Текст книги "Капкан для Бурого (СИ)"

Автор книги: Ольга Гольдфайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

Глава 23

Ревнивая помощница хуже любого конкурента…

Бурый

Мы снова меняем локацию: перевожу Денисову к себе домой. Эта Чума опасна для окружающих, её как минимум нужно изолировать от общества.

Квартира превращается в изолятор временного содержания особо опасного природного явления по имени Звездень.

Заношу её на руках – грязную, мокрую, воняющую тиной и красную, как помидор.

Гипс на ноге похож на размокший пирог. Он крошится, оставляя на полу бело-зелёные следы.

Я молчу. Если открою рот – вылью такой поток матов, что соседи вызовут экзорциста.

Всё внутри кипит, как смола. Не понимаю, как эта «расхитительница гробниц спокойствия» вообще дожила до своих лет?

По всем законам физики, логики и математики её должны были похоронить ещё лет десять назад.

Под мраморной плитой с надписью: «Здесь лежит девушка, которая слишком много знала… и слишком мало думала».

Но есть одно большое, жирное, подлое НО. И оно сидит у меня в груди, колотится об рёбра и не даёт просто взять и выкинуть Денисову на улицу.

Меня угораздило влюбиться в это розовое, языкастое недоразумение. И подозреваю, что мой недуг не лечится…

Устраиваю Стеллу в спальне. Как строгий надзиратель, озвучиваю новые правила.

– Всё, Звездуля, до снятия гипса ты на карантине.

– Миша… – начинает канючить жалобно.

– Тишина! – рычу. – Еду будет привозить доставка. Телевизор, книги, телефон – твои развлечения на ближайшее время. Никаких визитов. Ни Таньки, ни её духов-проводников, ни шаманов с соседней улицы. Душ – только вечером, в моём присутствии, чтобы ты ненароком не свернула себе шею на кафельном полу и не устроила потоп.

Смотрит на меня огромными глазами, в которых плещется обида, страх и… какая-то стервозная надежда.

Отворачиваюсь. Пожалеть её сейчас, – всё равно что выдать разрешение на дальнейшие безумства.

Жалко и бесит одновременно…

Вечер у нас уходит на то, чтобы привести эту прыгающую катастрофу в божеский вид: душ, перевязки-примочки, фиксация гипса толстым слоем скотча.

Жаркая ночь примиряет меня с действительностью, но утром всё равно уезжаю на работу с таким чувством, будто оставляю дома бомбу с часовым механизмом…

В офисе атмосфера тоже не сахар. Стоит войти – и чувствую на себе колючий взгляд.

Лиза сидит за своим столом и делает вид, что погружена в бумаги. Но каждый раз, когда у меня при ней звонит телефон и я разговариваю со Стеллой, кривит губы.

Отвечает на мои вопросы ядовито, с какой-то ненавистью ставит печать на бумагах, едва не проламывая стол.

Ещё пару недель назад Ерохина ластилась ко мне, как голодная дворняжка, ловя каждый взгляд. Теперь же между нами ледяная стена. Общается сквозь зубы, односложно. Лиза смотрит куда угодно, только не на меня.

Такая разительная перемена наводит на определённые мысли…

Выхожу на улицу, звоню Савке, прошу его проверить по своим каналам, с какого номера телефона были компрометирующие мою фирму звонки.

Денисов без лишних разговоров включается в мои проблемы, а ближе к концу рабочего дня является в офис собственной персоной.

Савка приезжает как раз тогда, когда я пытаюсь разобраться в отчёте, и цифры пляшут перед глазами, складываясь в силуэт Стеллы, тонущей в зелёной воде.

Братец выглядит потрёпанным, но в глазах светится привычный, ехидный огонёк.

– Ну что, как там моя сестричка? Не взорвала ещё квартиру? – плюхается в кресло для посетителей, закидывает ногу на ногу.

– Пока нет, – бурчу, закрывая вкладку. – Ты, кстати, донёс до своей благоверной, что навещать мою розовую катастрофу – плохая идея? Ничем хорошим эти визиты не заканчиваются?

Савелий усмехается, но беззлобно. Он уже в курсе, как наши уточки поплавали на реке. Я сдал ему Таньку с потрохами и велел провести воспитательную работу ремнём.

