Текст книги "Капкан для Бурого (СИ)"
Автор книги: Ольга Гольдфайн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 9 страниц)
Ольга Гольдфайн
Капкан для Бурого
Пролог
Данная книга предназначена для читателей старше 16 лет.
Все события, места, персонажи и диалоги являются вымышленными.
Любые совпадения с реальными людьми или ситуациями случайны.
* * *
Июльское солнце ласково поцеловало розовые волосы, отливающие персиковым блеском, и девушка довольно сощурилась.
– Так, Волга, готовься. Твоя Звезда снова в городе, – пробормотала она, подправляя громоздкие ресницы, которыми могла бы обмахивать мангал.
Стелла приехала на юбилей старшего брата, но решила задержаться на месяц и отдохнуть как следует со своей закадычной подругой Танькой, ныне женой Савелия.
Это был гениальный план: выдать подругу замуж за брата, чтобы та всегда была под рукой. И никакой посторонний орк не мог покуситься на их дружбу.
Питер был далеко, а впереди её ждал праздник.
Вернее, долгожданная встреча со своей проклятой школьной любовью, что не давала Стелле устроить личную жизнь.
Вот уже несколько лет попытки завести бойфренда заканчивались провалом.
Она выбирала парней, похожих на Мишу, но проходило несколько дней, и Стелла понимала: реплика не заменит оригинал.
Ухажёр посылался в лес, а девушка надевала пояс целомудрия до очередной попытки.
Итак, Савка праздновал юбилей на базе отдыха «Берлога».
Чьей?
Конечно же – Бурого. Название говорит само за себя.
– Интересно, как он выглядит теперь… – Стелла щёлкнула замком сумочки. – Мечты детства должны стареть элегантно. Надеюсь, Потапыч не растолстел…
Прошло почти десять лет с их последней встречи. Ей двадцать семь. Уже не мелкая девчонка, которую парни могли бы посадить в портфель.
Теперь она – красивая, стильная женщина. С рукой, набитой кистями для идеальных стрелок, и языком, которым можно резать алюминий.
И сегодня, чёрт побери, она положит Бурого на лопатки.
База «Берлога» оказалась лучше, чем рассказы Таньки. Здесь пахло деревом, грилем, свежестью Волги и… мужиком.
И не каким-то, а конкретным.
Он стоял в шатре, где проходило торжество, чуть подальше от входа – высокий, мощный, плечи как шкаф, руки будто из бревна вытесаны.
Тёмные волосы коротко пострижены, взгляд – холодный, спокойный, уверенный.
Уже не Миха. И не Потапыч.
А Михаил Арестович Бурый.
Её школьная пытка безответной любовью.
Её спортивный кошмар, в кимоно и борцовках.
Её вечная внутренняя трагедия: «Я мелкая, он большой».
Девушка приготовилась к чему-то вроде: «О, Стелка? Ничего себе, выросла!»
Но вместо этого Михаил бросил короткое:
– Привет.
И повернулся… к длинноногой брюнетке, которая на вид была выше Стеллы даже сидя.
Стелла моргнула.
– Так. Поняла. Он решил, что я фантом из прошлого. Ну ничего, дорогой, фантомы тоже умеют кусаться.
Она двинулась к столам, цедя под нос:
– И вообще… я сейчас намного привлекательнее, чем в четырнадцать. Хотя бы потому что больше не ношу кривые чёлки и розовые лосины.
Но кому я это объясняю? Медведю?
Медведи, вообще-то, плохо различают цвета…
Глава 1
Бывшая школьная любовь – как коньяк. Сначала обжигает, потом кружит голову, а утром ты спрашиваешь себя: ну зачем я это пила?
Стелла
– Стеллочка! – Танька машет рукой так энергично, что выглядит как зазевавшаяся туристка на пляже, у которой уплывает в море матрас. – Иди сюда!
Брата я поздравила ещё утром, поэтому не стала утруждать себя дифирамбами имениннику.
Плюхаюсь рядом с Танькой на стул, беру бокал и отпиваю маленький глоточек шампанского.
– Ну что? – подруга толкает меня локтем. – Видела Мишку?
