Текст книги "Таверна на прокачку 5 (СИ)"

Автор книги: Олег Ковальчук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Ещё две недели назад я пугливо жался у рабочего стола в полусгоревшей таверне и слушал чужие рассказы о былых подвигах, раскрыв рот, удивляясь одной только аутентичности происходящего.

А теперь я сидел за этим столом, и был частью этих историй. И мне самому было что рассказать: про Змея, про крысоволка, про броненосов, и люди слушали. В том числе те, кто недавно на полном серьёзе обсуждал, не спалить ли нашу таверну. Теперь они смотрели на меня другими глазами.

Прекрасный день. Длинный, как год, страшный местами до икоты, и всё-таки прекрасный. Даже баронет Джозеф не сумел его испортить.

Хвала Владиславу, что появился, наелся и помог разрешить назревавший конфликт.

Интерлюдия 5

У Петра было тихо, темно и пахло чем-то прокисшим.

Пахло, если разобраться, много чем: старым жиром, сырой золой, мышами под полом и затхлостью.

Редкие лампы коптили, по углам залегли тени. За весь вечер в таверну не заглянул никто из старых знакомцев, вся деревня гуляла нынче у Николая. Пётр старался не думать об этом, но гул чужого веселья долетал даже сюда, через полдеревни, и каждый взрыв далёкого смеха злил.

Зато у него остановился важный гость со свитой. Целый барон.

Барон Джозеф восседал за лучшим столом (за единственным, который не шатался) и заливался дешёвой сивухой.

– Вот у тебя я понимаю кухня, и готовишь ты как надо, – хмыкнул Джозеф.

На столе остывала тарелка щей, подёрнутых сизой жирной плёнкой. Но к еде он так и не притронулся. Зато кувшины сменялись исправно, и с каждым кувшином барона развозило всё больше.

– Спасибо, стараемся для вас, – раболепно поклонился Пётр.

– Не-ет, Пётр… – Джозеф погрозил пальцем куда-то в пространство между лампой и потолком. – Вот у тебя всё как надо. У тебя по-ни-ма-ние. Уважение. А там… – он махнул рукой в сторону невидимой отсюда таверны Николая и едва не уронил кувшин; Пётр поймал его на лету. – Там дрянь и помои! Хамьё сплошное!

– Истинно так, ваша милость, истинно так…

– Нет, ты послушай! – баронета несло. Обида, копившаяся весь день, требовала выхода, а слушатель попался идеальный: поддакивающий и наливающий. – Я к ним со всей душой! Я, можно сказать, честь им оказал! Целый барон в их сарай пришёл! А они? Мечи на стол мечут! Смерды! Сотник он, видите ли… десятник… Да я таких десятников!.. – он стукнул кулаком, и щи плеснули через край. – А толстяк этот? Ты видал толстяка? Расселся, туша, и мне… Мне! Указывает, где сесть и что есть! Ты, говорит, поешь и будь благодарен! Я⁈ Благодарен⁈ Да мой род…

Он задохнулся, побагровел и потушил возмущение половиной кружки.

– И ведь главное, за что?.. – продолжил он, размазав рукавом влагу по подбородку. – Я ж по закону всё. По праву! Земли спорные? Спорные. Стена выросла? Выросла. Пошлину собирать кому-то надо? Надо! А они… Все против меня. Всю жизнь так. Отец с дорогими братцами ждут не дождутся, когда… – он осёкся, мутно глянул на Петра и погрозил ему пальцем: – Ты не слушай, наливай.

– Наливаю, ваша милость, наливаю…

– Во-от. Ты – хороший мужик, Пётр. Правильный. И готовка у тебя… – барон покосился на нетронутые щи и не моргнул глазом, – … что надо готовка. Не то что у них там. У них там эта… шаурма. Котлетни ихние. Гадость! – он рыгнул и мечтательно причмокнул. – Сочная, зараза… но гадость.

Пётр кланялся, поддакивал, подливал – и ненавидел себя за каждый поклон. Где-то на дне души скреблось противное, мелкое: вот до чего дожил. Единственный посетитель за вечер и тот жрёт в долг, поносит соседей и лапает взглядом всё, что движется. Но выбирать не приходилось. Барон – это барон. Может статься, это будущий хозяин здешних мест. С будущими хозяевами надо дружить. Так он себе говорил и наливал. После второго кувшина сидра Джозеф начал поглядывать на Дарью, жену Петра, хлопотавшую у печи. Поглядел так, поглядел эдак, прищурился, наклонив голову набок, точно оценщик над сомнительной лошадью. Женщина под этим взглядом ссутулилась, загремела ухватом и бочком-бочком утекла в сени.

