Текст книги "Система (СИ)"

Автор книги: Олег Корганов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 36 страниц)

Ширдяев с вымученной улыбкой смотрит на собеседника. В его глазах один вопрос: “Ты и правда дурак, или просто притворяешься?”. Только сейчас он замечает отсутствие на трибуне Манюрова.

***

–Ты болван, товарищ капитан! Настоящий болван! – Манюров по привычке ищет на столе увесистый предмет, чтобы мысленно швырнуть им в усатую тупую рожу командира сверчков. – Репертуар и исполнение строевых песен, твоя непосредственная обязанность, а ты : “Не знаю, не видел” – сморщив губы, он передразнивает последнюю фразу сказанную капитаном. – На хуя ты здесь нужен, если всё проходит мимо тебя! Ходишь, как в штаны навалил! – Манюров не подбирает выражений даже в доброе время, а когда творится такое, он готов таскать своих подчиненных за шиворот и тыкать их мордой в говно. Бледный капитан вот-вот свалится на пол, накаутированный незаслуженными оскорблениями, но ему вовремя приходит на помощь Ширдяев.

– Садитесь, капитан. В этот раз мы Вам поверим, но имейте в виду, если произойдёт ещё один балаган подобный этому, Вы будете нести за него ответственность.

Капитан, предпочитающий лучше провалиться под землю, падает на стул.

– Товарищи офицеры! Этот вопиющий факт не поддаётся никаким объяснениям. Как Вы, будучи командирами подразделений допустили подобную выходку? – Ширдяев грозно пробегает по жалобным прибитым взглядам подчинённых, в которых лишь одна просьба:

“Пожалуйста, не надо больше. Нас и так хорошо поимели!”

– В общем так! – Манюров решает от пустых слов перейти к делу. – Командирам подразделений, рапорта о произошедшем на стол. Даю Вам три дня, чтобы выявить зачинщиков. Они наверняка есть в каждой роте. Не будет результата, по истечении трёх дней, пеняйте на себя. Задача ясна товарищи офицеры? – хищно наклонившись над столом он обводит взглядом понуро опущенные головы.

“Так точно, товарищ полковник!” – угрюмые голоса сливаются в нестройный хор.

– Только попробуйте мне обосрать парад! – он грозит всем маленьким коренастым пальчиком. – Поедете в Абхазию мандарины собирать, или на рынок пойдёте трусами торговать.

“Интересно, а куда ты пойдёшь?” – говорит про себя, как всегда сидящий с краю Томилов.

По окончании совещания, когда гремя стульями все встают и направляются к выходу, Томилов замечает, что Манюров оставляет в кабинете замполита Мельмана.

– У тебя всё готово? – спрашивает он кучерявого небольшого роста майора, который меняет место и садится ближе к голове стола, где они остаются сидеть с Ширдяевым.

– Да, всё с собой, – Мельман хлопает ладонью по коричневой кожаной папке, лежащей перед ним на столе. С этой папкой замполит не расстаётся нигде. Всем приходится только догадываться, что он в ней носит. Какая очередная сплетня или компромат таится сейчас в этом вместилище чужих тайн?

“Скорее всего, сейчас будут работать со стукачами, а у него с собой их список” – думает Томилов, выходя за двери. Мельман профессиональный вербовщик. У него в каждой стене этого училища есть свои уши. Странно, как он до сих пор ещё не знает обо всём, что происходит. Но если не знает сейчас, то после полученного втыка от Манюрова, к вечеру узнает точно. Томилову меньше всего хочется, чтобы заговор раскрыли именно сейчас, когда всё так удачно складывается. Он внезапно останавливается на широком пролёте лестницы. “Точно, Мельман, же в отпуске был. Вот почему их ещё не раскусили. Сейчас он одного за другим расспросит своих стукачей, и можно сливать воду. Он продолжает спускаться вниз с намерением, прийдя в роту, рассказать обо всём Медянику, но ещё одна мысль заставляет его снова замедлить шаг.

