Текст книги "Таверна на прокачку 5 (СИ)"

Автор книги: Олег Ковальчук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Третий изменённый до Фабия не добрался, на него, презрев запрет, всё-таки насел Назар с рогатиной, пригвоздил к плетню и держал, ругаясь чёрными словами, пока подоспевший гвардеец не снёс твари голову.

– Кому сказано было: сиди! – прохрипел Фабий, поднимаясь с колен.

– А кому сказано было не геройствовать? – огрызнулся старик, хоть его голос и был слабым.

Препираться дальше им не дал яркий солнечный свет.

– Это что же, уже рассвет?

– Да не должен…

Калаган выступил вперёд, прямо навстречу врагу.

Он вышел перед строем: один, без щита, в белом одеянии, что светилось в лунной тьме. Губы его шевелились, роняя слова древнего заговора, которые звучали будто треск углей.

Свет родился прямо из груди инквизитора, из его ладоней и запрокинутого лица. Он разлился вширь тёплой, густой волной. Ночь отпрянула. Трава вспыхнула росой. Тени изменённых метнулись по земле, длинные и корчащиеся.

А сами изменённые закричали.

Впервые за весь бой они издали звук, но лучше бы молчали. Свет обжигал их. Там, куда падало сияние, их плоть шла волдырями, плыла, как воск у огня, дымилась серым. Красные глаза лопались искрами. Твари шарахнулись от света, налезая друг на друга и покатились назад к лесу, скуля и плавясь на бегу.

– За ними! – голос Калагана громыхнул над полем. Это был голос той самой инквизиции, чьим именем пугали детей баронства. – Не дать им уйти! Никого не оставлять в живых, ВСЕХ ПЕРЕБИТЬ!

Он несколько раз хлопнул в ладоши, отбивая ритм. По клинкам гвардейцев побежал белый огонь. Сталь загудела, окутавшись сиянием, и следующий же удар показал работу инквизитора.

Гвардейский меч, вязнувший в тёмной плоти после удара, теперь рассекал её, как раскалённый нож масло, и раны от него не срастались, а горели.

Гвардейцы, которых только что теснили к плетням, теперь гнали воющие, дымящиеся остатки стаи через луг, и каждый светящийся клинок собирал жатву. Айвен с невозмутимым лицом неспешно шёл через побоище, добивая корчащихся тварей коротким тёмным кинжалом. Без огня и сияния, быстрыми и точными движением.

Калаган стоял посреди поля в столбе собственного света и улыбался.

Вот она, настоящая работа.

И вдруг он замер.

Улыбка сползла с лица. Инквизитор вскинул голову, точно гончая, поймавшая след, и медленно повернулся к лесу.

– Связь… – прошептал он.

– Что? – Айвен мгновенно оказался рядом.

– Связь! – Калаган почти кричал, и глаза его горели не хуже святого пламени. – Я чувствую нить, жилу, что тянется от этих тварей к тому, кто их сотворил! Она была скрыта всё это время, а сейчас открылась. Он рядом, Айвен! Хозяин рядом, я его чую! Идём!

Калаган ломился через кустарник, не разбирая дороги, и свет вокруг него бежал по веткам.

* * *

А на дальнем краю поля, в чернильной тени опушки стоял Зеон и смотрел, как рушится его ночь.

На этот раз он провёл иной ритуал. Лишил миньонов разума, оставив только желание подчиняться и звериную силу.

Начиналось всё прекрасно. Его псы, по другому их не назвать, накатили на деревню, и деревня заверещала: заметались огни, забились в домах бабы, засуетились людишки. Откуда-то выскочил десяток воинов при железе – Зеон только усмехнулся: гвардейцы, надо же, откуда в этой дыре гвардейцы? Но десяток против тридцати ночных тварей – это даже не закуска, их просто сомнут.

А потом над полем встало солнце.

Зеон смотрел, как плавятся его псы. Как выгорает вся сила, купленная сегодняшней кровью. Весь его ночной легион превратился в неуправляемое стадо.