Увы, даже изрядная доза веселительного не прибавила ей в баронских глазах ни красоты, ни молодости. Джозеф разочарованно вздохнул и обвёл мутным взором пустой зал. Скука, темень, тараканы вон по стене маршируют. И это вечер барона? Это его свита для развлечений?

Нет, так дело не пойдёт. День был мерзкий, значит, вечер обязан подарить что-то приятное.

– Эх… – он упёрся ладонями в стол и грузно поднялся, качнув столешницу. – Пойду прогуляюсь.

– Может, ещё кувшинчик?.. – с надеждой сунулся Пётр.

– Потом. – Джозеф одёрнул камзол, приосанился, насколько позволял живот, и величественно направил стопы к выходу, лишь дважды зацепив плечом косяк. – Пройдусь. Осмотрю, так сказать, свои будущие владения.

Пётр угодливо распахнул перед ним дверь, поклонился в спину. И только когда баронская фигура растворилась в синих сумерках, позволил себе разогнуться, выдохнуть и вытереть ладони о фартук.

Потом поглядел на стол, на нетронутые щи, на пустые кувшины, на брошенный посреди этого разгрома одинокий медяк, – и устало опустился на лавку.

Издалека, от таверны Николая, снова донёсся смех.

В этот момент, дверь снова распахнулась, и н пороге возник Виктор.

– Ну здравствуй…

* * *

Мариса сидела на брёвнах за домом и уже не плакала.

Проплакалась ещё днём. Тогда она рыдала долго, взахлёб, уткнувшись лицом в подол, от огромной, вселенской жалости к себе. Ведь она такое пережила! Она висела над оврагом и чуть не сорвалась! По ней собака когтями скребла, вот следы на башмаке! Она лишь чудом жива осталась!

А им хоть бы что.

Никто не прибежал, никто не спросил, как она. Дядя, узнав о случившемся, только рявкнул, чтоб не смела больше к оврагу соваться. И всё, и пошёл по своим старостинским делам. Девчонки шушукались за спиной и умолкали, когда она подходила. А эти двое…

Этих двоих она сегодня видела дважды, живёхоньких и целёхоньких.

Ефим шагал по улице. Стёпка с перевязанной рукой шёл рядом. Ходят по своим делам, болтают, морды довольные. Её не караулят у забора, как раньше. Не вздыхают, не таскаются следом, наперебой предлагая то яблоко, то помощь. Будто и не было ничего.

Будто её вовсе не было.

К вечеру обида высохла, спеклась и превратилась в привычную желчь. Так было проще и привычнее.

Мальчишки в очередной раз показались в конце улочки, увлечённо о чём-то болтающие, до неё долетело только «Макс» да «возьмёт или не возьмёт». От этого имени всё внутри дёрнулось с особенно злобой. Мариса не выдержала. Спрыгнула с брёвен, наскоро вытерла ладонями щёки и встала у них на пути, уперев руки в бока. Задрала подбородок, подняла брови. Как обычно, как всегда работало.

– И что это вы тут ходите?

Голос вышел почти как надо: звонкий, ехидный, с прежней хозяйской ленцой. Почти.

Ефим поднял на неё глаза. Секунду спокойно смотрел. И от этого ей вдруг стало холодно в груди.

– Привет, Мариса, – ровно сказал он и прошёл мимо. Даже не притормозив.

Она задохнулась, как от ушата холожной воды.

– Эй! – она крутанулась следом. – А вы чего делаете-то? Куда идёте?

– Мы заняты, – бросил Стёпка через плечо.

А потом они ушли. А она стояла посреди дороги и не понимала как себя вести.

– Ну и пожалуйста! – крикнула Мариса вслед, и голос позорно сорвался на писк. – Ну и идите! Больно надо!

Парни даже внимания не обратили. Свернули за плетень и пропали.

Она зло развернулась и быстро зашагала в другую сторону, не разбирая дороги, пиная подвернувшиеся камешки так, что отбила пальцы. В глазах щипало, а в горле стоял ком, и от этого злость только раскалялась. Дураки. Предатели, неблагодарные. Она же их предупредила про собак! Она же кричала им! Если б не она, их бы вообще… А они: «мы заняты»! К Максу они собрались! К этому приблуде! Все с ума посходили со своим Максом!