“Скорее всего информация о стукачах сейчас у него в папке, не зря он на неё показывал Манюрову. Вот если бы получить этот список, и слить его “Системе”, пока Мельман не добрался до стукачей? Но как это сделать? Подкараулить этого жидёнка в подъезде под лестницей, дать по башке и отобрать папку? Нет это не вариант. А других нет, потому что он её даже в туалет с собой берёт. Кабинет он всегда закрывает, даже когда выходит на минуту. Значит вариантов нет”. Томилов включает воображение представляя где и при каких обстоятельствах Мельман может расстаться с папкой.

В столовой, во время обеда? – Нет он положит её рядом. Да и за столом много народу сидит. Где же тогда? Где и как… – Медленно пересекая большой холл с аквариумом, с кем то здороваясь, он продолжает напряженно думать, где и при каких обстоятельствах Мельман может расстаться с папкой. – Навстречу ему семенит маленький, вечно бодрый лейтенант Зинин, который по совместительству ведёт ОФП. Лейтенант как всегда в застиранном синем спортивном костюме цыганского пошива с криво наклеенной на олимпийку надписью “Puma”.

– Привет Антон! – он улыбается в ответ на лучезарную полнозубую улыбку лейтенанта, и, дав пять проходит мимо к двери. Вдруг, как будто молния ударила его в темечко.

“Спортзал!!! Они же с Ширдяевым каждый день перед обедом в теннис режутся!”. Томилов смотрит на часы. “Без пятнадцати двенадцать. Если всё срастётся и произошедший форс-мажор не заставит их отказаться от любимого занятия, минут через пять-десять они спустятся в спортзал. Если Мельман будет, без папки, значит, она осталась в кабинете. Это плохо, потому что кабинет он закрывать не забывает, да и глаз там лишних много. А вот если он возьмет папку с собой в спортзал, то наверняка оставит её в раздевалке. Тогда будет хоть и призрачный, но шанс заглянуть вовнутрь”.

Выкурив сигарету на крыльце, Томилов возвращается в холл и направляется к аквариуму с красной надписью на стеклянной перегородке “Дежурный по училищу” и заглядывает в квадратное оконце.

– Вась, мне домой позвонить надо.

– Какие проблемы, заходи, звони, – круглолицый старлей Никитин добродушно машет рукой.

Томилов заходит внутрь аквариума и садится за столик с телефоном, находящийся за спиной дежурного.

“Отлично! Отсюда можно увидеть, пойдут ли они в спортзал, и что у них будет с собой” – Томилов берёт трубку и не спеша крутит диск, наугад попадая пальцем в кружочки с цифрами.

Ждать пришлось недолго. “Война войной, а обед строго по расписанию”. Ширдяев и Мельман, как ни в чём не бывало, мило беседуя, пересекают холл и спускаются по лестнице. В руках у Мельмана заветная папка. Пожаловавшись дежурному, что не смог дозвониться он снова выходит на крыльцо и закуривает.

“Теперь нужно подождать минут десять. А если меня там засекут? Что я им скажу?” – в период напряжённого ожидания в голову начинают лезть неприятные мысли. Томилов начинает ходить по крыльцу. – “Скажу, что ищу Антона…” – Антона там не будет точно, в это время он обедает. Они только что повстречались в холле.

“А зачем я его ищу? За-чем?” – Томилов ускоряет шаги. Ответ приходит сразу за вопросом. “Хочу попросить его сделать массаж. Спина чё то разболелась, застудил наверное”. – эта версия кажется ему правдоподобной, потому, что все знают Антона не только как хорошего ёбаря поварих, но еще как превосходного массажиста.

“Ну всё, пора”. Он снова возвращается к лестнице и спускается вниз. В узком сумрачном коридоре, ведущем к раздевалке, уже слышны гулкие удары мяча о деревянный пол.

“Уже играют, отлично. Лишь бы там больше никого не было. Ну, если что, легенда у меня есть”. Оглянувшись, он открывает дверь, и какое-то время стоит, прислушиваясь.

