Текст книги "Капкан для Бурого (СИ)"

Автор книги: Ольга Гольдфайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 9 страниц)

Глава 25

Иногда катастрофа может быть со знаком плюс…

Бурый

Сижу в кабинете. Передо мной на столе разложенные документы, отчётность по металлу за месяц. Цифры, столбцы, приход-расход. Всё это должно складываться в ясную, логичную картину прибыли.

Но у меня не складывается.

Ни черта.

Цифры плывут перед глазами, сливаясь в серые, безликие пятна.

Полная хрень!

Голова забита другим. В ней крутится навязчивая, жутковатая карусель.

Ресторан. Стелла. Танька. Шампанское. Какие-то левые мужики, которые угощают наших искательниц приключений и жаждут общения. Затем драка, ножевые ранения, перестрелка…

У меня в груди сидит холодный, тяжёлый камень предчувствия.

Оно не просто зудит. Натурально вопит сиреной, бьётся о рёбра, требуя внимания.

Когда две подружки собираются вместе – жди беды. Это аксиома, закон мироздания, прописная истина, которую я выучил на собственных нервных клетках.

Денисовы не могут просто «посидеть». Им обязательно нужно «отметиться». В кавычках и с последствиями.

И новости не заставляют себя ждать.

На столе гулко и назойливо вибрирует телефон. Смотрю на экран: «Савелий Денисов».

Сердце делает резкий, болезненный толчок куда-то в горло. Поднимаю трубку, даже не дожидаясь второго гудка.

– Да! – приветствую резче, чем хотелось бы, но я уже готов к любой информации.

К пожару, потопу, драке с официантами.

Ко всему…

– Миха, привет! – Савка торопится, глотает слова. Слышу за ним гул голосов, шаги по коридору. – Съезди, пожалуйста, вывези наших куриц из ресторана. Я не понял, что там стряслось. Сначала пришла смс о покупке в аптеке на внушительную сумму, потом Танька позвонила. Они там обе ревут. Про какие-то «тесты» или «тексты» несут ахинею. Может, пьяные. Может, обидел кто. Разберись, а? Я в суде, через пару минут начнётся заседание, мне не вырваться.

Слово «ревут» врезается в мозг, как пуля. С девками что-то случилось. Нехорошее.

– Не вопрос, – отчеканиваю, уже вскакивая с кресла. – Выезжаю.

– Ты мне напиши, – доносится из трубки, пока я одной рукой на ходу натягиваю пиджак, другой хватаю ключи. – А то от этих идиоток всего можно ожидать…

Вешаю трубку. Несусь по коридору.

В ушах стучит кровь. Новая секретарша, встретившаяся на пути, что-то говорит, но я не слышу. Проношусь мимо неё, как торнадо.

Завожу машину, мчусь как на пожар. Город мелькает за окном размытыми пятнами. Я нарушаю все правила, подрезаю, обгоняю.

В голове – одна мысль: где она, что с ней, что на этот раз?

Ресторан. Пафосная вывеска. Влетаю внутрь, сбивая с ног хостес в чёрном платье.

– Мне нужно жену с подругой забрать! – бросаю, даже не извиняясь, и прохожу в зал.

В полумраке основного зала их нет. Сердце ёкает и пропускает удар.

Иду на террасу. Поднимаюсь по ступенькам. Вечерний воздух тёплый, пахнет цветами и дорогой едой.

И вот они, наши цыпочки, сидят за столиком.

Две красотки в летних платьях. На столе бутылка шампанского, бутылка минералки, чашки с кофе.

И они… ревут, вытирая слёзы дорогими бумажными салфетками.

На лицах – размазанный макияж, на глазах – печать вселенской скорби.

Слышу разговор, пока они меня не видят.

Стелла ноет жалобно:

– Тань, а если он не женится? Я что, матерью-одиночкой тогда буду?

– Женится, куда он денется? – успокаивает её Танька, но в голосе тоже слышна странная, приглушённая паника. – Можно подумать, у него детей полгорода. Да он тебя ещё на руках будет носить!

– Носил уже, – всхлипывает Стелла. – С гипсом.

– Вот! А теперь ещё девять месяцев на своём горбу потаскает! – торжественно поднимает указательный палец вверх жена Савелия.

– Да какие девять месяцев. Если женится, то всю жизнь на своей шее будет тащить. И не меня одну… – вздыхает Звезда.

Делаю шаг вперёд. Звук моих шагов по деревянному настилу заставляет их вздрогнуть и поднять заплаканные лица.

– Так, красавицы? О чём базар-вокзал? Что стряслось? Почему такие кислые? Кто обидел? Кому табло начистить? – оглядываюсь вокруг.

Никаких подозрительных рож. Только влюблённые парочки, двое бизнесменов в углу и пожилые муж с женой.