Ну и пусть. Ну и подавитесь. Она им ещё покажет, она им всем ещё пока…

– Какая красавица.

Мариса вздрогнула и вскинула голову.

Она и не заметила, как забрела в узкий и глухой проулок заросший лопухом. Сумерки здесь стояли уже совсем синие, почти ночные. И поперёк проулка, привалившись плечом к плетню, стоял мужчина в добротной одежде.

От мужчины за три шага разило сивухой. Маленькие глазки блестели.

– Гуляешь, красавица? А чего одна? – он оттолкнулся от плетня и качнулся ближе. Двигался он с ватной медлительной, что выдавало наличие большой дозы алкоголя в крови. – Вечер-то какой… располагающий.

Первым Марисиным чувством был даже не страх, а досада. Только этого не хватало. Пьяный боров посреди дороги. Она привычно вздёрнула подбородок и попыталась обойти его по дуге, сквозь лопухи:

– Отстань, старпёр! Не приставай! А то дяде пожалуюсь, а он у меня староста! Он тебя знаешь как выпорет!

Сработать должно было безотказно. На деревенских мужиков действовало всегда: произносишь имя дяди и любой пятился, ворча. Отработано годами.

Но мужчина не попятился.

Он засмеялся. Негромко, сыто, с бульканьем. И от этого смеха у Марисы впервые ёкнуло где-то под ложечкой.

– Ишь, зубастая… – он неторопливо, всем корпусом сместился влево перекрывая ей путь. Для пьяного вышло слишком ловко. – Староста, говоришь? Выпорет, говоришь… – Он поцокал языком. – А ты не боишься, девочка, так разговаривать с незнакомцами?

– Чего мне бояться? – Мариса вложила в голос весь запас дерзости, но он предательски истончался. Она отступила на полшага. – Я вообще-то дома. Тут всё моё и все свои! Мне крикнуть и вся улица сбежится!

– До-о-ома… – мужчина покатал слово во рту, как леденец, смакуя. Улыбка его расползлась шире, и Мариса с ужасом поняла, что он не испугался вовсе. Будто всё идёт именно так, как ему нравится. Что её дерзость его не злит, а веселит. – Запомни на будущее, милая моя, – он наклонился ближе, обдав её перегаром, и голос упал до вкрадчивого полушёпота: – даже у себя дома… стоит опасаться незнакомцев.

И вот тут страх пришёл по-настоящему.

Он не шёл в сравнение со страхом перед зверьми, что могли покусать, или даже загрызть. Это был совсем другой страх, перед взрослыми, представляющими серьёзную опасность. Это был тот самый страшный человек, которым Марису пугали, когда она, будучи маленькой, бывало излишне шалила.

Мариса вдруг разом, кожей, всем нутром поняла три вещи.

Улочка пуста. Что уже почти ночь. И на самом деле, она не была уверена, что кто-то прибежит ей помогать.

Она отступила ещё на шаг. Оглянулась, прикинуть, куда бежать.

И упёрлась взглядом в кожаный нагрудник.

Позади, шагах в пяти, стоял воин. Он стоял расслабленно, сложив руки на поясе, и скучающе смотрел на неё сверху вниз. Она не слышала, как он подошёл.

Сердце ухнуло и заколотилось где-то в горле.

Второй воин неспешно выдвинулся из проулка слева. Третий появился справа, от лопухов, лениво, вразвалочку, на ходу что-то дожёвывая.

«Мамочка», – подумала Мариса совсем по-детски.

И открыла рот, чтобы закричать, но один из воинов вдруг оказался рядом м зажал ей рот.

– Зачем людей беспокоить? Ты не кричи. Лучше радуйся. С тобой такой важный человек говорит.

* * *

Зеон вернулся в лагерь затемно, хромой и злой.

Герон встретил его у крайнего костра, глянул на почерневшую от крови штанину, на пустые руки, открыл было рот…

– Не сейчас, – отрезал Зеон.

– Но жертва… ты говорил, нужен практик для…

– Я сказал, не сейчас.

Герон заткнулся. За долгие годы он выучил этот тон: ещё слово, и следующей жертвой станет спрашивающий.