Из спортзала слышатся весёлые прыжки меча и отрывистые выкрики игроков. Небольшой вестибюль, в котором находятся помещения туалета и раздевалки пуст. Помешкав, Томилов решается и быстрыми шагами подходит к раздевалке. Он открывает дверь и оглядывает небольшое квадратное помещение, вдоль стен которого расставлены серые металлические шкафы. Два крайних шкафчика заняты. На это указывают стоящие возле них до блеска начищенные ботинки. По маленьким, почти детским ботиночкам, Томилов определяет шкафчик, в котором разделся Мельман. Дверь шкафчика закрыта на замок, который имеет скорее психологическое назначение, так как открывается любой булавкой. Томилов достаёт из кармана небольшую связку ключей, выбирает наиболее тонкий и подходящий по размеру и вставляет в личинку самый кончик. Аккуратно повернув ключ, он убеждается, что металлическая щеколда отошла всторону. Ещё раз прислушивается, чтобы убедиться, что оба игрока там в зале и открывает дверь. Запах сладких женских духов, которыми обильно поливает себя майор, бьёт в нос. Форма аккуратно развешана на плечиках, а на верхней полке, прислонившись к одной из стенок шкафчика, стоит заветная папка. Сделав глубокий вдох,Томилов берёт увесистую папку в руку. Теперь ему кажется, что удары мячика раздаются возле самого уха. Он кладёт папку на деревянную лавку и расстёгивает молнию. Рапорта, разнарядки, приказы, пожелтевшие вырезки из газет… Томилов быстро листает бумаги, переворачивая их в папке, чтобы всё оставалось на своих местах. Небольшой зелёный блокнот находится в самом низу, под бумагами. Со скоростью матёрого нюхача Томилов шелестит страницами блокнота. Пролистав блокнот до середины, он не находит ничего интересного, кроме телефонных номеров. На середине записи заканчиваются, и идут пустые листы. Томилов уже хочет положить блокнот назад, но ещё раз, скорее по привычке, пролистывает его веером. “Есть!”– на последней странице капитан обнаруживает то, что ему нужно.

Заголовок “Барабанщики” бросается в глаза. Листок разлинован в виде таблицы из четырёх граф.

Томилов видит то, что и ожидал увидеть. Пять рот, пять фамилий. Ему нужно просто запомнить этот короткий список. Это для него не проблема, ещё будучи курсантом, он блистал среди сверстников умением с точностью фотографической съёмки воспроизводить топографические снимки и карты. Жалко, что свой талант ему приходится растрачивать на запоминание важных фактов из наспех прочитанных писем, служебных записок и донесений, но всё же он приносит ему большую пользу. Сейчас ему нужно всего лишь медленно прочитать имена стукачей одно за другим, в том порядке, в котором они находятся, и этот список отпечатается в его памяти если не навсегда, то очень надолго. Сейчас он отключает эмоции и просто запоминает расчерченную от руки таблицу, затем складывает бумаги и блокнот в папку, возвращает её на место и закрывает ящик.

Выбраться из раздевалки удаётся незамеченным. Томилов через две ступеньки взлетает на первый этаж; в очередной, третий за этот час, раз проходит мимо дежурки и уже по улице быстрым шагом спешит в роту. Его раздражает так некстати попавшийся под руку Паша Корчагин, который начинает причитать по поводу творящегося беспредела, а под завязку рассказывает старый заезженный анекдот. Других анекдотов Паша просто не знает. Он словно ждёт момента, пока очередной анекдот будет избит до такой степени, что только при упоминании первых строк начнёт вызывать кривую усмешку слушателя. “Ну да, слышал мол…”. Томилов спешит отделаться от назойливого друга, сославшись, что спешит разобраться со своими, что от части является правдой. Добравшись до казармы, он не обращая внимания, на крик дневального “Рота смирно!”, проходит в канцелярию. Сев за стол, он берёт лист бумаги и пытается по памяти восстановить таблицу, увиденную в блокноте Мельмана. Он чертит карандашом четыре вертикальные колонки и заносит данные.

1 рота

Головатских А.

Гастелло

Добровольный помощник

2 рота

Лобанов А.

Лобок

На кукане… Шкура (бумага)

3 рота

Федулов И.

Ваучер

На кукане…пьянка, (бумага)

4 рота

Прокопьев С.