– Донёс и отобрал у неё ключи от машины. Чтобы эта безмозглая спасательница и убийца в одном лице не дёргалась, куда не надо.

Киваю. Хорошо, что Савка приструнил язву Таньку – подружку моей Чумы. Хоть один канал поставки неприятностей перекрыт. Теперь о деле.

– А по тому вопросу, о котором я просил? – спрашиваю, понижая голос.

Лицо Савелия становится серьёзным. Он откидывается на спинку кресла, смотрит в потолок, потом на меня. Начинает мурыжить, нагонять туман.

– Миш… Ты уверен, что хочешь это знать?

– Не тяни, – пресекаю его разглагольствования. – Говори давай, что тебе известно.

Денисов вздыхает, будто делая мне огромное одолжение.

– Ладно. Звонки были сделаны из твоего офиса.

В кабинете становится тихо. Я слышу, как Ерохина печатает на принтере очередную бумажку.

– Что? – выдавливаю с сомнением.

– Миш, а если ещё точнее, то из твоей приёмной, – добивает меня информацией.

Картинка складывается сама. Молниеносно и чётко, как пазл.

Недовольство Лизы. Её обида после того, как я привёз Стеллу.

Её знание всех деталей работы, чтобы состряпать правдоподобную жалобу в СЭС или придумать мнимое ЧП.

До меня медленно, но доходит.

Все эти пакости, эти проверки…

Это не конкурент Жарков. Это – Лиза. Моя помощница. Та, которая ещё недавно смотрела на меня влажными от вожделения глазами.

Смотрю в стол, кручу в руках карандаш и не могу поднять глаза на Савку. Какой же я идиот! Дебил! Кретин недоделанный!

Во рту сухо, как в пустыне. В голове одна-единственная мысль, которая звучит с леденящей ясностью: «Ну что же, Лиза Ерохина. Ты сама напросилась. Я сделаю так, что, вылетев с работы, тебя больше ни в одну нормальную организацию в Ярославле не возьмут. Никто не захочет иметь дело с подлой, ревнивой сукой…»

Приезжаю домой, останавливаюсь перед своей дверью, прислушиваюсь. За ней тишина.

Предчувствие очередной беды холодной, скользкой змейкой шевелится где-то под рёбрами.

Вставляю ключ, медленно поворачиваю. Лязг замка кажется оглушительным.

Открываю и вхожу в прихожую. Слышу негромкий звон посуды на кухне. До меня доносится запах домашней выпечки…

Скидываю кроссовки и прохожу в кухню. Стелла стоит у плиты в моей футболке, которая доходит ей до середины бедра.

Зрелище, надо сказать, весьма соблазнительное…

На тарелке лежит горка чего-то, отдалённо напоминающего оладьи. Но в жизни не видел таких уродливых, кособоких, с чёрными подпалинами и странным желтоватым оттенком.

Денисова поворачивается, и я замечаю, что лицо вымазано мукой. Но на нём сияет такая гордая, ожидающая похвалы улыбка, что у меня отвисает челюсть.

– Миш, мой руки и садись ужинать, – командует Звезда Кулинарии, словно она тут законная хозяйка, а не временный интервент со сломанными конечностями.

Я в лёгком шоке пару минут стою и смотрю на «произведение» кулинарного искусства. В голове проносятся картины: пожар на кухне, взрыв газовой плиты, она, облитая тестом, бьётся в судорогах на полу…

Но нет.

Жива.

И даже, кажется, довольна…

– Ты… это… – не могу подобрать слов, указывая на тарелку.

– Оладьи! – с гордостью объявляет. – Правда, одной рукой вышло не очень… Но я старалась!

Ухожу в комнату, переодеваюсь, потом в ванной мою руки, возвращаюсь в кухню и усаживаюсь за стол.

Тарелка с оладьями стоит в центре. Рядом еда из доставки: нормальный салат, жаркое, котлеты и картофельное пюре. Всё на тарелках, погрето в микроволновке.

Беру вилку, быстро расправляюсь с котлетой, а потом осторожно тычу в сомнительную выпечку. Оно похрустывает с одной стороны, а с другой – влажное и сыроватое.