Зеон прошёл к центральному костру, тяжело опустился на поваленный ствол и вытянул раненую ногу. Бедро дёргало тупой болью, укус проклятого пса не прошёл даром. Лунная тварь, её отметины так просто не сходят и заживать будут долго.

Ладно, отшельник ушёл, значит, обойдёмся дугой жертвой. Посланник прав в одном: пора начинать думать головой.

Практика высокого ранга под рукой нет, зато есть три десятка глоток, жрущих его припасы. И среди них наверняка найдётся то, что нужно.

– Эй! – Зеон возвысил голос, и гомон у костров стих. – Кто тут самый сильный из новеньких?

Секунду висела тишина. Потом от костров поднялись сразу несколько человек: здоровенный детина со шрамом через бровь, бывший наёмник с перебитым носом, ещё двое-трое парней.

– Я сильнейший, вожак!

– Куда тебе, я в кулачных боях…

– А ну показали, на что способны, – Зеон лениво махнул рукой. – Давайте, сразитесь меж собой.

Мужики лишь переглянулись и тут же двинулись друг к другу. Секунды не прошло, а они уже сцепились, к восторгу остальных.

Лагерь заорал, заулюлюкал, кто-то принялся делать ставки. Возня вышла короткой: детина со шрамом уложил наёмника подсечкой, второго претендента просто сгрёб и швырнул через бедро, третий предпочёл поднять руки сам.

– Видал, вожак? – детина повернулся к Зеону, тяжело дыша и скалясь. – Кто ещё сомневается, что я…

Зеон встал, затем прыгнул вперд и оказался вплотную к силачу. Зеон вдруг схватил его за горло одной рукой и поднял.

Здоровенный детина, который был на голову выше, захрипел, засучил ногами в локте от земли, вцепился обеими ручищами в держащую его кисть. С тем же успехом он мог бы разгибать корни столетнего дуба.

Лагерь умолк, звуки как отрезало.

– Хотите такой же силы? – негромко спросил Зеон, обводя взглядом застывшие у костров лица. В его зрачках плясали голубые искры. – Хотите стать подобными мне?

В тишине был слышен только хрип из-под его пальцев.

– Тогда подходите ближе.

Никто не двинулся. Зеон усмехнулся и подтащил хрипящего детину к плоскому валуну, на котором бледный как полотно Герон уже расставлял вещи: широкую медную чашу, нож с тёмным лезвием, пучки трав.

– Победителям всегда достаётся самое лучшее, вот и ты первый удостоился узреть мою силу, – почти ласково сказал Зеон. – Гордись.

И вонзил нож ему в грудь.

По лагерю прокатился общий вздох. Кто-то вскочил. Кто-то попятился. Один рванулся было к лошадям – и замер, наткнувшись на взгляд Зеона, как на копьё.

Зеон невозмутимо держал обмякающее тело над чашей. Тёмная струя била о медь, и в такт ей вокруг валуна начали проступать символы. Они разгорались в утоптанной земле сами собой, складываясь в кольцо, от которого у смотревших слезились глаза. Воздух над поляной сгустился и загудел, как перед грозой.

Когда чаша наполнилась, Зеон отбросил тело в сторону. Полоснул тёмным ножом по собственной ладони и добавил в чашу своей крови. Символы вспыхнули ярче. Содержимое чаши пошло медленными кругами – само, без ложки и ветра, – и от него повалил пар, хотя ничто его не грело.

– Подходите, – повторил Зеон. – По одному и пейте. Тогда и вы станете сильными. А если боитесь, то умрёте.

И они пошли.

Сначала, самые отчаянные, в которых жадность пересилила ужас. Потом те, кто понял, что отказавшихся ждёт участь силача. Потом все остальные, потому что стоять в стороне стало страшнее, чем пить.

Один за другим они прикладывались к чаше – и отходили, шатаясь. Кого-то рвало. Кто-то падал на четвереньки и выл. Кто-то застывал столбом, глядя в никуда стремительно чернеющими глазами. А потом судороги отпускали – и люди поднимались.

Уже не совсем люди.

Глаза их светились, а на лицах стало появляться звериное выражение. Спины и плечи распрямились.

Недавнее отребье, стало выглядеть совсем иначе.

Луна поднялась над деревьями, и три десятка лиц разом повернулись к ней, как подсолнухи к солнцу.

Герон смотрел на это из-за валуна и старался дышать через раз.