– Видела, – недовольно бурчу, накладывая в тарелку салат с помидорками черри.
– И как он тебе? – не унимается эта любопытная Варвара.
– Как был медведем, так и остался. Только размер теперь ХХХL.
Танька прыскает от смеха, а шампанское из её рта летит в наши тарелки.
– Ну спасибо, дорогая! Надеюсь, ты не болеешь ковидом или ещё какой мутированной фигнёй?
Подруга вытирает рот салфеткой, оставляя на белоснежном полотне кровавые росчерки помады. Затем хлюпает носом.
– Ой, кажется, горло утром болело и насморк есть, – смотрит на меня виноватыми глазками.
– Убью, если ты испортишь мне отпуск! – цежу сквозь зубы.
Невестка, пораскинув мозгами (спасибо, что не по тарелкам), находит гениальное решение.
– Молодой человек, подайте нам коньячок, – просит сидящего напротив парня.
Тот с недовольной рожей передаёт едва початую бутылку дорогого пойла.
– Сейчас мы продезинфицируемся изнутри, – Танька нетвёрдой рукой наливает в бокалы из-под шампанского янтарную жидкость со специфическим запахом.
Моя интуиция включает предупредительную сирену, но кто бы её слушал?
Знаю, что алкоголь – зло. Завтра умирать буду и вообще, пьянство ещё никого до добра не доводило.
Мешать шампанское и коньяк – затея провальная. Но заболеть, отведав чужих вирусов и бактерий, и лишить себя заслуженного отдыха – тоже не вариант.
– Давай, подруга, за наше здоровье! До дна! – командует саркофаг с бактериологическим оружием внутри.
И мы выпиваем противную обжигающую жидкость, закрыв глаза и зажав пальчиками носы, дабы не чувствовать удушающий запах клопомора.
А потом набрасываемся на еду, чтобы погасить холодными закусками инфернальный огонь, разгоревшийся внутри.
Танька жуёт буженину и продолжает меня пытать насчёт Бурого:
– Ну что, он тебя узнал? Восхитился? Уронил челюсть?
– Узнал. Но он был не один. Рядом какая-то брюнетка тёрлась, – пожаловалась на подножку судьбы.
– А, эта… Лизка Ерохина. Помощницей у него работает. Два бизнеса – не комар чихнул. Мишане почти все точки по приёму металлолома в городе принадлежат, а теперь ещё и база отдыха добавилась. Сама понимаешь, без помощницы не обойтись.
Аппетит пропадает напрочь. Не таких вестей я ждала с любовного фронта.
– Между ними что-то есть? – смотрю в упор на подругу, чтобы заметить, если соврёт.
– Если и есть, то там всё несерьёзно. Эта Лизка год уже рядом вьётся, а никто их вне работы не видел вместе.
Настроение портится. Хочется кого-нибудь придушить.
Кого-нибудь худого, длинного и с чёрными волосами…
Подружка, накачанная коньяком, переходит в следующую стадию опьянения: страдания по бабьей доле.
Вздыхает трагически и утирает уголком МОЕЙ салфетки набежавшие слёзы:
– Жалко, что у вас с Мишкой ничего не вышло… Ты ж так его любила… Так страдала… Ночей не спала… Меня вот за своего брата выдала замуж, а сама так и осталась старой девой…
В ярости отвешиваю Таньке лёгкий подзатыльник, чтобы мозги на место встали:
– Ты чего мелешь? Мне всего двадцать семь. Какая из меня старая дева?
– Ой, прости-прости-прости, Звёздочка моя! Звездулечка! Звездулёчек! Не старая ты! Да и не дева уже, наверное… Но как было бы здорово: две подруги и два друга – одна большая дружная семья!
Слёзы у Таньки высыхают, рот расплывается в сумасшедшей пьяной улыбке, а я закипаю, как чайник на плите, и уже готова плеваться кипятком.
В голове такой сумбур, что хочется всего и сразу: танцевать, кричать, целовать, убивать.
Уязвлённое самолюбие, порушенная гордость, униженное достоинство требуют сатисфакции.
Как самый старый и опытный во мне берёт слово коньяк:
– А чего ты меня со счетов списываешь, а?