Сопля

Добровольный помощник

–

С первыми тремя колонками понятно, это рота, фамилия и кличка барабанщика. В четвёртой колонке, скорее всего указан мотив. Надпись “добровольный помощник” указывает на то, что стукач согласился работать без особого давления, по собственной воле. А вот надпись “на кукане…” скорее всего гласит о том, что потенциальный стукач был пойман за руку на каком-то грязном деле, как например пьянка. Пометка “Шкура” напротив фамилии Лобанова, скорее всего обозначает , что Мельман поймал его на каком-то нехорошем деле по отношению к сослуживцам. Например тырил в столовой продукты, может шарил по тумбочкам. Об этом можно только догадываться. А вот пометка в скобках “бумага” говорит о том, что пойманный с поличным, написал на себя обличительную бумагу, что сделало его положение абсолютно безвыходным. Во время написания стукача из своей роты рука Томилова дрогнула. Он только сейчас сопоставил фамилию человека со списком, в котором она находится.

“Вот те бабушка и Юрьев день…кто бы мог подумать?” – бурчит он про себя, удивляясь написанному своей рукой.

РО

Никулин В.

Ник

На кукане…Боксёр (бумага)

“Большую рыбку ты у меня на кукан насадил” – Томилов больно прикусывает губы. Пометка “Боксёр” скорее всего, означает, что Мельман поймал Никулина на неуставщине, и здесь бумагой может служить заявление от потерпевшего.

“С тобой я сам разберусь” – Недолго думая, капитан загибает нижний край листа и отрывает ровную полоску с нижней строкой таблицы.

Глава 7. СУДЬБА БАРАБАНЩИКА

5 мая 1994 г.

Чуть подвиливая пухлым тазом, лёгкой танцующей походкой, майор Мельман вышагивает по скрипучему паркету. Большой длинный коридор корпуса мрачен и пустынен. Тишину нарушает только скрип его Мельмана ботинок, и время от времени, голоса преподавателей, раздающиеся из-за дверей аудиторий. Он направляется к аудитории под номером 314, где у него назначена первая встреча. Точнее встреча не назначена, а просто состоится. Назначать встречи, это лишний раз выдавать себя и информатора. Он просто даст ему понять, что встреча необходима, и информатор появится сам, в том месте, где они обычно встречаются.

Молодой, но очень перспективный майор человек здесь новый, но за полгода своей службы в училище успел зарекомендовать себя с хорошей стороны. Его умению располагать к себе людей, вести задушевные разговоры, влюблять в себя собеседника, можно только позавидовать. В умении подбирать ключики к тёмным потаённым дверцам души здесь ему нет равных. Он быстро обрёл нового друга в лице руководства училища Ширдяева, да и серый кординал Манюров явно выказывает ему эмпатию. Хваткий и цепкий как клещ он быстро разобрался с происходящей вокруг ситуацией, и она пришлась ему по душе. Здесь, в стенах училища, он видит для себя непаханый край работы. В этой атмосфере, как нигде больше, он может найти себе наилучшее применение. Результаты его работы не так заметны и проявятся не скоро, но его больше захватывает сам процесс плетения паутины. Так, неспеша с расстановкой, он запускает только первые тоненькие ниточки, пробрасывая их от себя к офицерам, солдатам, персоналу. Пройдёт ещё много времени, пока эти ниточки опутают здесь всё что можно, и тогда уже они начнут превращаться в стальные канаты. Но майор никуда не спешит.

Он приоткрывает дверь с табличкой “314” и просовывает голову в небольшую щель.

Высокая, не по годам статная преподаватель тригонометрии поворачивается к дверям всем телом, держа в руках указку.

– Извините, перепутал… – он растерянно улыбается педагогу, быстро метнув взгляд в аудиторию, и тут же прикрывает дверь. Всё, тот кому надо его заметил. Этот “кто-то” не побежит с друзьями курить, или рассказывать байки на перемене, а останется сидеть в аудитории, куда позднее и зайдёт майор. Обычно для передачи необходимой информации требуется минута. Но здесь будет посложнее и подольше. События, которые сейчас происходят в училище, пробуждают в Мельмане страсть, желание сродни сексуальному возбуждению. В этом деле он видит великий потенциал и открывающиеся возможности.