Зеон вышел в центр кольца багровых символов. Оглядел своё воинство и впервые за этот поганый день улыбнулся.

– А теперь, в бой, мои псы.

Он вскинул руку в сторону, где за лесом, теплились огоньки ничего не подозревающей деревни.

– Вас ждёт Дубовый Яр, беззащитный, сонный и сладкий. Ступайте и покажите его жителям, что ночью может быть жарче чем днём.

Тридцать глоток ответили ему рёвом, а затем бесшумно двинулись в указанную сторону.

Эта ночь будет жаркой.

Глава 12
Неудачники

В таверне Петра прибавилось на одного посетителя и убавилось на два кувшина.

Виктор пришёл затемно, сел напротив хозяина, молча выложил монету. Пётр так же молча принёс сивухи. Слова понадобились им только после третьей кружки.

– Житья совсем не стало, – сказал наконец Пётр.

– Не стало, – согласился Виктор.

На этом фундаменте разговор и выстроился.

– Ты пойми, – Пётр наклонился через стол, дыша перегаром и обидой, – у меня же дело было! Крепко стояло! Постоялый двор, проезжие, медяшка к медяшке… И тут на тебе. Приехали, обосновались. Шаурма ихняя, котлетни… Вся деревня там! Ты сегодня видал? А у меня за вечер один барон, да и тот в долг!

– А у меня, думаешь, слаще? – Виктор мрачно уставился в кружку. – У меня таверна была на весь тракт известная. Люди с двух баронств заезжали. Семья была, уважение. Я Самсона в честном бою положил, слыхал про это? Во-от… А теперь что? От таверна одни стены остались. К Варваре все ходят. Жена от горя высохла, сына… – голос его сел. – Сына охотники увели. Где он, неведомо.

Виктор грохнул кружкой о стол.

– И знаешь, с чего всё началось? С Макса. Как этот приблуда у меня завёлся, так всё наперекосяк и пошло. Мария верно говорит: ведьмино отродье, оно счастья не приносит. Мне жизнь порушил и укатил. Теперь, гляди-ка, живёт здесь припеваючи! Полный зал, панда у него, толстосумы вокруг хороводы водят!

– Во-во! – подхватил Пётр с готовностью человека, нашедшего наконец виноватого. – И мне всю торговлю порушил! Он же с Николаем заодно, одна шайка! Ты глянь, как складно выходит: тебе жизнь поломали в Дубовом яру, пришли сюда и мне поломали.

– Разрушители, – веско произнёс Виктор.

– Разрушители жизней! – Пётр воздел палец.

Выпили за меткость формулировки, потом за старые добрые времена, потом за то, чтоб им всем там икалось.

Со стороны поглядеть, сидели два немолодых мужика в пустой тёмной таверне, среди мышиного шороха и копоти, и старательно, кувшин за кувшином, убеждали друг друга, что во всех их бедах виноват кто угодно, кроме них самих. И чем больше пили, тем стройнее выходила картина мира, тем слаще была общая обида и тем меньше хотелось вспоминать, как оно было на самом деле.

Идиллию разрушила Дарья, жена Петра.

Она влетела в зал, простоволосая, с трясущимися губами, прижимая к груди недочищенный горшок, и с порога зачастила:

– Пётр! Пётр, там у барона… плач какой-то женский, девичий даже. Я бельё снимала, слышу… Я подойти хотела, глянуть, а там воин! Отшвырнул меня, ирод, вон, руку глянь! И говорит: ещё сунешься – отхватишь, и смотри у меня, не вякай!..

Пётр даже не привстал.

– И чего ты полезла? – он досадливо поморщился. – Тебе что, больше всех надо? Большие господа гуляют, им самим виднее, кто у них там плачет и почему. Наше дело – вовремя алкоголь поставлять, да кормить. Иди… горшки домывай.

Жена смотрела на него с недоумением. Глаза ее погасли, привычно скрывая накипевшие чувства. Она повернулась к выходу.

И тут заскрипела лавка, отодвинутая Виктором.

В Викторе вспыхнуло нечто, что, казалось, давно истёрлось под гнётом суровой жизни. Он в первую очередь был воином.

Хмель не ушёл, он по-прежнему качал пол под ногами, но это лишь детали. А поверх хмеля проступало кое-что, что было важнее обид, сожалений и чувства общего упадка. То, что не пропьёшь даже за десяток лет беспробудного пьянства.