Он стиснув зубы смотрел, как белое пламя бежит по чужим клинкам. Ярость поднималась в душе, глаза наливались кровью, пальцы сами плели боевые печати. Ещё немного, и он бы шагнул туда, в свет, наплевав на всё…

– Всё.

Тихий и надтреснутый голос прозвучал за спиной.

Зеон обернулся. Герон пятился от него мелкими шажками. Лицо старого помощника было белым в свете луны.

– Всё, Зеон. С меня хватит, – Герона трясло, но его голос набирал силу с каждым словом, будто прорвало плотину, которую он держал годами. – Я больше не хочу смертей. Не хочу видеть этих тварей. Не хочу смотреть, как ты режешь парней, которые тебе верили, и поишь их кровью! И знаешь, что я тебе скажу напоследок?..

– Герон, – тихо, почти ласково произнёс Зеон.

– Ты неудачник! – выкрикнул Герон ему в лицо. – Ты всё время проигрываешь! Дубовый Яр… Тебя побили старики! Отшельник сбежал, пёс порвал! А теперь погляди туда, – он ткнул трясущейся рукой в сторону пылающего поля, – вот чем кончается всё, к чему ты прикасаешься! Ты проклят, Зеон! Прок…

– Почему ты не сказал мне этого раньше? – перебил Зеон.

Голос его был уже другим. Ярость схлынула, а на её месте осталась холодная злость. Так было даже страшнее.

– Сказал бы раньше – не пришлось бы убивать хорошего воина.

И он бросился на своего помощника.

Но Герон, как выяснилось, ждал этого давно. Он понимал, что однажды так может выйти, потому что хорошо знал Зеона и его норов.

Старый помощник рванул ворот, и сорвал с шеи амулет, купленный когда-то за огромные деньги. Не до экономии, когда думаешь о спасении своей жизни.

В его кулаке вспыхнул свет, когда Герон встретил своего босса. Удар вышел знатный.

Сгусток рыжего пламени врезался Зеону в грудь в упор, швырнул его спиной на сосну, кора брызнула щепой. Будь Зеон на ранг ниже, ему бы пришёл конец. Но четвёртый ранг значительно повышает живучесть.

Зеон не отошёл от прошлой стычки. Плечо, пробитое болтом, рвануло болью, разодранное лунопсом бедро только-только затянулось плёнкой, но через неё стала сочиться кровь.

Зеон взревел, оседая на колено.

Герон прыгнул на него с кинжалом наперевес. Вцепился, повалил, и они покатились по хвое, рыча и ломая друг друга.

Зеон тут же выбил кинжал, и они принялись бороться, но в нём было слишком много сил.

Герона хватило не на долго. Пальцы старого помощника, обдирая ногти, скребнули по груди Зеона, нашарили шнурок…

Рывок.

Амулет забарьерных слетел с шеи Зеона и упал в хвою.

Зеон тут же ощутил чей-то пристальный взгляд, что тянулся из-за деревьев.

В это самое мгновение инквизитор ордена Солнца вскинул голову. Завеса, скрывавшая Зеона исчезла.

– Сдохни… – прохрипел Герон, неверно истолковав поведение Зеона. Он навалился и вцепился в шею бессмертного, – сдохни, проклятый, хоть одно доброе дело…

Договорить он не успел.

Зеон был ранен, обескровлен и взбешён, но он был бессмертным, а Герон, при всей своей отчаянной решимости, остался тем, кем был всю жизнь: не самым сильным воином. Пальцы Зеона сомкнулись на его горле и сжались. Герон забился, засучил ногами по хвое и затих. Голубые искры отражались в его остановившихся, вылезших из орбит глазах.

Зеон разжал руки, сбросил с себя мёртвое тело. Несколько секунд лежал, глядя в чёрные кроны и хрипло дыша.