Шатаясь, поднимаюсь со стула и опираюсь руками на стол, чтобы не упасть.
– Стел… – блеет Танька.
Эта поганка уже поняла, что Звезда дошла до кондиции и сейчас будет исполнять.
Что-нибудь…
Пока не ясно, что конкретно…
Поднимаю указательный палец и вожу им из стороны в сторону перед Танькиным лицом:
– Не-не-не! Спорим, я этого косолапого за месяц затащу в свою постель? Сделаю из него подкаблучника. Будет мне в зубах тапки приносить.
Подруга прыскает и начинает совершенно неприлично ржать:
– Стелка… Да ты просто… пьяная! Не надо трогать Мишу, он хороший.
Фокусирую взгляд на мордашке этой защитницы медведей:
– Я трезва… как стекло.
Пауза.
– Мутное стекло.
Вредная родственница предлагает сделать ставки:
– Ладно. На что спорим?
Остапа несёт… То есть, Стеллу Денисову уносит…
– На мою Ласточку.
– На ТВОЮ КАМРИ⁈
– Да, – киваю, и голова тут же начинает кружиться, как после карусели.
Так. Стопэ! Пока не надо так делать…
– Тогда, если выиграешь, я отдам тебе кожаную куртку, что мне Савка из Португалии привёз. Ну ту, светло-коричневую, на которую ты облизывалась…
– Ок, мать! Договорились!
Глава 2
Не стоит недооценивать силу импровизации.
Особенно если импровизирует женщина…
Стелла
Под музыку Билана я выдыхаю и двигаюсь воплощать свой коварный план в жизнь.
Планчик так себе, скажем честно.
Не продуманный, не пошаговый, чистый экспромт затуманенного сорокоградусным антисептиком воображения.
Стягиваю лямку платья со своего точёного плечика, и, слегка покачиваясь, направилась к Мише.
Он сидит рядом с юбиляром и о чём-то увлечённо беседует. Помощница прилепилась к локтю и внимает речам своего босса.
Заррраза!
Меня так и подмывает подойти сзади и выдернуть из-под неё стул.
Гром костей стал бы музыкой для моих аккуратных ушек с тремя проколами и бальзамом на израненное безответной любовью сердце.
Но Стелла сегодня добрая…
Стелла праздник брату не испортит…
Встаю рядом с Бурым, кладу руку ему на плечо.
– Михаил, – произношу так сладко, что бровь у Медведя взлетает вверх. – Приглашаю вас на танец. Если откажетесь – прыгну с обрыва, как героиня Островского. Из «Грозы». Читали?
Бурый откашливается и гордо сообщает:
– Школьная программа. Конечно, читал.
– Замечательно! – мурлычу нараспев. Мужикам наверняка слышится «замурчательно». – Вставайте и пойдёмте, взорвём танцпол своим искромётным танцем.
Бурый, конечно, встаёт, но тут же опускает на меня виноватый взгляд.
«Какой же он высокий и здоровый! Такого хрен прокормишь», – проносится в голове шальная мысль. Но отступать поздно. Надеюсь, не разорюсь…
– В танцах я как-то не очень? – розовеет щёчками жертва моего эксперимента.
– Вам что-то мешает? – наклоняю голову набок и заглядываю в глаза. – Мы же не в балете. Потопчитесь рядом, остальную красоту исполнения возьму на себя.
Савелий дёргает Медведя за пиджак и смотрит на меня подозрительно:
– Миха, не ходи с ней. Она явно что-то задумала… И Танька моя пристально за вами наблюдает. Не к добру…
– Сава, ну что ты лезешь? – меня охватывает праведный гнев. Вечно этот зануда всю малину портит. – Сестра специально приехала к тебе на праздник, потанцевать захотела, ножки красивые размять, а ты друга жалеешь… Убудет с него, что ли? Ну, потопчется Потапыч рядом, полапает меня прилюдно. Всё народу развлекуха и зрелище…
Я хватаю Бурого за руку и тащу прочь, пока Лиза-подлиза не прилепилась паровозиком.
Она так недовольно пыхтит, будто я как минимум украла у неё любимые труселя, а не арендовала начальника на пару па.
