Текст книги "Таверна на прокачку 5 (СИ)"

Автор книги: Олег Ковальчук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 10
Возвращение незваного гостя

Дверь таверны отворилась.

– Никола-а-ай! – взревели радостные голоса от окна, реагируя на вошедшего.

Сыч едва не смёл лавку вместе с Хорем. Тот приложил усилие, чтобы удержаться и не завалиться на пол.

Сыч пошёл на Николая, растопырив ручищи. Обнялись они будто два медведя, так, что затрещали кости, а потом стали охлопывать друг друга по плечам и спинам. Следом поздоровался и Хорь.

– Живой, чертяка! Заматерел за последние дни! – расхохотался Сыч.

– Да прошло-то… Но и ты не усох, как погляжу! – рассмеялся в ответ Николай.

– Давай к нам за стол, мы уже умаялись ждать боевых товарищей. Макс весь в работе, ему не до нас.

Николай отсмеялся, отобнимался и, поймав мой взгляд, начал закатывать рукава:

– Да я ведь тоже здесь работаю, – улыбнулся он. – Сейчас Максу помогу. А то он тут, гляжу, совсем забегался.

– Непорядок! – к моему рабочему столу вперевалку подплыл Владислав и погрозил пальцем Николаю. Лицо его выражало глубочайшую озабоченность. – Не бережёте вы повара! Он у вас один: и бегает, и готовит, и подаёт. Так ведь и качество еды упасть может!

– Не упадёт, – тут же отозвался я, пряча улыбку. Не он ли час назад просил пощады?

– Вот, пришёл помогать, – отчитался Николай перед толстяком, повязывая фартук.

– То-то же. Повара берегите. Повар в хозяйстве – главный человек, – Владислав важно покивал и добавил без перехода: – А ты, Макс, давай-ка ещё бургер сообрази. А то я тут с этими волнениями совсем оголодал.

– Будет сделано! – едва не рассмеялся я в голос. У этого человека был не желудок, а бездонный колодец. Пятый бургер за день, и это только на обед. «Вкусно и точка» в моём мире, озолотился бы на нём.

Едва Николай встал к раздаче, как дверь хлопнула снова, и в зал влетела Глафира, раскрасневшаяся, с корзиной в обнимку.

– Ох! Вот ты где! А я тебя по всей деревне разыскиваю! – она устремилась к Николаю. – Где я тебя, спрашивается, искать должна?

– Так в таверне, Глафира. Где ж мне ещё быть, – по-доброму ответил Николай.

– Вот молочко, как обещала, – Она принялась выгружать содержимое корзину прямы на стол. – И яички свежие, утрешние. И пирожков напекла – куда ж вам без пирожков…

– Глафира, ты золото, – искренне сказал я. – Присаживайся, покушай с нами! Обед нынче удался.

Глафира гордо выпрямилась:

– Честная женщина по тавернам есть не ходит!

– Так я же угощаю. От чистого сердца, в благодарность.

Она поколебалась ровно полтора мгновения:

– Ну, раз от сердца… раз в благодарность… то, как тут откажешься.

Я усадил её за стол к гостям. Даже не заметил, когда ушёл Виктор, зато освободилось место для хорошего человека. Аккурат возле Сыча. Глафира чинно расправила юбку, оглядела соседей.

– Какая хозяйственная женщина! – одобрительно прогудел Хорь, кивая на корзину. – И молоко, и яйца, и пироги. Всё в дом, всё с заботой.

Глафира расцвела, как майский куст. Похвала попала точно в сердце.

– Таких женщин беречь надо, – неловко пробасил Сыч и зачем-то пригладил бороду.

– Ох, какие вы галантные! – Глафира кокетливо улыбнулась, затем с любопытством поинтересовалась: – А сами-то откуда будете?

– Из Дубового Яра мы, – ответил Хорь.

– Ишь ты! Это куда Николай отлучался? Небось у вас там все такие галантные: за женщинами ухаживают, слова приятные говорят? А жёны, наверное, и вовсе радостные ходят.

– Моя жинка меня ждёт и пироги печёт, – улыбнулся Хорь с той спокойной теплотой, по которой сразу видно счастливого семьянина.

– А я вот холостяком хожу, – крякнул Сыч. – Всю жизнь, почитай, один.