Потом перекатился, нашарил в хвое свой амулет, сорвал заодно с шеи Герона его побрякушку (пригодится) и, шатаясь, поднялся. Он надел камень забарьерных обратно; тот лёг на грудь привычным ледяным пятном, и мир вокруг чуть притух, завеса вернулась.

Зеон оглядел себя: плечо горит, рана на бедре снова открылось, штанина набухает тёмным. Грудь обожжена, рёбра при вдохе отзываются хрустом. Весь в своей и Героновой крови вперемешку.

Но жив и амулет на месте.

За спиной хрустнула ветка.

Зеон обернулся.

Из подлеска, раздвигая ветви, на прогалину вышли двое. Первый в белом одеянии, светящемся в темноте собственным ровным светом, с золотым солнечным диском на груди. Второй серый, неприметный, скользил следом бесшумно, как тень первого.

Инквизитор ордена Солнца стоял и смотрел на залитого кровью человека у свежего трупа.

Зеон, лёжа у трупа, смотрел на инквизитора.

Пауза затянулась.

– Добрый вечер, – сказал Калаган.

И лучезарно улыбнулся.

Глава 13
Слезы

– Добрый вечер, – сказал Калаган.

И улыбнулся.

Немая сцена продлилась мгновение. Инквизитор в белом одеянии, освещённый собственным сиянием, с мечом, по которому стекал жидкий свет, и человек на земле, залитый кровью, у ещё тёплого трупа. Между ними было пять шагов хвои и целая пропасть.

За этот удар сердца в голове Зеона пронеслось всё: расклад сил, его раны, амулет на груди, лица гвардейцев, выступающих из подлеска за спинами этих двоих.

Да, он силён, но драться с боевым жрецом Солнца, полным сил? Ему, израненному, выжатому, только что горевшему в чужом рыжем пламени? Это самоубийство. Бежать? С разодранным бедром далеко не убежишь.

Оставалось третье. То, чем Зеон никогда не гнушался.

Притворяться.

И он заплакал:

– Слава… слава Солнцу… – голос его сорвался на хрип, дрожащий и жалкий. Зеон пополз, волоча ногу. Прочь от трупа, ближе к свету и белой фигуре. – Люди… живые люди… господин жрец, спасибо что спасли меня. Только не убивайте, я не с ними, я не…

– Тихо, – вмиг посмурневший Калаган не двинулся с места. Меч в его руке не дрогнул. – Ты кто таков?

– Самсон… – Зеон судорожно сглотнул, размазывая по лицу кровь и грязь. – Самсоном кличут. Охотник я. Простой охотник, шёл по своим делам, к барону Грегору, на службу проситься – мобилизация ведь, слыхал я… Заночевал тут неподалёку, у ручья. Слышу, а здесь сеча, крики, вой! Я, дурак старый, сунулся поглядеть… – он всхлипнул и ткнул трясущейся рукой в сторону мёртвого Герона. – А тут этот… практик какой-то. Страшный, сильный, жуть! Вот этого парня голыми руками, при мне… Я и охнуть не успел, как он меня отшвырнул, как котёнка. Ногу вон разодрал, и плечо ещё… Я думал, конец мой пришёл. А он вдруг вскинулся и дёру в чащу. От вас, видать, побежал, от света…

Он говорил и говорил, сбивчиво, с подвыванием, мешая мольбы с благодарностями. Зеон понимал, что у него не так много шансов выжить, и не собирался упускать ни одного.

Он просто перепуганный путник, случайно угодивший в жернова чужой войны. Слёзы были настоящие: их исправно выжимала боль в бедре.

Калаган слушал молча.

Что-то ему не нравилось. Он и сам не мог сказать, что именно, история складывалась гладко, раны на «охотнике» были самые настоящие, свежие, и страх в голосе звенел неподдельный. И всё же… Слишком гладко? Слишком вовремя? Инквизитор двадцать лет слушал, как лгут люди.

Он шагнул ближе. Присел на корточки, уперев сияющий меч остриём в хвою, и медленно провёл раскрытой ладонью вдоль тела лежащего. Над грудью, лицом, раненым бедром.