Медведь следует за мной неохотно, то и дело спотыкаясь и цепляясь за спинки стульев, будто его ведут на плаху.
Но я же упрямая. Я же «коза безрогая», по мнению любимого брата.
И сердце у меня сейчас работает в авральном режиме, чтобы вывезти ту дичь, которую творю.
А ещё оттого, что рука у Бурого горячая и сухая, мозолистая. Качается, небось…
В голове сменяют одна другую картинки, где моя грудь уютно лежит в этой ладони, а я постанываю от удовольствия…
Добравшись до сцены, кричу диджею:
– Медляк, маэстро! Что-нибудь романтичное!
Мы встаём с Бурым в центр танцпола.
Укладываю его руку себе на талию, вторую держу крепко в своей, чтобы не сбежал.
Из колонок начинает литься моя любимая мелодия со времён школы – «Знаешь ли ты» МакSим.
Миша смотрит мне в глаза, и я тону в чёрном омуте его расширенных зрачков.
Диско-шар отбрасывает блики, вращается, мы тоже движемся, и я чувствую, как меня засасывает в воронку по имени Бурый.
Головокружение настолько сильное, что ноги не слушаются, в теле появляется такая лёгкость, будто я готова взлететь.
Сознание медленно гаснет, и последняя мысль, что меня посещает, исключительно о вреде алкоголя:
'Коньяк сегодня явно был лишним…
Это провал, Стелла…
Полный провал!'
* * *
Уберите кто-нибудь это мерзкое солнце с пляжа и дайте мне воды!!!
Отчаянно закрываю рукой глаза и шепчу сухими губами:
– Пить… Воды… Пожалуйста…
Хоть бы дождь пошёл, что ли…
Неожиданно мою голову приподнимают и подносят к губам стакан с прохладной жидкостью.
Господи, спасибо! Значит, я родила! У меня есть кому в старости напоить умирающую мать!
Но почему-то вода ужасно мерзкая. С привкусом лекарства. Ещё и шипит.
Похоже, я была не слишком хорошей матерью…
Открываю глаза и вижу перед собой Бурого. С голым рельефным торсом и противной ухмылкой на роже.
Это издевательство какое-то: предсмертный глюк слишком эротичен, а годы пролетели так незаметно, и я даже не потрогала эти бицепсы-трицепсы, кубики не посчитала…
– Давай, алкашня, приходи в себя, – бурчит вполне реальный Медведь и вливает в меня совершенно бесцеремонно обезбол.
– Мы не переходили на ты… – откидываюсь на подушку, когда лекарственный осадок в стакане проглочен и бесит меня крупинками не растворившейся таблетки на языке.
Но сил ругаться пока нет.
Только язвить…
Сцеживать яд по капельке…
Михаил Арестович, чёртов Арестант, если по-простому, ставит стакан на тумбочку и заваливается на кровать рядом.
Укладывает руку под голову и, глядя в потолок, произносит с довольной рожей:
– Ночью ты так стонала моё имя, что выкать уже поздно. Мы стали слишком близки.
Этот гад наклоняется ко мне и, поигрывая бровями, делает тонкий намёк на толстые обстоятельства:
– Слишком, Звезда моя…
Я медленно сползаю с подушки вниз и осторожно заглядываю под одеяло.
Платья нет.
Лифчика и раньше не было. Сей наряд не предполагал наличие бюстгальтера на теле.
А вот трусы…
Трусы на месте.
Но я могла их и после дела натянуть…
Глава 3
Гадкий утёнок превратился в прекрасного лебедя.
Жаль, что всё так же больно клюётся…
Бурый
Для меня не был неожиданным тот факт, что на юбилей Савки приедет его сестрица – языкастая язва Стелла.
Я, честно говоря, даже заранее таблетку от головной боли проглотил. Профилактика, так сказать.
Не знаю, как в их спокойной, добропорядочной, не побоюсь этого слова – интеллигентной семье могла вырасти такая оторва.
Всегда считал, что в родах у Денисовых кто-то случайно уронил её не в тот лоток. Или подменил в роддоме на мини-версию ведьмы.
С другой стороны – Савка тоже не ангел. Так что тут вопрос: кто кого испортил?