Он выходит на лестничную площадку и дожидается перемены. Весёлые переливы звонка заставляют распахнуться десятки дверей, и гулкий топот сапог заполняет вакуум огромных проходов и лестничных клеток. Подождав ещё минуту, Мельман выходит с лестницы, и как катер, рассекая волны галдящих курсантов, направляется к аудитории. В пустом кабинете на задней парте сидит тот, кто ему нужен. Курсант Лобанов, он же Лобок, он же Лёшенька, по версии Мельмана держит крупную белобрысую голову двумя руками, уставившись в раскрытую тетрадь.

– Привет Лёшенька! – Мельман улыбается, не обнажая зубов.

Огромный курсант встаёт и вытягивает руки по швам.

– Здравия желаю товарищ майор!

– Да ты садись, Лёшенька, в ногах правды нет, – тёплый материнский тон может заставить любого искать на теле майора кормящую грудь. – У меня к тебе дело. Ты мне скажи, что это у Вас за представления последнее время разыгрываются?

– Не могу знать товарищ майор! – как-то уж очень резко и фамильярно отвечает Лобанов.

– Да брось ты это: “не могу знать”, мы же с тобой не в строю, – Мельман кладёт мягкую ладонь на огромное предплечье курсанта. – Ты ведь у нас не можешь не знать. Ты как раз должен знать всё, Лёшенька. Давай попробуем ещё раз. Скажи мне, кто организует эти беспорядки. Песни эти дибильные, голодовки и так далее…

– Не могу знать товарищ майор! – Лобанов походит на тупого робота из фильма “Гостья из будущего”.

Мельман несколько секунд хранит молчание, пытаясь поймать уворачивающийся взгляд курсанта, а потом начинает говорить снова.

– Лёшенька, давай с тобой договоримся, что эту фразу, “не могу знать”, я слышал от тебя в последний раз. Не нужно злоупотреблять моим терпением, да и времени у нас с тобой в обрез. Я тебя ещё раз спрошу, а ты внимательно послушай мой вопрос, быстро подумай и ответь, кто организует эти беспорядки. Говори всё, что ты знаешь про это.

– Не могу знать то… – Резким ударом ладони об стол Мельман обрывает фразу Лобанова.

Он медленно встаёт, и курсант вынужден вставать вслед за ним.

– Так значит? Ну ладно. – Мельман крутит блестящую пуговицу на кителе курсанта. – Ты меня расстроил, курсант, а этого делать не следовало. – Пуговица отрывается и Мельман кладёт её на стол.

– Ну пока, Лобок, – он произносит кличку Лобанова с унизительной усмешкой и, развернувшись, уверенно идёт к выходу.

***

Кличку Гастелло, Саша Головатских получил при весьма пикантных обстоятельствах. Прошлым летом их рота находилась на учениях в полевом лагере недалеко от города. Ночи выдались холодные, и палатки приходилось подогревать буржуйками. Для этого назначался истопник, задачей которого было подбрасывать в печку угля и поддерживать комфортную температуру в палатке. В ту памятную ночь истопником в палатке взвода был назначен Саша. Он исправно швырял уголь в маленькую топку железным совком, пока все не уснули. Потом интенсивность подбрасывания угля пошла на убыль, так как, страдающий хроническим недосыпом, Саша стал клевать носом и выпадать из реальности. Сеансы внезапного короткого сна со временем стали частыми и затяжными, и Саше иногда приходилось пощипывать себя, чтобы не заснуть до утра.