Зеон замер, продолжая мелко трястись. Под ладонью инквизитора кожу закололо тысячей ледяных иголок, амулет на груди налился могильным холодом, и Зеону стоило всей его воли не выдать ни этого холода, ни того, как заходится под рёбрами сердце.

Тьмы Калаган не почувствовал.

Ни тьмы, ни скверны, ни следа порчи. Что-то было, какая-то муть на самом краю чутья, зыбкая, как отражение в тёмной воде. Но такая муть висела сейчас надо всей округой: тридцать сожжённых тварей, кровища.

Калаган поднялся. Долго, очень долго смотрел на «Самсона» сверху вниз тем взглядом, под которым сознавались и невиновные.

Шагнул было к Зеону, но его тронул за плечо второй.

– Не будешь же ты истязать израненного воина, который хочет отдать долг барону.

Калаган, лишь дёрнул плечом и отвернулся, грязно выругавшись, что смотрелось особенно жутко, учитывая заливающий всю округу, белый свет.

«Самсон» смотрел в ответ снизу вверх мокрыми, собачьими глазами.

Инквизитор отвернулся, обвёл взглядом чёрную стену леса.

– Нет… не чувствую, – процедил он с досадой. – Далеко ушёл, зараза.

Он подошёл к Зеону и положил светящуюся ладонь на макушку воина.

Затем выругался и отступил.

– Господин жрец… – Зеон позволил себе приподняться на локте. – А я… я жить-то буду? Вы же меня вылечите?

Калаган посмотрел на него, дернув уголком рта.

– Будешь, – сухо сказал он. – Только недолго.

И пойми, что это было: шутка усталого человека или обещание. Зеон на всякий случай изобразил благодарный полуобморок.

– Круг, – раздался рядом ровный голос. Айвен всё это время стоял в двух шагах, и Зеон, к своему неудовольствию, ни разу не сумел поймать его взгляд. – Прежде чем возвращаться, нужно разрушить ритуальный круг. Иначе к утру на это место сползётся всякое.

– Без тебя знаю, – буркнул Калаган.

Круг нашли быстро. Плоский валун с медной чашей, кольцо багровых знаков, уже потускневших, но всё ещё сочащихся мутной силой, и тело давешнего силача поодаль. Гвардейцы встали оцеплением. Калаган вышел на середину, брезгливо пнул чашу и завёл очищающий обряд.

Белое пламя побежало по знакам.

И Зеона скрутило.

Боль ударила изнутри, будто кто-то ухватил раскалёнными клещами всё то, что он взрастил в себе за эти месяцы, и медленно повернул. Обряд очищал не только землю, он бил по всему, что было соткано из той же тьмы. Зеон, сотворивший этот круг, сплетённый с ним кровью, принимал каждый отсвет белого пламени, как удар бича по голому нутру.

Он зашипел, но чудом превратил шипение в стон раненого. Стиснул зубы так, что хрустнула челюсть. Впился ногтями в ладони, глубоко, до крови. И терпел, терпел, терпел, пока перед глазами плыли огненные круги, а знаки на земле выгорали один за другим, и с каждым погасшим знаком из него будто выдирали по жиле.

Никто ничего не заметил.

Когда последний знак истаял серым пеплом, Зеон лежал на боку, мокрый насквозь, и дышал мелко-мелко, как загнанная собака. Внутри было выжжено и пусто. Но главное, он цел. Основа устояла. Амулет на груди грел.

Над лесом серело. До рассвета оставалось всего ничего, и все понимали: спать этой ночью уже никто не ляжет.

– Подведём итог, – Айвен говорил негромко, но гвардейцы вокруг сами собой подтянулись. – Здешние дела мы решили: ритуал разрушен, стая уничтожена, источники скверны осмотрены. Тот кто организовал нападение сюда в ближайший день не явится. Осталось главное: немедленный доклад барону. В этих землях орудует сильный практик, дерзкий, нападающий на деревню уже не в первый раз. Дубовому Яру нужна защита, пусть даже при нынешнем дефиците людей организовать её и непросто. Это не обсуждается.