Поднимаю подгоревшую оладушку, смотрю на свет.

Цвет, надо сказать, сомнительный.

– Звездень, – стараюсь, чтобы голос звучал максимально спокойно. – Признавайся. Ты в тесто что-то запрещённое добавила?

Стелла фыркает, в глазах мелькает тень обиды.

– Миша, ну чего ты сразу⁈ Что за гнусные инсинуации? – прикладывает здоровую руку к груди, изображая оскорблённую невинность. – Просто захотела тебя домашней выпечкой порадовать, раз уж ты так обо мне заботишься. Но с гипсом, понимаешь… Получилось как-то не очень…

Смотрю на её искреннее, перепачканное лицо, на эти убогие, но сделанные с огромным трудом лепёшки, и впервые за долгий, нервный день чувствую, как внутри что-то оттаивает.

Не полностью, конечно, но уголёк гнева потихоньку гаснет.

– Спасибо, – выдыхаю с благодарностью. И это не сарказм. – Спасибо, что сковороду себе на здоровую ногу не уронила и квартиру не спалила. Но ты, пожалуйста, заканчивай это дело. Не надо ничего готовить, стирать, убирать. Ничего. Просто… доживи до того дня, когда чёртов гипс, наконец, снимут. Обещаешь?

Стелла смотрит на меня, губы складываются в обиженную куриную жопку, но видит, что я серьёзен, поэтому кивает.

– Ладно, не буду, – соглашается с неохотой. Потом бросает взгляд на свои оладьи. – Но я же старалась, Миш…

– Знаю, – откладываю вилку с её «творением» в сторону. – Знаю, что старалась.

Какое-то время мы едим молча. Чувствую её взгляд на себе. Эта зараза наверняка вынашивает очередную безумную идею.

– А у тебя как день прошёл? Что нового? – спрашивает невинно, похрустывая листиком салата.

Вспоминаю разговор с Савкой. Холодная ярость, которую приглушил на работе, снова поднимается к горлу. Но теперь она смешана с горечью и чувством полнейшего, оглушительного бреда.

– Да есть кое-какие новости, – вздыхаю и вываливаю подробности. – Оказалось, что подставили меня вовсе не конкуренты.

Денисова замирает, глаза становятся огромными, в них вспыхивает интерес. – А кто? – выдыхает.

– Лизавета Ерохина.

Вот он – момент триумфа прозорливой Звезды.

На её лице мгновенно расцветает торжествующая, злобная радость. Такая откровенная и такая… детская. – Во-о-от! – почти взвизгивает моя Гипсофила. – А я предупреждала! Говорила тебе, что она та ещё тварь! Змея подколодная! Что делать будешь?

– Уже, – коротко отрезаю. – Уволил к чертям собачьим. Сказал собрать вещи и убираться вон, пока полицию не вызвал и не посадил за клевету. Выплатил расчёт, предупредил, чтобы на пушечный выстрел не приближалась к фирме.

Стелла смотрит на меня, ожидая продолжения. Потом моргает.

– И всё? – переспрашивает с нескрываемым разочарованием.

– Ну а что? – развожу руками. – Посадить эту безмозглую дуру? На хрен мне это надо? Суды, разбирательства… После этой истории ей в Ярославле не место, останется только уехать. Нормальную работу она вряд ли найдёт – слухи быстро расходятся.

– Добрый ты, Мишенька, – сетует плутовка, но в голосе слышна не похвала, а лёгкое презрение. – Слишком добрый. А я бы посадила.

– Злая ты, Звёздочка, – вздыхаю, отодвигая тарелку. – Кровожадная. Ну что, покушала? Какие планы? Кино посмотрим или сразу баиньки?

Стелла фыркает, откидывается на спинку стула. Щёки розовеют, ушки огнём горят.

– Бурый, а ты не обнаглел? Я с твоими… сексуальными аппетитами вообще не высыпаюсь.

Улыбаюсь. Впервые за вечер.

– Девочка моя, – медленно встаю и обхожу стол. – А чем же ты днём занимаешься?

Денисова видит мой взгляд и быстро, как ящерица, соскальзывает со стула, хватает костыль.