Стелла смотрит на меня огромными, мокрыми глазами. В них столько страха, надежды и какой-то первобытной паники, что у меня внутри всё сжимается.

– Мишенька, ты присядь, – как-то слишком ласково просит меня Звезда.

Беру свободный стул, ставлю его к столу и сажусь. Сердце колотится так, что, кажется, его слышно на весь город.

– Ну, рассказывайте! – требую строго.

Стелла смотрит на подругу, ищет спасения в её глазах.

Танюха прочищает горло. Лицо краснеет, руки теребят салфетку, глазки бегают.

– В общем, Миша, мы сегодня хотели выздоровление Стеллы отметить. Посидеть, поболтать, вкусненького поесть. Сава сказал, что банкет оплатит, поэтому мы заказали устриц…

– Устриц? – перебиваю я. Ну ладно. Это хоть как-то вписывается в логику их безумия. – Что могло пойти не так с этими устрицами? Испорченные оказались? С ртутными шариками? Живые?

Танька краснеет ещё сильнее. Стелла сидит, опустив глаза, и молчит.

– Нет, устрицы были свежие, – бормочет Танька, глядя в стол. – И даже очень. Разве что не пищали…

– Таня, не надо! – Стелла вдруг резко вскакивает.

Лицо становится землистого оттенка. Она зажимает рот рукой, глаза округляются от ужаса, разворачивается и убегает.

Я смотрю ей вслед, потом перевожу взгляд на Таньку.

– Куда это она? – спрашиваю растерянно.

Танька смотрит на меня, и вдруг на её лице появляется улыбка. Широкая, сияющая, безумная.

– Беременные мы, Мишенька, – сообщает тихо, смакуя каждое слово. – Причём обе.

Мир вокруг меня дёргается. Или это стул подо мной шатается. Или я шатаюсь.

Картинка плывёт. Звуки приглушаются.

В ушах – оглушительный звон.

Медленно поднимаю руку, прикрываю ладонью глаза, чтобы переварить информацию.

– Так. Ещё раз. Что ты сказала?

Танька наклоняется ко мне через стол. Её улыбка теперь кажется мне дьявольской.

– Михаил Арестович, – произносит со сладкой, ядовитой галантностью. – Через девять месяцев вы станете отцом. И Савелий Юрьевич – тоже.

Хватаю со стола бутылку минералки.

Мне надо чем-то потушить этот пожар в груди и взрыв в башке.

Откручиваю крышку. Пальцы не слушаются, скользят. Залпом пью воду прямо из горлышка.

Холодная жидкость обжигает горло, но не может потушить тот ад, что разгорелся внутри.

Сижу и чувствую, как земля уходит из-под ног. Но вместе с паникой, со страхом, с диким, первобытным ужасом поднимается что-то тяжёлое, тёплое, неподъёмное и… правильное.

Как будто последний пазл в картине моего безумного, перевёрнутого с ног на голову мира, встал на своё место.

Умеет Звездень выбивать почву из-под ног. Этого у неё не отнимешь.

Стелла не просто вломилась в мою жизнь. Она её взорвала изнутри.

Поднимаюсь. Встаю медленно. Ноги ватные, но держат.

– Где она? – спрашиваю у Таньки.

– Токсикоз. Все дела… – разводит руками Денисова и показывает мне, в каком направлении находится туалетная комната.

Достаю из кармана ещё одну карту, кладу на стол:

– Оплати счёт и напиши мужу, что всё хорошо. Через пять минут поедем домой. И, Таня… Умоляю, посиди на месте ровно, пока я схожу за Стеллой…

Эпилог

Пять месяцев спустя

Запах хвои, мандаринов и тлеющих в камине берёзовых дров. Густой, праздничный, тёплый стелется по полу и забивается в ноздри.

Втягиваю волшебный аромат, удобнее устраиваясь на диване в гостиной нашего коттеджа на «Берлоге».

Нашего, потому что сейчас здесь не просто база отдыха Михаила Бурого.

Здесь штаб-квартира двух семей, вернее, двух пар, ожидающих пополнения.

Мы с Танькой устроились на диване. На мне белое вязаное платье, которое напоминает облако и мягко обтягивает круглый животик.

В нём сидит наш малыш. Мы с Мишей попросили не сообщать нам пол ребёнка на УЗИ. Пусть это будет сюрпризом.

Поглаживаю своё счастье ладонью, чувствуя под пальцами плотную, натянутую кожу и тихие, таинственные шевеления внутри.

Рядом, уложив под спину груду подушек, сидит Танька. У неё животик чуть меньше, но не менее гордый.

Мы две беременные панды, уставшие после дороги и теперь наслаждающиеся моментом покоя.