– Доклад, доклад… – Калаган поморщился, стряхивая с рукава пепел. – У меня тут дел ещё…

– Долг превыше всего, смотритель, – Айвен даже голоса не повысил, но что-то в его интонации заставило инквизитора проглотить конец фразы. – Доклад барону слишком важен. Всё прочее может подождать.

Он оглядел отряд и стал распоряжаться.

– Разделяемся. Смотритель Калаган – возвращаетесь в деревню. С вами пятеро: двоих раненых заберёте с собой, и трое целых в качестве конвоя. Людей я сам отберу. Над Варварой провести окончательное очищение немедленно, хватит её мучать.

Калаган дёрнулся. Этот Айвен слишком осведомлён. Он даже это понял и не дал инквизитору хоть немного порезвиться.

– Идёте медленно, бережёте людей, – продолжил раздавать инструкции Айвен. – С собой возьмёте пленных охотников. Их немедленно надо допросить, и отправить на баронский суд.

Калаган мрачно кивнул, спорить с тайной канцелярией себе дороже, это он усвоил накрепко.

– Я, – продолжал Айвен, – ухожу вперёд галопом. Со мной отправится почтенный Володимир и его охрана. Мы и так здесь задержались, а нам нужно спешить на восток, – Он вдруг едва заметно улыбнулся. – Теперь нас ничто не сдерживает.

– А… а я? – подал голос «Самсон», честно изображая тревогу.

Айвен повернулся к нему.

– Ты, охотник, пойдёшь с конвоем смотрителя. Тебя подлечат, а после, как и хотел, отправишься к барону Грегору. Ты ведь туда и шёл, верно? Вот и поедешь с сопровождением.

Глаза Айвена блеснули, и у Зеона по спине побежали мурашки. Это был очень опасный человек. И Зеон, если бы был в ином положении, поспорил бы, что Айвена его спектакль не обманул.

Но зачем ему нужно разыгрывать такое? Может, у Зеона расшалилась паранойя?

– Х-хорошо, – закивал он.

– Вот и славно, – повторил Айвен, отворачиваясь.

Зеон опустил глаза, пряча под мокрыми ресницами голубые искры, и позволил гвардейцу поднять себя с земли.

– Спасибо вам, спасибо, – застонал он, – когда гвардейцы помогли ему подняться. Дай вам Свет здоровья. Вы спасли меня…

* * *

Я проснулся оттого, что солнце легло на лицо тёплой ладонью.

Полежал с минуту, прислушиваясь к себе. Тело гудело после вчерашней нагрузки. Тринадцать дней, привычно отметился внутренний счетовод.

Уже двенадцать, поправил я его. Минус ночь.

В зале уже кто-то гремел посудой. Тихон, ранняя пташка, колдовал над очагом. Я сполз с лежака, накинул рубаху и пошёл умываться.

Утро стояло на загляденье. Роса на траве, туман над озером тает клочьями, петухи перекликаются через всю деревню. Я фыркал над бочкой, растирая лицо ледяной водой, когда во двор выбрался уже одетый по-дорожному Тихон, с котомкой через плечо и посохом.

– Далеко собрался? – удивился я.

– К Петру, – старик приосанился, – за своим помощником. Он мне сына обещал отдать в обучение, вот и пойду забирать. И вообще… – он пристукнул посохом. – Надо мне уже к делу возвращаться. Засиделся. Я, парень, уже не так плох, как вы все думаете. Я и не с таким справлялся! Ты вот знаешь, каково это, когда тебя разом десяток пчёл жалит? То-то. Вот это испытание. А ваши крысоволки да броненосы – это баловство. Пора мне помощника забирать и за работу браться. Ульи сами себя не проверят.

– Может, позавтракаешь сначала?

– У Петра чего-нибудь перехвачу, – отмахнулся Тихон и бодро зашагал к калитке, хоть и приволакивая ногу. – Кашу я тебе заварил, только помешивай!