– Ой, Миша, хватит! – тараторит на ходу. – Лучше прибери тут всё, а я пойду ко сну готовиться…

И, не дожидаясь ответа, бодро скачет на костылях в сторону спальни, оставив меня одного на кухне среди запаха подгорелых оладий и грязной посуды.

Смотрю вслед и понимаю: эта маленькая, вредная, совершенно сумасшедшая зараза

знает, как успокоить злого Медведя…

Глава 24

Сняла гипс, надела каблуки: Звезда готова светить.

Или отсвечивать…

Стелла

В квартире Бурого я чувствую себя хозяйкой. Почти законной.

Ненавязчиво, как ползучая лиана, меняю интерьер. В спальне теперь висят не его унылые тёмные шторы, а лёгкие, воздушные, цвета морской волны. Маркетплейсы заменили мне реальный шопинг. Ответственно заявляю: даже оказали терапевтический эффект на женщину, которая временно не может выйти из дома.

В углу появился туалетный столик с огромным зеркалом, оборудованным подсветкой.

На кухне поселились блендер для смузи (я пытаюсь приобщить Михаила к здоровому питанию) и мультиварка (не представляю, как жить без неё).

Естественно, за всё это безропотно платил Михаил, отдав мне свою карту.

Хороший знак, как по мне. Получается, что я уже его гражданская жена.

Живём мы вместе, худо-бедно веду хозяйство (гипс на руке сильно ограничивает, но упорства мне не занимать), спим в одной постели, из квартиры ни ногой…

У Бурого сейчас идеальная жизнь: дома его каждый вечер ждут, секс регулярный, еда хоть и сомнительного качества, но с любовью приготовленная. Занавесочки новые, чистота, порядок.

Зачем ему штамп в паспорте? Потапкин катается, как сыр в масле, и, кажется, его всё устраивает.

Но мне-то замуж пора! Годики идут, часики тикают.

Гнездо я уже вовсю вью, и не из палочек-травинок, а уже план ремонта набросала, только Медведю ещё не показывала. Но чтобы в это гнездо принести птенцов, надо как минимум быть окольцованной.

Официально.

А этот обормот молчит.

Смотрит на меня горящим взором, целует страстно, заботится, платит за мои капризы, но молчит.

Жалуюсь по телефону подруге.

– Тань, он меня использует! – катаясь по дивану и глядя на новые шторы. – Всё есть, а предложения нет. Я же не вещь!

Танька на том конце вздыхает. У неё своя печаль.

– Да тебе ещё хорошо, – ворчит. – Савка у меня машину отобрал, чтобы я к тебе не ездила и вообще… Сказал, пока я не научусь отличать здравый смысл от авантюр, буду пешком ходить. Представляешь? В такую жару! Это же бесчеловечно!

Фыркаю. Жалость к ней тут же улетучивается.

– А ты что? Спустила ему с рук такое поведение?

– Да, конечно! – в голосе Таньки прорезаются стальные нотки. – На диване в гостиной спит. Из спальни был выдворен с позором. А диван, между прочим, короткий, жёсткий, ноги не вытянешь. Но Савелий сам себя в это прокрустово ложе загнал, пусть помучается…

Одобрительно цокаю языком. Месть справедливая.

Брат, конечно, родной, но иногда его педагогические методы требуют коррекции.

Наконец, наступает день Икс. Не вечно же мне ходить обмотанной скотчем.

Михаил с обеда везёт меня в больницу снимать гипс. Сижу в машине и чувствую лёгкое головокружение. Не от страха, а от предвкушения свободы. И оттого, как выгляжу.

С утра занималась преображением. Тщательно готовилась к встрече.

Длинные накладные ресницы, подведённые стрелкой глаза, аккуратно подкрашенные, начинающие отрастать, брови. Лёгкий тональный крем, скрывающий остатки солнечного ожога, и сочная помада.

Посмотрела в зеркало: красавица, глаз не отвести! Стелла Денисова. Версия 2.0. Полный апгрейд по сравнению с тем обгоревшим, безбровым инопланетянином, которого в последний раз видели в стенах травмпункта.