В исправной работе маленькой чугунной печки с роскошным названием “буржуйка” есть маленькая хитрость. Она греет только тогда, когда в ней поддерживается огонь. Её нужно топить постоянно и непрерывно. Длительный перерыв влечёт за собой полное затухание печи, и, вследствие этого, мгновенное охлаждение помещения. Разжечь затухшую печь довольно проблематично. Именно этот казус и случился с Сашей. Когда открыв глаза после очередного яркого сновидения, он осознал, что в этот раз оно затянулось, было слишком поздно. Заглянув в печку, он увидел мёртвые угли, от которых курился слабый дымок. Пришлось прибегать к экстренному плану. Для этого в тамбуре палатки стоял цинк наполненный солярой. Цинк служил в основном для изначальной растопки печки. Саша на пузе приволок цинк к рабочему месту, и, зачерпнув пустой банкой из под тушёнки вонючей маслянистой жидкости, плеснул ею в печку. Результата не последовало, только дымок от углей стал более активным и окрасился в голубой цвет. Саша повторил манипуляцию, но результата снова не было. Тогда он решил использовать беспроигрышный вариант. Чиркнув спичкой, он стал подносить её к зеву печи, чтобы кинуть туда. В этот самый момент произошёл глухой хлопок, и в глаза Саше брызнул яркий обжигающий свет. Печке, видимо, не пошла вторая порция соляры, и она выплюнула её вместе с пламенем Саше в лицо. Курсанты, кровати которых находились рядом с печкой, были разбужены хлопком и яркой вспышкой, которая, озарив помещение палатки, тут же затухла. Взору внезапно пробужденных курсантов предстала широкая в зелёном ватнике спина Саши, над которой поднималось облако дыма. Потом спина повернулась от печки, и все увидели чёрное, как у негра, лицо с выпученными глазами и обугленной чёлкой и ресницами. Лицо открыло рот и произнесло “Во бля!”. Вместе с ругательством изо рта Саши вывалился клуб дыма. А дальше были сморчки в кулак, перерастающие в хихиканье, а потом взорвавшиеся громким хохотом.

Смех, раздававшийся из палатки разбудил всех вокруг. Ещё долго после этого история ночного взрыва, названная с руки капитана Горчакова, подвигом Гастелло передавалась из уст в уста, а Саша соответственно получил новое прозвище.

Сейчас Саша грустно ковыряет маленьким ножичком глазки в картошке. В наряде по столовой он частый гость, но сегодня он напросился сюда сам. Зачётную работу по тактике ему не осилить. Но есть беда пострашнее тактики. Она пришла вместе с запиской, которую он нашёл на столе, когда убирал посуду после обеда.

Текст записки был следующий:

“Гастелло, мы знаем кому, когда и о чём ты барабанишь. Сегодня твой друг придёт к тебе снова. У тебя есть два варианта. Первый: ты можешь продолжать влачить своё жалкое существование ни кем не уважаемого человека, к тому же стукача. Второй вариант: ты можешь прямо сегодня всё изменить. Для этого тебе нужно только отвечать на все вопросы своего друга “Не могу знать товарищ майор”. Только эти пять слов и больше ничего. Сделаешь так, и Система закроет глаза на всю твою прошлую жизнь и примет тебя в свои объятия”.

Последний час Саша напряжённо думает над текстом этой записки, и, чем больше он думает, тем сильнее начинает волноваться. Непослушные руки то и дело упускают недочищенную картошку, и она с бульканьем падает в огромный бачок, наполненный водой.

Сейчас перед ним стоит серьёзный выбор. Ему придётся кого-то кинуть. На одной чаше весов добрый майор, перед которым Саша однажды распахнул душу, и, уже позднее, поймал себя на том, что никак не может её запахнуть. На другой чаше весов какая то призрачная “Система”, которая как чума появившись, внезапно охватила собою всё училище. Все теперь только и шепчутся об этой таинственной системе. А что это за хрень такая, которую не увидеть и не пощупать, но которая присылает тебе записочки навроде этой. В отличие от этой пресловутой системы, дядя Миша (так в задушевных беседах просил называть его добрый майор) реален и вполне осязаем. Он чуткий и добрый. Иногда он угощает Сашу конфетами, и тот даже не представляет ,как можно огорчить такого человека, а он ведь наверняка огорчится. С другой стороны, откуда этой “Системе” стали известны их с дядей Мишей отношения. Откуда известно, что он придёт именно сегодня, ведь они ни о чём не договаривались. А не является ли сам дядя Миша частью этой системы? Может быть это просто проверка? – Саша поднимает голову от бачка и оглядывается вокруг. Колька Севастьянов, его напарник по наряду высыпает из сетки грязную картошку в бункер истошно орущей картофелечистки. Колька всегда весел и энергичен, у него как-будто шило в жопе, он всегда кому-то подмигивает, шутит. Вот и сейчас он напевает свою любимую песенку:

“И не надо слёз, и не надо слёз голубые глазки оу-оу-оо,

Эту ночь с тобой, эту ночь с тобой проведём как в сказке…”

“Интересно, а он знает?” – Саша смотрит снизу вверх на беспечного Кольку, который вспарывает брюхо очередной сетке с картошкой.

Иногда ему начинает казаться, что он в центре какого-то грандиозного представления, где все кроме него актёры. И такое грандиозное представление, в актах которого ему приходится участвовать раз от разу, не может не управляться кем то большим и важным. Есть какой то невидимый дирижер, который управляет этим оркестром. И этот дирижер сидит на самой вехушке. По некоторым услышанным Сашей версиям, этим дирижёром является сам Ширдяев, а другие версии говорят о том, что системой управляет какой-то большой генерал, находящийся извне и этот самый генерал скоро придёт к власти. Но это только разговоры. Что до них бедному курсанту, которого вот-вот вышвырнут из училища за неуспеваемость, и которого только что изобличили в стукачестве.

Появившийся раньше ожидаемого дядя Миша, обрывает размышления курсанта. Заглянув в помещение картофелечистки, Мельман делает еле уловимый жест ладонью и тут же проскакивает в соседнее с ним помещение посудомойки. Перебирая ватными ногами, Саша заходит в небольшую, душную от испаряемой влаги комнатку с тяжёлой железной дверью. Мельман заботливо прикрывает дверь за ним. Саше кажется, что обычно спокойный и всегда весёлый дядя Миша сегодня на взводе. По его раскрасневшемуся лицу, глубокому дыханию и бегающему взгляду видно, что он куда-то или откуда-то спешит.

– Ну, Сашка, давай, расскеазывай! – Он неестественно улыбается и панибратски хлопает Головатских по плечу. – Давай выкладывай, кто у Вас народ к смуте склоняет. Кто эти песни строевые Вас петь заставил?

У Саши подкашиваются ноги и неприятно урчит в животе, ведь он так и не успел решить, что ему делать. Его так и подмывает начать разговор как обычно, мол, дядя Миша здесь замешана какая-то система. Все эти дурацкие приказы распостраняются с помощью каких то карт и записок, кто их пишет не понятно, но сержанты Якубовский и Бебуришвилли точно в курсе… Но что-то не даёт ему сказать всё это. Ком в сухом горле не даёт выйти наружу словам, и он молчит, выпучив глаза на майора. Нетерпение разволновавшегося Мельмана решает направление хода беседы.

– Вот только давай сейчас не будем в молчанку играть, – лицо Мельмана приобретает выражение человека у которого заболели все зубы разом. – Будешь молчать, заставлю тебя писать докладную. Говори всё, что знаешь. Кто заставлял вас петь эти строевые…

– Не могу знать, товарищ майор… – только по начинающему вытягиваться лицу дяди Миши, Саша понимает, что всё-таки произнёс это вслух, и назад пути нет.

Мельман закладывает руки за спину и начинает качаться с пятки на мысок. Саша невольно смотрит на его зеркально начищенные маленькие ботиночки, и ему кажется, что он видит в каждом из узких носочков маленькое отражение своего лица. Майор хмыкая прочищает горло, словно перед серьёзным выступлением и начинает говорить. Голос его всё же сел и звучит тихо и сипло.

– Товарищ курсант, не позднее завтрашнего утра я жду от Вас подробный письменный отчёт с соображениями по данной ситуации. Если отчёт не будет лежать у меня на столе, можете пенять на себя. – Мельман понимает, что сейчас он явно не на высоте и уже предчувствует, что будет написано в этом отчёте.