То, что не сгорело вместе с таверной, не ушло с сыном, не съёжилось под жалостливыми взглядами соседей.

Там, у барона, плакала девчонка. А воины никого не подпускали.

Всё остальное разом стало мелким и далёким, как осадок на дне кружки.

– Кто там может плакать? – глухо спросил Виктор, ни к кому не обращаясь. – Пойдём разберёмся.

– Виктор! – Пётр вцепился ему в рукав. – Ты сдурел? Сядь, это ж барон! У него воины! Тебе что, больше всех…

Виктор легко высвободил руку.

– Не больше всех, – сказал он, – но и пройти мимо нельзя.

И пошёл к двери. Шатнулся на пороге, приложился плечом о косяк, выправился и ступил в тёмный коридор.

Пётр остался сидеть. Хотел крикнуть вслед, но промолчал. Налил себе ещё, расплескав половину, и забормотал под нос, мол он-то тут при чём, он человек маленький, у него семья, ему завтра барона завтраком кормить…

* * *

Тонкий и придушенный плач Виктор услышал издали. И мужские голоса, ленивые, с гаденьким смешком.

В полумраке проступили силуэты: двое воинов. Широкие спины, кожаные доспехи. Стоят у запертой двери, привалившись к стенам и обсуждают что-то. А из-за двери слышится плач, и чей-то издевательский смешок.

– Не лезь, – бросил один из воинов, даже не оборачиваясь, – иди куда шёл, мужик. Не твоего ума.

– Не подходи, – лениво поддержал второй. – Тут господин гуляет.

Что-то знакомое почудилось Виктору в этой ленивой наглости. Кровь толкнулась в виски горячей волной, смывая остатки хмельной мути.

– Да я вас всех здесь и положу.

И пошёл вперёд.

Первый воин всё так же лениво шагнул наперерез и напоролся на удар. Вспыхнувший огнём кулак Виктора врезался ему в скулу. Воина с грохотом впечатало в стену. Он тут же сложился как мешок картошки.

– Э!.. – другой воин не смог договорить: второй кулак впечатался ему под рёбра, согнул пополам, а колено довершило связку.

В коридоре разом стало тесно и громко. Кто-то зарычал, кто-то застонал, а из соседних дверей появились еще трое. Дальше будет веселее.

А драка пошла всерьёз.

Третий воин не полез под кулаки, а нырнул в ноги, подсёк. Виктор опомниться не успел, как пол ударил в спину, вышибая дух. Сверху тут же навалились. Виктор взревел, сгрёб кого-то за шею, начал душить, молотя свободным кулаком куда попало; светящиеся костяшки с шипением встречали то кожу доспеха, то живую плоть. Кто-то вцепился Виктору в волосы, он мотнул головой и неглядя, врезал пяткой, попал в голень и, судя по вою, попал хорошо.

Воины у барона оказались не самые сильные. Был бы Виктор трезв, он бы, пожалуй, и положил их. По одиночке ни один из этих наёмных псов ему в подмётки не годился, и воины это быстро поняли. Но их было много, а Виктор был пьян, слеп от ярости и совершал ошибки, за которые в молодости сам бил по рукам новобранцев. Открывался, бил со всей дури туда, где уже никого не было, забывал защищать спину.

Когда он попытался подняться, один из воинов набросился со спины. Крепкий локоть захлестнул горло, второй повис на правой руке, третий на левой, четвёртый тот, которому досталось первому, страшный, с заплывающим глазом налетел, принялся жестоко и расчётливо бить в корпус.

Мир Виктора сузился до багровых вспышек и ударов.

Сквозь звон в ушах донеслось шарканье и сытое сопение:

– Да что вы… ик… шумите? – барон Джозеф показался в проёме, покачиваясь и щурясь в темноту. – У меня тут такая красотка, а я свои мысли не слышу… ик… что у вас тут за крик и гам…

– Вот, ваша милость. – Воин с заплывшим глазом сплюнул красным. – Человек тут. Помешать вам хотел.

Джозеф приблизил мутное лицо. Оглядел придушенного Виктора без всякого интереса:

– Помешать? Мне? – он икнул и махнул перстнями. – Так наподдайте ему. Только… не здесь. Не мешайте.

И побрёл обратно, захлопнув дверь. Из-за двери можно было расслышать, как он бормотал, что в этой дыре ни выпить, ни погулять, да еще и сплошное хамьё.