На приёме тот самый остряк, что бессовестно ржал надо мною в прошлый раз. И которому Мишенька чуть зубы не пересчитал. Защитник мой золотой!

Осматривает мою бледную, тонкую ногу, потом поднимает взгляд на лицо.

– Надо же, как вы изменились. Гипс вам определённо пошёл на пользу, – говорит с лёгкой усмешкой. – Прямо Золушка перед балом. Только хрустальной туфельки не хватает. Ножка ваша в порядке, кость срослась. С рукой тоже всё хорошо. Поздравляю…

Сладко улыбаюсь, не обращая внимания на сарказм. Я красилась вовсе не для него. И даже не для Бурого, который стоит сзади, скрестив руки на груди, и смотрит на меня таким взглядом, от которого у меня ёкает где-то под рёбрами.

Нет.

Я готовилась к празднику. К своему освобождению.

Мы с Танькой договорились отметить моё выздоровление в ресторане. Она столик забронировала на летней террасе с видом на Волгу.

Михаил отнёсся к этой идее настороженно.

– Ты уверена? – спросил, когда мы вышли из больницы, и я поплыла на обеих, пусть и слабых ногах. – Может, лучше домой?

– Миша, я месяц не была среди нормальных людей! Ты не в счёт, – сразу делаю оговорку. – Хочу выйти в свет, кофе попить с подругой. Поболтать без лишних ушей о нашем, о девичьем, в конце концов!

Бурый смотрел на меня долго, потом вздохнул. Этот вздох я слышала уже много раз.

Он означал, что Потапкин капитулировал, смирился с неизбежным.

– Ладно, отвезу. Карточку возьми, оплати счёт и позвони, когда надо будет домой забрать.

Дом… Милый дом… Миша уже одной ногой в браке, но надо поднажать на него как-то.

Это мы и хотим обсудить с Танькой, что-то придумать, составить план.

Подъезжаем к месту встречи. Бурый открывает дверь машины, помогает мне выбраться.

– Проводить? – спрашивает с надеждой.

– Нет, Мишенька, спасибо, сама дойду, – улыбаюсь и целую своего… будущего мужа в колючую щёку.

– Ну ты, это, не задерживайся… Я на работе буду ждать звонка. Как только освободишься, сразу набери, – через десять минут приеду, – строит оптимистичные планы на вечер Потапкин.

Эх, Миша, Миша…

Как будто ты не знаешь, что едва стоит нам с Танюхой собраться вместе, и всё начинается идти по одному месту.

Точнее, по Звезде…

Танька выбрала место не для еды, а скорее локацию для фотосессии.

Самое пафосное заведение в городе. Цены такие, что хочется пересчитать свои почки, но зато интерьер, будто вывезенный контрабандой из Милана, и открытая терраса.

Ах, эта терраса!

Плетёная мебель белого цвета, горшки с благоухающей лавандой, и лёгкая белая вуаль, которая игриво колышется на ветерке, создавая иллюзию, что ты не в провинциальном городе на Волге, а где-то на Лазурном Берегу, ждёшь своего олигарха.

Идеально для фотографий, на которых мы будем выглядеть как успешные, беззаботные и чертовски стильные женщины.

А не как две идиотки, скачущие в ночном лесу по деревьям и пытающиеся утопиться в Волге…

Поднимаюсь по лестнице на террасу, чувствуя непривычную лёгкость. Ура! Я иду, а не скачу! Это опьяняет сильнее любого шампанского.

Ищу глазами Таньку. Вот она. Сидит за столиком у перил, копается в телефоне.

Летнее платье бирюзового цвета держится на одном плече, демонстрируя ровный загар. Чёлка почти отросла, скрытая новой стрижкой. Волосы уложены в идеальные, блестящие волны на одну сторону. Глаза скрывают большие дымчатые очки, губы тронуты нежным розовым блеском.

Подруга выглядит как молодая, ухоженная, слегка загадочная особа.

Внешне сама невинность и наивность. Если бы я не знала, какая чёрная, мстительная ведьма скрывается за этим гламурным фасадом.

Танька отрывается от своего занятия, оглядывает меня с ног до головы и удовлетворённо цокает языком.