Эта маленькая поганка с детства как пиявка цеплялась к Савелию и таскалась за нами. А если прогоняли – мелко пакостила.
Налить кошачьей мочи из лотка в мои кеды – это же надо иметь талантище. Маленькая химическая диверсантка.
Подложить Савке в карман лягушку – норм, классика. А вот нарисовать ему фломастером усы, пока спит… До сих пор помню, как он бегал по дому с воплями: «Убью, заразу! И оттирал отцовским одеколоном художество у себя на лице. Перманентный маркер не так легко свести».
Исчадие ада, а не сестрица.
Я иногда подозревал, что она вообще явление природы. Что-то вроде смерча: налетит, навредит, исчезнет. А последствия приходится разгребать другим.
Поэтому всегда старался держать мелкую заразу на расстоянии.
Пока она не выросла.
А вот тут началась та ещё чёрная комедия…
Но жизнь – занятная штука. Вернулся из армии – и на меня уронили бетонную плиту нового реала: гадкий утёнок превратился в лебедя.
Не просто в лебедя. А в лебедя, который знает, что он лебедь и пользуется этим как оружием массового поражения.
Охрененная трансформация, скажу я вам.
И можно согласиться, что лебедь был прекрасен. Изящный, хрупкий, грациозный ангелочек. С сияющей кожей, тонкими чертами лица, выразительными глазами, чувственными губами, белыми струящимися длинными волосами.
Она очаровывала с первого взгляда, и любой парень находился под действием этих чар ровно до того момента, пока Стелла не открывала рот.
Вот тут и начинался трэш.
Потому что её язык – это жало, живущее собственной жизнью.
Нет, она не сквернословила и не гэкала, как вы могли подумать. Эта поганка в совершенстве овладела искусством троллинга и за пять минут выводила из себя любого мужика, даже с генами скандинавских викингов в анамнезе.
Она тебя не оскорбляла.
Она тебя анатомически препарировала.
И ты ещё спасибо говорил за мастер-класс.
«Миха поплыл», – как выразился Савелий.
Поплыл – это мягко сказано. Меня уносило течением, как жабу по весеннему паводку.
Но я понимал, что ничем хорошим моя влюблённость не закончится, а потому нужно с корнем вырвать из сердца зарождающееся чувство.
Выращивать чувства к Стелле – это как выращивать огурцы на минном поле: рано или поздно жахнет.
И я уехал в Москву. На учёбу. От греха подальше.
И язва свалила. Но только в Питер.
Правильно, подальше друг от друга. Так безопаснее для обоих, и для человечества в целом.
Короче, мы разошлись как в море корабли…
Часто бывает, когда ты уже уверен, что миновал опасную зону, судьба подкидывает тебе флешбэк.
И вчера нелёгкая занесла в нашу гавань шпионскую подводную лодку.
Розовую, блестящую, с наведением на цель – меня.
Я ждал. Был готов. Собран и уравновешен.
Ну как – собран… примерно как мебель из Икеи, которую собирал пьяный сосед.
Но когда розовая принцесса продефилировала мимо и поздоровалась, только и смог выдавить из себя: «Привет!»
И поскорее отвернуться, чтобы никто не заметил, как у меня кровь идёт из глаз.
С детства ненавижу розовый…
Цвет боли. Цвет Стеллы. Цвет моей будущей язвы желудка.
Праздник проходил вполне мирно, пока меня не ангажировали на танец.
Я и танцы… Ничего нелепей невозможно придумать.
При отсутствии музыкальных способностей говорят, что медведь на ухо наступил.
В нашем случае я сам Медведь с фамилией Бурый. Поэтому всё, что касается музыки, танцев, живописи и прочей творческой фигни – всё мимо…
Товарищ я приземлённый, занимаюсь только серьёзными материальными вещами: металл, машины, дерево, строительство, ремонт…
Тяжёлое, понятное, надёжное.
Не то что танцы с мини-ураганом.
Розовый клещ так вцепился в меня, что отодрать было невозможно.
Мы немного потоптались. Я просёк алгоритм движения и понял, что надо кружить партнёршу. И, уставившись в наглые глаза приезжей Звезды, сделал несколько поворотов.