По комнате снуют наши мужья. Мой могучий Медведь колдует у камина. Звук ломающегося дерева, треск поленьев, когда он подкладывает их в огонь.

Яркие всполохи пламени отражаются в его серьёзных, сосредоточенных глазах.

Савелий, менее монументальный, но не менее старательный, развешивает по стенам гирлянды. Они мигают разноцветными огоньками, отбрасывая на брёвна стен весёлые блики.

Тихий гул их голосов, обрывки фраз о дровах, проводке, морозе на улице – это фон нашей идиллии.

Облизываюсь. Вдруг дико захотелось чего-то кисло-сладкого. Острого. Мандаринного.

– Миша, – прошу тоном, который за пять месяцев отточился до идеального сочетания просьбы и приказа. – Хочу мандаринку. Почисти.

Потапкин даже не вздрагивает. Просто отрывает взгляд от огня, кивает и идёт к большой картонной коробке с продуктами, которую мы привезли.

Доносится шуршание пакетов, затем резкий, свежий запах цитрусовой кожуры, когда муж очищает мандарин. Через минуту он приносит тарелку, на которой аккуратно разложены оранжевые дольки, очищенные даже от белых прожилок.

– На, – ставит тарелку на мои колени.

Беру дольку, кладу в рот, жую… и морщусь.

Боже, какая кислятина!

Хочется выплюнуть, но я глотаю, делая над собой усилие. Всё-таки витамины… – Фу! Нет, Миш, эта кислая. Лучше апельсинку.

Вижу, как у Бурого дёргается глаз, напрягается челюсть, играют мышцы на скулах. Но он молча разворачивается и снова идёт к коробке. Роется, достаёт другой пакет.

Нарезает на разделочной доске апельсин на кусочки, приносит на тарелке вместе с открытой пачкой влажных салфеток.

Выдрессировала своего медведя. Знает, что после цитрусовых у меня руки будут липкие, а я этого терпеть не могу.

И чтобы не гоняла за салфетками, приносит их сразу.

Сладко улыбаюсь любимому, беру дольку, протягиваю Таньке, потом отправляю одну себе в рот.

Сок, сладкий и яркий, разливается по языку. Идеально.

Киваю, снова погружаясь в созерцание огня. Миша возвращается к камину, подбрасывает ещё полено.

Проходит пять минут. Может, семь. Тишину нарушает только потрескивание огня и смех Савки, который пытается повесить гирлянду на оленью голову над камином.

– Миша, – снова начинаю, уже видя его напряжённую спину. – А молочко у нас есть? Ты купил? Мне холодного хочется.

Арестович замирает. Потом медленно выпрямляется, поворачивается.

Его взгляд говорит всё, что думает мой мужчина: «Опять? Серьёзно?»

Но вслух произносит только: – Сейчас схожу, принесу из машины.

Накинув куртку, выходит на мороз. Слышу, как хрустит снег под его тяжёлыми ботинками, хлопает дверь внедорожника.

Через пару минут Мишу возвращается с сумкой. Достаёт пакет молока, наливает в высокий стакан и подаёт мне.

Рука тёплая. Я беру стакан, пью холодное, жирное молоко. Оно стекает по горлу, утоляя странную, внезапную жажду.

Савелий, закончив с гирляндой, смотрит на эту сцену, качая головой. – Миха, – лезет со своими комментариями, присаживаясь в кресло. – Как ты всё это терпишь?

Бурый встаёт, складывает руки на груди смотрит на меня с укором:

– Это что, она может среди ночи вскочить и погнать к холодильнику за солёным огурцом. Или в три утра попросить какао сделать, а то, говорит, не уснёт. Или молочка с мёдом… А на прошлой неделе захотела котлету с малиновым вареньем.

Савелий округляет глаза и хмурит брови:

– Ужас!

– А твоя что, не так? – с надеждой спрашивает Михаил.

– Нет, – Савелий пожимает плечами. – Моя вроде нормальная. Требует только свежих ягод, и чтобы я не храпел.

Михаил смотрит на меня. В его глазах – смесь усталой покорности и растерянности.

– Значит, Косолапкина опять меня вокруг пальца обвела, – констатирует очевидное. – Сказала, что все беременные так себя ведут. Кто-то мел ест, кто-то селёдку с молоком, а она вот – котлеты с малиновым вареньем.

– Миша, сколько раз говорить – у меня красивые прямые ноги. А то, что у Татьяны нет вкусовых извращений, так это скорее исключение из правил. Повезло…

Я подмигиваю Таньке и шепчу так, чтобы мужчины не слышали:

– Ну как тебе мой Каблук? Готовь куртку, родная.

Танька фыркает.

– Да ты в неё не влезешь, Бурая. Такой живот вырастила!