– Ну вот! Жизнь у Бурого явно идёт тебе на пользу. Сияешь, Звёздочка моя! Прямо загляденье. Похоже, медведь тебя не только на руках носит, но и кормит с ложечки.

– Ага, особенно когда пытаюсь сама что-нибудь приготовить, – фыркаю, но улыбаюсь.

Мы обнимаемся, имитируя изысканные поцелуи в щёчку, стараясь не размазать тонны макияж.

Танюха светится не меньше меня, но в её сиянии есть нотки триумфа.

– Стеллочка, – начинает таинственным шёпотом, усаживаясь и поправляя платье. – У нас сегодня аттракцион неслыханной щедрости от самого Савелия Юрьевича Денисова. Муж, в качестве извинений за конфискацию транспортного средства, спонсирует наши посиделки. Просекко, устрицы, тартары – велел не мелочиться. Берём всё, что душа пожелает.

Она с торжеством достаёт из клатча и кладёт на стол золотую банковскую карту. Кусок пластика лежит на белой скатерти, как трофей, сверкая на солнце.

– Что ж, – удовлетворённо потираю руку, чувствуя, как внутри просыпается маленький, вредный демон. – Гулять так гулять!

Официант – молодой парень в идеально отутюженной белой рубашке – приносит нам второе меню. Погружаемся в изучение карты вин, десертов.

Мы не то чтобы голодны… Мы мстительны. И жаждем эпикурейских изысков за счёт обидчика.

Делаем заказ как на роту солдат: лёгкие салаты с трюфельным маслом, тартар из тунца, грибной крем-суп, и, конечно же, коронное блюдо – устрицы. Дюжину. Чтобы Савке неповадно было отбирать ключи у жены.

– Кстати, – замечает Танька, когда официант забирает меню, – волосы тебе пора красить. От корней уже здорово отросли.

– Сама знаю, – вздыхаю, машинально касаясь волос. – Думаю, какой цвет выбрать. Похоже, Бурому мой розовый как-то не очень… Всё время ворчит, что это цвет его будущей язвы желудка.

– Может, белый? Блондинкой тебе хорошо было. На ангелочка похожа.

– А может, чёрный? Брюнеткой с каре я тоже была вполне себе роковая женщина. Тёмная и опасная.

– Опасная ты в любом цвете, – смеётся подруга.

Нам приносят шампанское. Просекко, как и обещали. Бокалы тонкие, высокие. Пузырьки поднимаются бесконечной, игривой вереницей. Мы чокаемся.

– За моё освобождение! – провозглашаю тост.

– За нашу дружбу, которая сильнее любых гипсов и мужских запретов! – добавляет Танька.

Первый глоток. Пузырьки щекочут нёбо, лопаются в носу, разливаются по телу лёгкой, праздничной эйфорией.

Мы смеёмся, вспоминая наши недавние приключения: лес, шабаш, сгоревшие волосы, гипс…

Кажется, это было так давно. Будто мы пережили уже целую эпоху…

Потом приносят салаты. Они красивые, маленькие, на широких тарелках. Мы едим, болтаем, строим планы.

Я рассказываю про новые шторы и мультиварку. Танька про то, как Савка мучается на диване. Мы обе сияем от счастья и чувства власти над мужчинами.

И вот наступает звёздный момент. Официант с серьёзным, почти торжественным видом приносит блюдо со льдом.

На нём, как драгоценные камни в бархатной шкатулке, лежат открытые раковины с устрицами. Рядом – дольки лимона на маленькой отдельной тарелочке.

Вид, надо заметить, у этих моллюсков… печальный. Сопливые, серые, лежащие в лужице собственного сока.

Мой желудок, до сих пор мирно переваривавший салат, издаёт тихое, но чёткое урчание. Предупреждает, что он не готов к сомнительным экспериментам.

Танька смотрит на блюдо с таким выражением, будто ей принесли не деликатес, а пробирку с биологическим оружием.

– Фу, – произносит она. – Выглядит… не очень…

– А ты в курсе, что устрицы считаются сильным афродизиаком? – пытаюсь бодриться, хотя внутри всё сжимается.

– Давай вместе, а? – предлагает подруга, и в её голосе слышится мольба. – На счёт три.