То ли танцор из меня хреновый, то ли принцесса изрядно за столом набралась, но закончилось всё феерично: Звезда упала.
Практически к моим ногам…
Я даже не сразу понял – это судьба, алкоголь или землетрясение.
Едва успел загадать желание и подхватить.
Говорить не буду, а то не сбудется.
Но факт остаётся фактом: Звездень в отключке вполне переносима…
* * *
И вот наше первое утро втроём: я, она и похмелье…
Такой компании я точно не заказывал.
Признаюсь, очень хотелось отомстить за ночные поездки на моём горбу к «белому другу».
За испачканное розовое платье, которое МНЕ пришлось СТИРАТЬ голыми руками. Самому блевать хотелось не только от запаха, но и от цвета. Я реально думал: проще сжечь, чем смыть позор с этой тряпки. Не знаю, как я выдержал пытку…
За зрелище верхних «девяноста» без платья…
Шучу, там меньше, но от этого не легче.
За больную спину, истерзанную неудобным диваном.
Звезда оказалась не только небесная, но ещё и морская: раскинула ноги и руки, не оставив мне места на двуспальной кровати, и храпела, как медведица в берлоге зимой.
Пришлось уйти в гостиную. Там на диване хотя бы никто не бил меня пяткой по лбу и не дышал отравляющим газом в лицо.
Стелла Денисова оккупировала мою территорию и пометила, как смогла…
Мысленно. Запахом. Мордой в подушку.
Поэтому не нашёл для мести ничего забористей, как намекнуть про близость, что случилась между нами.
Пусть теперь помучается, повспоминает, было или не было.
А я посмотрю на болезненные признаки тяжёлой мыслительной деятельности и возрадуюсь страданиям ближнего.
Пока не ближнего, но она об этом не знает…
Глава 4
Если ночь стёрта из памяти, но остались синяки на коленях, –
это либо очень хороший знак, либо очень плохой.
Стелла
– Вставай, умывайся. Новая щётка и полотенце в ванной. Покормлю тебя завтраком, – голос Бурого ещё хриплый от сна, но почему-то невыносимо довольный.
Похоже, эта скотина радуется моим мучениям.
В его тоне нет злобы – есть какое-то отвратительное удовольствие от ситуации. Оттого, что я здесь, беспомощная и разбитая, а он – мой великодушный спаситель.
Приоткрываю один глаз. Ресницы слиплись, веки налиты свинцом.
Сознание, тяжёлое и мутное, медленно всплывает из тёмных глубин небытия, таща за собой обрывки вчерашнего кошмара: громкая музыка, незнакомые лица, блики диско-шара по стенам…
И его глаза, прищуренные, изучающие, в которых плясали золотистые искорки под светом неоновых ламп.
– А может, не надо… – выдавливаю из пересохшего горла, которое будто кто-то натёр наждачной бумагой.
Голос похож на хриплый шёпот, какой-то позорный лепет.
При мысли о еде желудок совершает кульбит, достойный циркача-акробата, и я судорожно глотаю комок тошноты, прокатившийся по пищеводу.
– Надо, Вася, надо! А то ты ещё полдня будешь ходить подшофе, – он встаёт, и комната визуально уменьшается. Воздух будто становится гуще, им труднее дышать.
Его голая спина, широкая, почти перекрывающая окно, – это карта рельефной местности, где хочется заблудиться: тяжёлые мышцы плеч, шрам над лопаткой, накачанные широчайшие и бицепсы.
Бурый показательно потягивается, и по его спине пробегает волна, играя под кожей.
Соберись, Денисова!
Не время капать слюной!
Это враг! Цель! Спортивный снаряд!
Но почему-то эти мысли звучат глухо, как из-под ваты, а в висках стучит навязчивый, унизительный вопрос: «А что всё-таки было потом?»
Михаил уходит на кухню, а я, как зомби, плетусь в ванную, завернувшись в одеяло, которое немного пахнет мужским потом, гелем для душа и чем-то неуловимо лесным, древесным.
Этот запах кружится в голове, смешиваясь с остатками алкогольного тумана.