– Пшёл на хуй – он резко выбрасывает голову вперёд, как будто хочет ударить курсанта головой. Отпрянув назад, Саша ударяется спиной о стеллаж с тарелками, и скользит вдоль него к выходу. Выскочив из двери, он зачем-то закрывает её и семенит к картофелечистке. Осознав, что дверь он закрыл зря, как будто оставил Мельмана в своём кабинете, он порывается вернуться, но вовремя останавливается. Майор распахивает дверь и направляется по узкому серому коридору в противоположную сторону. Глядя ему вслед, Саша понимает, что может быть и хорошо расстаться с дядей Мишей на такой вот ноте.

***

Утреннее совещание не приносит полковнику добрых вестей. Он сидит, опершись подбородком на согнутую руку, и слушает доклады командиров, которые бьют себя в грудь, что уже близко подошли к разгадке коварного заговора, и даже кое-кого успели наказать, ну это так на всякий случай. Во всех ротах отменены увольнения, отгулы и даже очередные отпуска, но это ничего не даст, и Манюров это знает точно. Все они эти жалкие прихвостни и жополизы, все включая Ширдяева думают, что эта очередная проказа детишек переростков, которая со временем забудется как и все предыдущие. Не тут то было.

Полковник видит чёткую связь между событиями и уже может предсказать, на что направлены все эти действия, где и когда произойдёт следующая атака. Это будет здесь, на параде 9 мая. Он не делится своими страхами даже с Ширдяевым, ведь это всё равно ничего не изменит. Последняя надежда в виде майора Мельмана растаяла, как только Манюров увидел его лицо. Обычно Мельман не брызгает слюной на совещаниях, а просто сидит в своём уголке с торжествующим видом, мол подождите, моё время ещё не настало. Его время, наступает в конце совещания, когда звучит фраза типа: “А Вас, Штирлиц, я попрошу остаться”. Тогда чёрные глаза этого моложавого еврея начинают блестеть, и он садится на своего конька. Но сейчас по жалкому потухшему виду майора, Манюров видит, что тому просто нечего сказать. Он обосрался. Не понятно как, но кампания со стукачами видимо провалилась. Вот уже Ширдяев важно выслушивает доклады о текущих делах, о намеченных учениях, успеваемости в ротах, наведении порядка и прочую рутинную муру. Все заметно оживились, теперь они в своём корыте, они рады что всё забывается. Все они, сидящие за этим столом, хотят чтобы всё поскорее забылось, они хотят как обычно прийти домой, поужинать от пуза как обычно и лечь спать под боком у толстухи жены. Они хотят спокойно спать, а ему то, что делать? Уже двое суток он не может сомкнуть глаз. Ему в отличие от них есть из-за чего лишится сна. Ну ничего, сегодня его лишится и Ширдяев, не одному же ему страдать.

Совещание закончено, офицеры бодренько вскакивают, двигают стулья, гурьбой направляются к выходу. Манюров сидит не меняя позы. Он провожает глазами последнего выходящего и наблюдает за Мельманом, который неуверенными шажками семенит к их с Ширдяевым краю стола. Он садится по правую руку от Ширдяева, испуская тяжёлый вздох человека, которому только что сообщили о неизлечимой болезни.

– Ну что расскажешь, Миша? Есть у тебя новости? – посмотрев в глаза Мельману, Ширдяев понимает, что если у того и есть новости, то они неважные.

– Кто-то предупредил и запугал всех моих людей. – голос Мельмана срывается и он вынужден кряхтя прочищать горло. – Мне кажется…тут крыса какая то завелась.

– Ты это о чем, майор? На нас намекаешь? Твой список только я и вот товарищ генерал видели. – Лицо Манюрова наливается краской. – Если ты этим списком где-то в другом месте трясёшь, это уже твои проблемы.

– В том то и дело, что нигде. Я его как зеницу ока берёг, это же… столько работы. А теперь всё коту под хвост.

– Меня не интересует, майор, сколько ты проделал работы, я просто вижу, что ты её не сделал как надо. Ты, майор обосрался, а списком своим можешь жопу подтереть. – Звук голоса полковника нарастает с каждым словом, так что на последней фразе превращается в крик.