– Влезу, – уверенно заявляю, поглаживая свой животик. – Похудею после родов, форму себе верну и буду в твоей косухе щеголять.

Танька протягивает руку ладонью вверх. Я бью по ней своей ладошкой, показывая, что спор завершён.

Капкан на Бурого сработал как надо!

Четыре месяца спустя

Боль. Белая, огненная, всепоглощающая волна, которая накатывает, сжимает всё внутри в тугой, невыносимый узел, а потом отступает, оставляя после себя дрожь, пот и ощущение, что тебя переехал каток.

Я кричу.

Нет, не кричу – рычу.

Звук вырывается из глубины, низкий, хриплый, принадлежащий какой-то волчице, а не женщине.

Вцепилась в руку мужа так, что, кажется, сломаю ему кости.

Но Бурый молчит. Только вытирает пот у себя на лбу да сжимает в ответ мои пальцы, поддерживая.

Показывая: «Я рядом! Я с тобой!»

В его тёмных, огромных от ужаса глазах я вижу отражение своей боли и беспомощность.

Он готов растерзать весь мир, лишь бы это прекратилось.

Лишь бы мне стало легче…

Роддом. Стерильный запах антисептика въелся в стены. Яркий свет. Голос акушерки спокойный, деловой: «Дыши, Стелла, дыши. Хорошо. Вот так».

Но я вижу только Михаила. Рядом – только он, мой Медведь.

Он в одноразовом халате, который сидит на нём нелепо, тесно. Лицо бледное, из-под шапочки льётся пот.

Потапкин не отрывает от меня взгляда. Каждую схватку он проживает вместе со мной. Тело напрягается в унисон с моим.

– Всё хорошо, Звёздочка, – шепчет дрожащим голосом, в котором и в помине нет никакой уверенности. – Всё хорошо. Ты справишься.

Ещё одна волна. Зажмуриваюсь, стискиваю зубы.

Внутри что-то рвётся, ломается, открывается.

Нет, я больше не человек.

Я сосуд, канал, через который в этот мир прорывается новая жизнь.

Это больно. Это страшно.

И это… прекрасно.

– Вижу головку! – сообщает врач. – Стелла, тужимся! Сейчас! Сильнее!

Собираю все силы, все остатки своей буйной, стервозной, неукротимой энергии в один мощный толчок.

Кричу.

Ору на всю палату.

Чувствую, как Михаил почти падает рядом на колени, не отпуская мою руку.

И вдруг нас накрывает тишина.

Где-то хлопают двери, говорят люди, но для меня это всё пустой беззвучный фон.

Потом раздаётся тонкий, пронзительный, невероятно громкий крик.

Плач.

Первый крик моего ребёнка.

Это мгновение на всю жизнь отпечатывается в памяти.

Слёзы льются из глаз сами, не могу остановиться.

Врач поднимает маленькое, сморщенное, лиловое тельце, покрытое белой смазкой. Оно кричит, размахивая крошечными кулачками.

– Девочка, – слышу слова акушерки. – Поздравляем.

Мир сужается до этой точки. До этого кричащего комочка жизни.

Акушерка быстро что-то делает с ребёнком, обтирает, взвешивает, заворачивает малышку в пелёнку и… протягивает её Михаилу.

Он замирает. Огромные, рабочие, грубые руки неловко вытягиваются.

Муж берёт этот свёрток так бережно, будто это не ребёнок, а хрустальный шар, который может разбиться от одного неверного взгляда. Подносит малышку к себе, смотрит в сморщенное личико.

И его суровые черты смягчаются, глаза становятся огромными, влажными.

В них – потрясение, бесконечный ужас, благоговение и такая чистая, абсолютная любовь, что у меня перехватывает дыхание.

– Машенька, – шепчет срывающимся голосом. – Наша Машенька.

– Машенька для Медведя, – добавляю я.

Мы придумали имена для сына и дочки заранее. Как назвать девочку – даже вариантов не рассматривали.

Маша.

Посреди палаты стоит двухметровый силач, владелец бизнеса, грозный Михаил Арестович Бурый, и держит на руках свою крошечную дочь.

В этот момент муж кажется одновременно таким огромным и таким беззащитным.

Я протягиваю руки, и Миша передаёт мне наше сокровище. Прижимаю дочку к груди, малышка начинает искать сосок.

Бурый целует меня в висок, так нежно, что снова хочется плакать.

– Спасибо, любовь моя! Я теперь самый счастливый мужчина на свете. У меня есть целых две Звезды.

– Не много ли для вас одного, Михаил Арестович, – улыбаюсь сквозь слёзы.

– В самый раз. Только теперь нужен глаз да глаз за двумя девчонками. Похоже, не будет мне покоя в этой жизни… – притворно вздыхает, а сам светится от счастья.