Своё розовое платье, то самое, кокетливое и короткое, в котором я вчера собиралась покорять мир, обнаруживаю на полотенцесушителе – выстиранным, аккуратно развешенным и уже сухим.
Оно висит там, как призрак вчерашней уверенности: чистенькое, безмятежное и от этого ещё более жалкое.
Господи, зачем только я вчера пила?..
Сбрасываю одеяло на холодный кафель. Тело зябнет, по коже бегут мурашки.
Напяливаю на себя наряд. Ткань мягкая и пахнущая чужим стиральным порошком, обволакивает меня, и в этом есть что-то интимное и пугающее.
Наклоняюсь, чтобы поправить подол, и обнаруживаю синяки на коленках – грязно-лиловые, нежные и болезненные при прикосновении.
Нет… Только не это…
Паника, острая и леденящая, сжимает горло.
Откуда? Упала? Ползала на коленях?
Неужели я настолько…
И горло сильно болит, саднит, будто я всю ночь кричала или…
Нет, лучше не думать.
Неужели я дошла до ТАКОГО?..
Душ смывает часть стыда, но не все вопросы.
Горячие струи обжигают кожу, но не могут прогреть ледяное нутро.
Я стою под напором воды, закрыв глаза, и отчаянно пытаюсь выудить из памяти хоть что-то внятное после того, как мы сели в его машину.
Темнота.
Обрывки: грохот двигателя, свет фонарей за окном, его профиль в полумраке.
И больше ничего.
Абсолютная, зияющая пустота.
Было что-то или нет?
Страх и любопытство борются внутри, создавая тошнотворный коктейль.
На кухне пахнет кофе и яичницей. Запах одновременно манит и вызывает отвращение.
Он проникает повсюду, этот жирный, сытный аромат, напоминающий о грубой, примитивной жизни, о которой я, кажется, давно забыла, погрязнув в диетах и ресторанных салатах.
Бурый, уже в футболке, ловко управляется у плиты. Выглядит как суровый, но довольный жизнью медведь, нашедший горшок с мёдом.
Двигается удивительно легко для своего размера. Без суеты, каждое движение выверено и экономично.
Мёд – будем надеяться, это я. Сладкая, манящая, красивая!
– Садись, – командует Михаил, и в его голосе звучит непререкаемая уверенность хозяина положения.
Он ставит передо мной тарелку с гигантской яичницей, где помидоры и куски колбасы тонут в золотисто-жёлтой пучине. И кружку чёрного, густого как смола кофе.
– Ешь. Против похмелья лучшее средство – жир и кофеин, – произносит это как древнюю мудрость, переданную ему предками-мужланами.
Я смотрю на это месиво как на очередное издевательство надо мной, бедняжкой.
– Ты хочешь, чтобы меня разорвало от обжорства? Смерти моей желаешь? – привычный сарказм тонет в хрипоте, звучит жалко, как писк пойманной мыши.
– Это забота, Звёздочка, о твоём здоровье. Ешь, а то тебя от ветра качает. Наверняка в Питере на улицу в дождь не выходишь. С зонтом запросто унесёт, как Мери Поппинс.
Этот гад расплывается в самой мерзкой, самодовольной улыбке и подмигивает.
И в этом подмигивании, в этом «Звёздочка» столько фамильярной нежности, что хочется либо закричать, либо заплакать.
Я выбираю третье – злиться.
– Спасибо, что не кормишь меня с ложечки, заботливый ты мой, – язвлю в ответ, отковыривая вилкой крошечный, безобидный кусочек яйца. Вкус жирный, солёный, он прилипает к нёбу.
– Нет, детка, не твой. Упаси Бог от такого счастья! Вообще, не завидую твоему будущему мужу. Нервная система мужика обречена… – он говорит это почти задумчиво, садясь напротив, и его взгляд становится игриво-опасным, будто он только что вспомнил какую-то пикантную деталь и решает, стоит ли ею поделиться.
Я чувствую себя лабораторным кроликом под прицелом этого тяжёлого, изучающего взгляда.
И чтобы отвлечь его, перевести разговор на другую тему, задаю вопрос, который первым приходит в голову:
– А зачем ты моё платье стирал?
