. Я смазываю всё, что обгорело.
Процесс одновременно и пытка, и наслаждение.
– Всё, – завершаю процедуру. Хриплый голос выдаёт волнение. – Не шевелись, впитывай.
Накидываю на Стеллу тонкую простынку. Она ложится поверх сметаны, слегка прилипая к коже. Встаю и почти бегу в ванную.
Закрываю дверь, опираюсь о раковину. Смотрю в зеркало на свою красную рожу, пот на висках, горящие глаза.
Вот, Бурый, ты и приплыл… Поймала тебя Звезда в свои сети…
Руки пахнут сметаной и Денисовой. Умываюсь, смывая белую слизь, но не могу смыть ощущение её кожи под пальцами.
Раздеваюсь, включаю душ. Холодный.
Ледяные струи бьют по спине, по голове. Стою под ними, упираюсь руками в стену, задрав лицо и стиснув зубы. Тело в панике от холода, но кровь всё равно бежит туда, куда не надо.
В голове нон-стопом проносятся кадры: её спина, взгляд из-под ресниц, алые, припухшие губы.
Холодная вода не помогает. Она только закаляет решимость.
Возвращаюсь в номер. Стелла лежит неподвижно, но я вижу, как под простынёй слегка колышется её грудь от дыхания. Она не спит.
В номере невыносимо душно. От её жара, от моего напряжения, от нагревшейся за день крыши.
Иду к кондиционеру, переключаю его на самый холодный режим, на максимальную мощность. Аппарат вздрагивает и начинает выдувать ледяной поток воздуха. Через минуту в комнате становится свежо, почти холодно.
Ложусь на свою половину кровати. Между нами сантиметров сорок, но они кажутся пропастью.
Лежу на спине, закинув руки за голову, смотрю в потолок. Слышу, как Стелла тихо ворочается.
Проходит минута, другая. И я чувствую, как простыня шевелится, Денисова двигается ко мне. Медленно, осторожно.
Её нога в гипсе остаётся на месте, но всё остальное тело смещается. Плечо уже почти касается моего. Чувствую исходящее от неё тепло сквозь простынку. Слышу её дыхание.
– Сделать потеплее? – спрашиваю в темноте, голос какой-то напряжённый, хриплый, чужой.
– Нет, Миш… – раздаётся шёпот прямо у моего уха. – Спасибо. Так хорошо.
Больше не могу. Сил нет сдерживаться. Поворачиваюсь набок, лицом к Звезде. Простыня между нами – жалкая преграда для моих коварных планов.
По-хозяйски лапой притягиваю девушку к себе. Стелла вскрикивает от неожиданности, но не сопротивляется.
Её тело прижимается ко мне. Через ткань простыни чувствую каждую выпуклость, каждую впадину. Ощущаю, как маленькая, твёрдая горошина соска упирается мне в грудь. От этого прикосновения в голове происходит атомный взрыв. Удивительно, что мозги не разлетаются по стенкам.
А ведь хотел быть джентльменом…
Наши взгляды встречаются в полумраке. В её глазах – не боль, не страх, а вызов. Жажда. Та же самая буря, что бушует во мне.
Я больше не думаю. Не анализирую. Просто наклоняюсь и прижимаюсь губами к её губам.
Первый поцелуй прошивает насквозь удар током.
Двести двадцать?
Хрена там! Все триста шестьдесят!
Её губы горячие, припухшие, чуть солёные от слёз или пота, не знаю. Она отвечает сразу, жадно, кусая мою нижнюю губу.
Всё напряжение вырывается наружу. Срываю с неё простыню, наши тела встречаются без преград. Её горячая, покрытая сметаной кожа прилипает к моей. Запах этой поджаренной за солнце заразы сводит с ума.
Целую шею, ключицы, осторожно, избегая самых красных мест. Она стонет, руки запутываются в моих волосах, потом скользят вниз по спине, впиваются ногтями.
Боль острая, сладкая…
Я покрываю поцелуями молочную грудь. Она выгибается навстречу, дыхание превращается в прерывистые всхлипы.
– Миша… – шепчет моя вредная девочка, и в её голосе нет ни капли сарказма, только чистая, неподдельная жажда.
Я отвечаю ей новым, более глубоким поцелуем.
Моя рука скользит по её животу, ниже, нащупывает край тех самых чёрных трусиков. Она помогает мне, сбрасывая их. И вот мы оба абсолютно голые, сплетённые в одном порыве на простыне, в комнате, где холодный воздух кондиционера смешивается с жаром наших тел.
Смотрю ей в глаза, ищу разрешения.
В них тот же огонь, та же готовность…
Больше нет отговорок, нет гипса, нет ожогов.
Есть только она и я…
И начинается буря. Нет больше осторожности, только давно сдерживаемая страсть. Её тело отвечает мне с той же яростью, с какой мы всегда спорили.
Каждое движение, каждый стон – это продолжение нашей войны, но теперь на другом поле.
Она кусает моё плечо, я прижимаю её к себе так, что Стелла теряет дыхание.
В комнате стоит тяжёлое дыхание, смешанное со звуком кондиционера. Пахнет нами, сексом, сметаной и рекой.
Никто не говорит ни слова. Просто лежим, сплетённые в клубок конечностей, в комнате, которая кажется теперь центром вселенной.
Гипс на её ноге холодно упирается мне в голень. Я глажу её волосы, сметана с моих пальцев наверняка оставляет следы на розовых прядях.
Звезда прижимается лицом к моей шее. Её дыхание постепенно выравнивается.
– Миша… – снова шепчет, но теперь это просто констатация факта.
– Спи, Костяная нога, – целую её в макушку. – Всё, конец света сегодня отменяется.
Она фыркает, слабо, почти беззвучно смеётся. И затихает.
А я лежу, смотрю в потолок и понимаю, что попал в капкан.
Но вырываться из него не хочется…
Совсем…