Я проводил его взглядом. Ай да дед. Недавно его приволокли полумёртвым, а теперь идёт помощника вербовать. Есть всё-таки в этих людях стержень.

* * *

До таверны Петра Тихон дошагал за четверть часа. И ещё от калитки понял: что-то неладное.

Двор стоял притихший, дверь нараспашку, из дома ни звука, ни дымка. А у стены, на утоптанной земле, лежал человек.

Тихон подковылял ближе и охнул.

Это был Виктор. Тавернщик из Дубового Яра, гордец и герой, лежал лицом в пыли, и лицо это было сплошным лиловым отёком. Губы разбиты, бровь рассечена, под головой бурое пятно. Одна рука неестественно подвёрнута. Дыхание хриплое и прерывистое. Но главное – живой.

– Что за… – Тихон завертел головой. – Эй! Люди! Пётр!

Тихон опустился возле избитого на колени, приложил ухо к хрипящей груди, потом стащил с плеч котомку и посох.

– Ах вы ж… Меня раненого на порог не пустили, так и ещё одного человека со свету сжить решили? – он оглянулся на слепые окна Петровой таверны, и морщинистое лицо его окаменело. – Ну ладно. Ладно…

И заковылял со двора так быстро, как только несли старые ноги, торопился за помощью.

* * *

А ко мне тем временем явился Сыч. Будто чуял, что я проснулся.

Он вошёл в калитку, когда я домешивал Тихонову кашу. Сыч сиял всей своей бородатой физиономией, как начищенный самовар. Шагал вразвалочку, жмурился на солнце и, кажется, что-то мурлыкал под нос.

За ним пошатываясь шагал сонный Генка.

– Доброе утро, – осторожно сказал я. – Ты чего такой… счастливый?

– А? – Сыч не сразу меня заметил. – Да так. Знаешь… жизнь-то как-то налаживается! Всё прямо вот… в таких красках прекрасных!

Он мечтательно потянулся, хрустнув всеми суставами разом, и от него ощутимо пахнуло банным духом и мёдом.

Ага, понятно.

– Мягкая перина, – продолжил Сыч, – банька с вечера, медок на сон грядущий… Красота!

Судя по этой блаженной роже, так хорошо за Сычом не ухаживали лет двадцать. Глафира времени не теряла.

Комментировать я не стал, себе дороже. Только тихонько хмыкнул.

– Раз жизнь налаживается – пошли тренироваться, – сказал я вместо этого. – Или ты у нас теперь только на перинах лежать обученный? Забыл небось, с какой стороны за меч берутся?

– Это кто забыл? – взвился Сыч. – Да я тебя, шкета…

– Вот и проверим.

– Генка! – гаркнул я и с парня мигом слетел весь сон. – Подъём! Тренировка!

Я снял кашу с огня и мы помчались во двор.

Я честно признался себе, зачем мне всё это. Укрепление тела упёрлось в потолок. Хоть до вечера отжимайся, система не начислит ни десятой доли очка, и в этом смысле тренировки для меня бесполезны. Но система системой, а навык навыком. Холодное оружие, как и силу духа никто не отменял. Да и вчерашний овраг доходчиво объяснил, что происходит с теми, кто надеется на цифры в табличке вместо собственных рук. Тело должно помнить. Остальное, бухгалтерия.

Тренировались на задворках, на утоптанной площадке – подальше от Никиного огорода, за сохранность которого панда, наблюдавшая за нами с поленницы, явно переживала.

Начали с разминки, потом Сыч взял пару жердей вместо мечей, и пошло-поехало.

И вот тут я удивился.

Здоровенный и тяжелый Сыч, с медвежьей силой в плечах всегда был для меня стихийным бедствием: в Дубовом Яру, в те редкие разы, что он снисходил до возни со мной, я только и успевал, что отлетать да подниматься. А теперь…

Теперь я видел его действия заранее, ещё до того, как он начинал двигаться.