Виктора поволокли во двор.

Он не сдался и там. Уловил миг, когда хватка чуть ослабла, рванулся, сбил одного подсечкой, второму въехал локтем снизу вверх, разбив губы в кашу. Выдержал пинок в рёбра, задохнулся, но поймал бьющую ногу под колено, крутанул, повалил противника и тут же упал сверху. Принялся молотить, вкладываясь в каждый удар…

«Знал бы я, старый дурак, что меч нельзя оставлять ни на день, ни на час», – ворочались в голове тяжёлые мысли.

Воин без меча и без трезвой головы, это просто немолодой мужик против четверых наёмников.

Его сдёрнули с упавшего и стали бить сапогами уже толпой, вымещая гнев и злобу.

Он ещё какое-то время закрывался, а потом, после удачного удара сапогом в висок, перестал.

– Слышь… может, хватит? – донеслось сверху. – Убьём ведь.

– По хрен! – второй голос шепелявил и булькал. – Он мне жуб сломал! Жуб!

– А мне глаз подбил… Если сдохнет, я плакать не стану.

Но человека в отключке бить не интересно. Только ноги отбивать. Вялые пинки продолжались еще минут пять, но вскоре воинам надоело.

Пётр, выбравшись-таки во двор, топтался у угла, в тени. Один раз он набрался духу и вякнул что-то вроде «мужики, может, не надо бы…»

– Забейся в угол, молчи и на глаза не показывайся. А то будешь следующим.

Пётр зажался. А потом ушёл в свою тёмную таверну, забился за стойку и стал торопливо напиваться дальше, чтобы поскорее перестать слышать глухие удары со двора.

Когда воины закончили, Виктор остался лежать на утоптанной земле: избитый до потери сознания, лицом в остывающую пыль.

До утра он не пошевелился.

* * *

Калаган резко проснулся, будто его окатили ледяной водой.

Мгновение он лежал в темноте, слепо глядя в потолок и слушая бешеный стук собственного сердца. Потом понял, что его разбудило, и сел рывком, сбросив одеяло.

Очень мощное, и очень грязное возмущение энергии прокатилось по округе, и ударило по его отточенному чутью. Где-то недалеко проводили тёмный ритуал. Ритуал жертвенный и кровавый, из самых мерзких. И не где-то за тридевять земель, а прямо под боком!

Да что в этой деревне творится⁈

– Подъё-ём! – Калаган вылетел в коридор, на ходу натягивая одеяние, и заколотил в двери бойцов. На этот раз не забавы ради, а всерьёз. – Подъём, гвардия, к оружию! Живо, живо!

Дом наполнился грохотом, руганью и звоном железа. Из комнат вываливались полуодетые гвардейцы: кто в нагруднике на голое тело, кто с мечом и в одном сапоге.

– Что стряслось?

– Что за пожар?

– Ночь на дворе! – купец Володимир высунулся из своей комнаты, кутаясь в плащ, лицо у него было мятое и несчастное. – Какие «подъёмы» среди ночи, побойтесь Солнца!..

– Вот именно – ночь! – рявкнул Калаган, и от его голоса купца сдуло обратно за дверь. – Самое время для тёмных сил! Рядом с деревней только что провели жертвенный обряд. Я его хребтом почуял! По горячим следам надо брать, пока след не остыл! Пошевеливайтесь!

Айвен бесшумно возник рядом, уже одетый, застёгнутый на все пуговицы, будто и не ложился.

– Направление? – только и спросил он.

Калаган задумался, завертел головой.

– На юго-западе. Судя по всему, за опушкой, в лесу, – Калаган на миг прикрыл глаза, ловя послевкусие чужой волшбы, и его передёрнуло. – Там много крови. И что-то ещё… не пойму… Но оно расходится в стороны и движется…

– Движется? Куда? – вновь подал голос купец из-за приоткрытой двери.

Калаган открыл глаза и поглядел на него:

– Сюда, к нам.

Они за пару минут успели выйти за околицу: десяток гвардейцев, инквизитор и советник. Построились у прикрытых на ночь ворот. Взбудораженная Мария, разбуженная топотом, прильнула к окошку…

А потом с ночного поля на них накатила волна.