Киваю. Храбрости во мне – ноль. Но отступать перед каким-то моллюском после всего, через что мы прошли?

Ни за что!

Наливаю в бокалы оставшееся шампанское, чтобы сразу запить морской деликатес.

Танька с отвращением выдавливает лимонный сок прямо на этих несчастных, сморщенных тварей в раковинах.

Сок шипит, вступая в реакцию.

– Раз… – считаю вслух, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

– Два… – добавляет Танька, закрывая глаза.

– Три!

Мы одновременно подносим раковины ко рту, закидываем головы и… всасываем.

Вернее, пытаемся проглотить то, что коварно подсунула нам наша жадность…

В рот попадает холодная, солёная, склизкая масса с ярким кислотным оттенком лимона.

Консистенция… Ту, такая…

Это как высморкаться прямо себе в рот, но с привкусом океана и дорогого ресторана.

Чувствую, как эта противная субстанция прилипает к нёбу, скользит по языку.

Мой желудок моментально каменеет. Комок тошноты подкатывает к горлу.

Смотрю на Таньку. Её лицо искажено гримасой вселенского страдания. Она сидит с закрытым ртом, глаза вылезают из орбит, щёки надуты.

Потом, не выдержав, резко наклоняется, хватает салфетку, выплёвывает в неё содержимое рта и быстро заворачивает, с отвращением глядя на мокрый свёрток.

Это зрелище добивает меня.

Чувствую, как внутри начинается битва, и моллюск, выдворенный пинком желудочной стенки обратно в пищевод, мчится на выход.

Зажимаю рот ладонью, зеленею и сиплю вскакивая:

– Тань… Мне плохо…

Бегу через террасу. Вижу под ногами мелькающие плитки, слышу удивлённые возгласы других посетителей.

Дверь в туалетную комнату тяжёлая, массивная, но я тараню её и едва не срываю с петель. Влетаю внутрь.

Здесь пахнет дорогим мылом и цветами. Падаю на колени перед «белоснежным другом» как раз в тот момент, когда организм окончательно теряет терпение и выдворяет моллюска.

Это не красиво. Мучительно, громко и унизительно.

Всё, что я так старательно ела и пила последний час, с грохотом возвращается, прихватив с собой того самого, ненавистного морского жителя.

Я рыдаю, кашляю, слёзы текут из глаз, смешиваясь с тушью.

И слышу за спиной такие же звуки.

Танька, верная до конца, стоит у раковины и повторяет за мной акт самоочищения.

Мы стоим, согнувшись, две гламурные, разодетые чики, и выворачиваем желудки наизнанку.

Когда, наконец, всё заканчивается, я ополаскиваю лицо ледяной водой. Из зеркала на меня смотрит бледное, жалкое существо. Тушь потекла чёрными ручьями, помада размазана до ушей.

Танька выглядит примерно так же.

Мы смотрим друг на друга и… начинаем смеяться.

Истерично, взахлёб, со слезами на глазах.

Откровенно ржём над собой, над устрицами, над Савкой, который заплатит за этот ужин.

– Писец… – выдыхаю, сполоснув рот. Голос хриплый, горло болит после тошниловки. – Отдохнули… Покушали устриц, идиотки…

Но версия подруги меня бьёт как обухом по голове:

– Звёздочка, а может, и не в устрицах дело? У меня задержка… Уже неделю…

И я начинаю лихорадочно считать, когда у меня должны были начаться месячные.

Выходит, что примерно пять дней назад…

– Таня, шуруй в аптеку за тестами. Она через дорогу, я видела.

Денисова вздыхает:

– Сколько брать?

– Шесть. По два от каждого производителя. Что б уж наверняка…

Танюха корчит мордочку:

– Представлю, как Савка дёрнется, когда ему придётся уведомление о покупке в аптеке…

– Спорим, он приедет раньше, чем мы узнаем результат?

– Нет, Стелла, наши с тобой споры ничем хорошим не заканчиваются, – сетует Денисова и уходит в зал за сумкой, а я продолжаю смывать тушь.

И подмигиваю себе в зеркало:

– Ну всё, Потапкин, готовься к свадьбе! Теперь-то ты точно на мне женишься!