Вот он переносит вес – за полвдоха до удара. Вот плечо пошло, значит, рубить будет справа, размашисто, с проносом. Я не отскочил в панике, как раньше, а нырнул под жердь коротким скользящим шагом. Моя палка мягко ткнула Сыча под рёбра.

– Оп-па, – сказал Сыч.

Второй заход он провёл уже всерьёз: быстрее, злее, с финтами. Я пропустил два удара по плечам, от третьего закрылся, а на четвёртом обмене снова достал его в бедро, с разворота, как учил Павел.

– Так, – Сыч опустил жердь и посмотрел на меня по-новому. – А ну стой. Это где ж тебя так натаскали?

– Павел гоняет каждое утро.

– Пав-е-ел… – протянул Сыч с уважением. – Толковый, черт. Ну, держись тогда!

Третий заход мы рубились уже чуть ли не в полную силу, насколько это возможно на жердях, и я, уворачиваясь, чувствовал, как тело отзывается. Дыхание не сбивалось, руки не наливались ватой, мир не смазывался от усталости, как бывало ещё пару недель назад. Укрепление тела на пределе ранга – это, оказывается, не строчка в системном окне. Это когда ты полчаса пляшешь под ударами мужика вдвое тяжелее себя и тебе весело.

Генка носился рядом, отрабатывая на чурбаке базовые удары, которые я ему показал. Старательно, до красных ушей. И после каждой моей удачной атаки восторженно ухал.

– Всё! – Сыч наконец отбросил жердь и вытер лоб. – Хорош. Уморил, шкет. Признаю: не забыл, с какой стороны за меч берутся. И ты… – он смерил меня взглядом и качнул головой. – быстро растёшь прямо на глазах.

Быстрее, чем ты думаешь, мысленно ответил я. И осталось мне расти двенадцать дней, и либо возьму новый ранг, либо…

Словно отзываясь на мои мысли, система прислала сообщение о результатах проведённой тренировки, но я лишь отмахнулся. Отметив лишь, что в холодное оружие и воздушный клинок добавилось больше, чем обычно.

– На озеро! – заорал Генка, которому философские паузы взрослых были глубоко чужды. – Купаться! Кто последний, тот броненос!

И мы с хохотом побежали. Сыч расталкивал нас с пути, намеренно заваливая в траву.

Мы неслись через луг втроём, по росе, распугивая кузнечиков, и орали что-то дурное, и ржали аки кони. Сыч на бегу пытался ухватить Генку за шиворот, а тот вывернулся и запулил в него пучком травы. У самой воды я обогнал обоих, на ходу стянул рубаху и с разбегу, с воплем, врезался в озеро.

Вода обожгла холодом и я отфыркиваясь вынырнул. Утреннее солнце дробилось на ряби тысячей осколков. Сыч обрушился рядом с грацией падающего дуба, подняв волну до середины озера; Генка сиганул с разбегу ему на спину. Мы плескались, топили друг друга, отфыркивались и хохотали так, что с прибрежных ив снялись возмущённые пичуги.

Хороший будет день, думал я, отдуваясь на мелководье. Вот прямо чувствую, хороший…

– Макс, – вдруг позвал Генка испуганным голосом.

Я обернулся.

Он стоял по пояс в воде и смотрел на берег, где к самой кромке подступал ивняк.

Ветки шевельнулись.

И из них на свет выбралась Мариса.

Смех застрял у меня в горле.

Девчонку было не узнать. Платье изорвано, рукав держится на нитках, подол в грязи и репее. Волосы сбились колтуном, с застрявшими листьями: похоже, ночевала она прямо там, на голой земле. Левый глаз заплыл лиловым. А лицо… на нём не осталось ни следа от прежней Марисы: ни ехидства, ни гонора, ни вечно поджатых губ. Только опухшие от слёз глаза и мелкая, непрекращающаяся дрожь губ.

Она увидела нас троих, застывших в воде, сделала шаг, ещё один.

И разревелась.