Сперва показалось, что это люди. Три десятка бегущих через луг от леса в лунном свете. Но люди так не бегают. Они не стелятся над травой длинными, текучими скачками, не забирают вбок всей стаей, как косяк рыбы, не движутся так бесшумно. А когда первые приблизились и лунный свет упал на лица, стало видно глаза.

Красные, горящие тревожным огнём, тридцать пар углей в темноте.

– К бою! – гаркнул старший гвардеец. Он побледнел, но не растерял духа.

И ночь взорвалась.

Изменённые накрыли таверну волной, но тут же разбились о строй незнамо откуда взявшихся на их пути гвардейцев.

Первого гвардейца снесло с ног вместе со щитом – тварь, бывшая когда-то человеком, рвала окованное дерево голыми пальцами и выла. Второй успел выставить копьё – изменённый насадился на него с разбега, по самую поперечину, и продолжал тянуться к горлу копейщика, клацая зубами, пока меч соседа не снял ему голову.

Твари уклонялись от выпадов, перехватывали руки, но двигались при этом со звериной, ломаной ловкостью, нечеловеческой скоростью, и боли не чувствовали вовсе. Отрубленные кисти их не останавливали. Меч в животе тоже. Останавливала только смерть, да и та не с первого раза.

Гвардия Грегора держалась, сказывалась выучка, строй, годы муштры. В первые же минуты, на неожиданности и злости, четверо изменённых легли под мечи. Но и двое гвардейцев уже осели наземь: один зажимал разодранную от плеча до локтя руку, второго оттаскивали за строй с прокушенным горлом.

Строй пятился к плетням, укорачивался, огрызался и таял.

Трое изменённых, почуяв слабину на левом фланге, проскользнули мимо стелющимися скачками, вдоль плетней, к крайним дворам. Туда, где в окнах заметались огни и принялись голосить бабы.

И там их встретили.

Фабий выскочил из ворот своего двора, когда первая тварь уже перемахивала соседский плетень. Староста был в исподней рубахе, в наспех натянутых сапогах, но в руках его лежал старый кузнечный молот.

– Куда⁈ – рявкнул он, шагнул наперерез и мощным ударом снёс врагу голову с плеч.

За его спиной хлопнула дверь, и во двор, задыхаясь, вывалился Назар с рогатиной.

– Фабий! Сейчас мы их!.. – прорычал старик и тут же закашлялся.

– Нет, Назар, ты своё уже отвоевал. Тебе восстанавливаться надо. Я сам.

– Да ты ж, дурень, староста, тебе ли…

– Вот именно, – Фабий перехватил молот двумя руками, и голос его вдруг стал твёрдым. – Не дело мне в стороне отсиживаться.

Фабий пошёл на следующую тварь.

Первый удар он помнил, а потом всё смешалось. Молот, описав дугу, встретил бросившееся на него тело с хрустом ломаемых костей. Тварь отлетела, забилась. Вторая прыгнула сбоку. Фабий принял её на замах, покатился по земле вместе с ней, воняющей гарью и гнилью. Оказался сверху и принялся бить в лицо врага рукоятью, торцом, кулаком, пока красные угли перед его лицом не потухли.

Фабий устало отодвинулся от поверженного и принялся оглядываться в поисках нового противника.

Староста с удивлением обнаружил, что горячка боя не спасает его от тяжёлых мыслей. Даже сейчас, будучи на расстоянии взмаха молота от смерти, Фабий думал о Варваре.

Сестра кричала с самого утра. С того часа, как инквизитор дожёг гримуар и провёл свой ритуал. Варвара не переставая орала, на одной ноте, страшно и бессмысленно, билась в руках воинов, кусалась и даже на него не реагировала.

Потом подуспокоилась, но не перестала подвывать.

Варвару держали привязанной к кровати в её доме. С ней сидела Марта, она единственная смогла выдержать этот вой. Фабий просидел под её дверью до обеда, слушая крики, и ничего не мог сделать. Да и всю ночь не сомкнул глаз, так и глядел в потолок, слыша её охрипший голос. Хотя на самом деле, до его дома шум не доносился.

Когда деревню поднял гул боя, он с облегчением схватился за молот.

Где-то на самом дне души, под страхом и злостью, шевельнулась гадкая мысль: а может… может, ей лучше было бы умереть? На костре, разом. Чем вот так кричать.

Он ненавидел себя за эту мысль. И, может, потому поднялся на ноги и побежал навстречу следующей твари.