Яйцо не лезет, колбаса вызывает рвотный рефлекс, я выбираю помидорки, маленькие, кисловатые, и отправляю микроскопические порции в рот, делая вид, что полностью поглощена процессом.
Потапыч задумывается и чешет затылок, нахмурив свои густые брови.
Вши у него там, что ли?
Не дай Бог, меня наградил…
Мысль заставляет внутренне содрогнуться, представив самый жуткий кошмар стилиста по причёскам.
– А ты совсем ничего не помнишь? – его вопрос, наполненный скрытым смыслом, повисает в воздухе.
Он не спрашивает, он проверяет.
Играет со мной.
– Неа… – отвечаю слишком быстро, стараясь, чтобы голос звучал безразлично.
Помидорки пошли хорошо, и вот я уже делаю глоток кофе. Горячий, горький, он обжигает язык, но приносит облегчение, прочищая мозги.
Воскресаю, одним словом.
– Тошнило вас давечи, душа моя, – произносит нарочито галантно, и в его глазах вспыхивают те самые золотистые искорки, что я смутно помню из вчерашнего кошмара. – Наряд был испорчен. Я, как истинный джентльмен, привёл его в порядок, ибо на вас остались одни трусы и выйти на улицу в таком виде… как-то не комильфо.
Картина, которую он так живописно обрисовывает, с ужасающей яркостью встаёт перед глазами.
Стыд накатывает новой, свежей волной, горячей и удушающей.
Давлюсь кофе, оно попадает «не в то горло». Я начинаю кашлять, захлёбываясь, из носа и рта коричневая жидкость льётся прямо на тарелку в яичницу, позорно и отвратительно.
Закрываю лицо руками, желая провалиться сквозь землю.
Потапыч мгновенно встаёт и бьёт меня своей огромной, тяжёлой ладонью по спине.
Удары сильные, решительные, будто он долбит по дереву.
– Не… на… до… – выдавливаю сквозь спазмы и слёзы, брызгая во все стороны.
Такое ощущение, что парень хочет выбить из меня дух, а потом делать с бездыханным телом всякие непотребства. Или просто добить, как назойливую муху.
Похоже, живой мне отсюда не уйти…
Когда приступ стихает, я, униженная и раздавленная, хватаю кухонное полотенце и вытираюсь, стараясь не встречаться с хозяином взглядом.
Собрав остатки достоинства, которое валяется где-то тут же на полу, торжественно и с ледяной вежливостью произношу:
– Покорнейше благодарю за завтрак, вызовите мне такси. Пожалуйста.
Стелла, ты решила быть вежливой?
С ума сойти…
Что в мире творится?..
Эта вымученная учтивость звучит нелепо и фальшиво, как признание полного поражения.
– Сам отвезу, – бурчит жертва моих притязаний, отворачиваясь к раковине и включая воду.
И в этот момент, в промежутке между приступом унижения и его простодушным ворчанием, мне приходит в голову отличная, блестящая, безумная мысль.
Она вспыхивает, как спасительная молния в кромешной тьме моего позора и неудержимой жажды мести:
«Лучший способ испортить жизнь Бурому – это женить его на себе!»
А почему бы и нет, как говорится…
Мысль оседает, прорастает корнями.
Ведь золото, а не мужик: и таблеточками напоил, и платьишко постирал, и завтрак приготовил несмотря на всё моё хамство.
Он сильный, хозяйственный, у него, чёрт возьми, чисто в ванной!
И спина эта…
Нет, Денисова, не отвлекайся!
Я смотрю на широкую мужскую спину. На то, как напрягаются мышцы под футболкой, когда он моет сковороду, и чувствую: внутри закипает азарт.
Это уже не просто месть за сегодняшний позор. Это вызов!
Партия, которую я обязана выиграть.
Неужели какой-то Лизке достанется это сокровище⁈
Фигушки! Только через мой труп!
И впервые за это утро чувствую прилив сил.
Кофе, кажется, наконец-то подействовал. Я выпрямляю спину.
Боль в висках отступает, уступая место холодной, ясной решимости.
И полутруп не слишком бодро чапает в прихожую искать свои туфли…