Ситуация переменилась мгновенно.

Глафира моментально сместила прицел на здоровяка и сделала охотничью стойку. Взгляд её, ранее рассеянно порхавший от Николая к столу, остановился на Сыче. Глаза заблестели. Она незаметно, как ей казалось, подвинулась по лавке поближе. Про Николая она будто позабыла, словно не его отчитывала пару минут назад за отсутствие.

Я, пролетая мимо с подносом, не удержался и подлил масла в огонь:

– Глафира, ты бы знала, как Сыч живёт! Один-одинёшенек, кашу сам себе варит, но готовить не умеет и вечно её сжигает.

– Скажешь тоже, —залился краской Сыч.

– Так разве выдумываю? Ест подгоревшую и нахваливает, потому что другой нет. Я как вспомню, так сердце кровью обливается.

– Да что ж это такое! – всплеснула руками Глафира. – Не мудрено, что у вас там женщины на вес золота.

– А когда я сюда только приехал, Николай меня щами откармливал, которые Глафира приготовила. Я таких щей в жизни не ел.

– Так приходи ко мне! – Глафира развернулась к Сычу всем корпусом. – Я тебя хоть нормально покормлю! У меня нынче зелёный борщ из щавеля, ммм!

– Дык… – Сыч слегка опешил от такого напора. – Меня Макс уже накормил. В меня не влезет боле…

– Ох уж этот Макс! – Глафира махнула на меня рукой. – Ничего, щавелевый борщ на полный желудок ещё лучше заходит!

Против такого аргумента была бессильна любая логика. Сыч беспомощно оглянулся на Хоря, но тот с преувеличенным вниманием изучал дно кружки.

А Николай у раздачи улыбался. От души, во все зубы, я никогда не видел у него такой улыбки. Ещё бы: Глафира со своими знаками внимания давно взяла его в осаду, а он, человек деликатный, явно раздумывал, как отказать помягче и не обидеть. И тут пришло избавление. Сыч, сам того не ведая, совершил сегодня подвиг самопожертвования.

– Держись, дружище, – шепнул Николай в сторону Сыча и вернулся к тарелкам, посмеиваясь в усы.

Благодать, подумал я во второй раз за вечер. И, как выяснилось через минуту, зря.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял барон Джозеф.

Тишина упала на зал, даже стало немного темнее. Смех оборвался, ложки застыли. Кто-то поперхнулся взваром и беззвучно откашливался, зажимая рот.

Барон после моих травок прекрасно выспался. Это было видно по отдохнувшей роже. Явился без охраны, только один воин маячил за плечом. Маленькие глазки обвели зал:

– Где хозяева? – громогласно спросил он.

Сыч, не понимавший, что происходит, вопросительно глянул на меня. Я чуть качнул головой.

– Здесь хозяева, – Николай спокойно вышел из-за стола и встал посреди зала. – Чем обязаны, уважаемый?

– Есть хочу, – Джозеф прошествовал внутрь, брезгливо озираясь. Свободных мест в переполненном зале не было, и он остановился у ближайшего стола, где ужинали двое мужиков. – Вы, пшли вон, место освободите.

Мужики побледнели и стали подниматься.

– Сидите, – раздался голос.

Владислав не встал. Он просто повернулся на своей лавке всем корпусом и посмотрел на Джозефа, дожёвывая бургер.

– Слушай, дружище, ты утром уже показал всем свою крутость. Мы оценили, – толстяк говорил лениво, почти добродушно, но в зале почему-то стало ещё тише. – А теперь знаешь что? Мне это не нравится. Я тут обедаю, мне нельзя расстраиваться за едой, становлюсь раздражительный. И я очень не хочу, чтобы мне портили настроение. Так что вот тебе весь расклад: пришёл поесть – садись вон туда, – он кивнул на край собственного стола, – ешь, плати и будь благодарен. А не нравится здесь, так ступай в другое место. У Петра, говорят, нынче тихо.

Джозеф застыл. На скулах проступили алые пятна. Баронет смерил толстяка взглядом и что-то в нём дрогнуло. Выступать против Владислава Джозеф не решился. Было видно, что опасался его.

– Хм, – выдавил баронет, изображая, что решение принял сам. – Ладно, давайте мне вашу… шаурму эту.

Он грузно уселся на указанный край стола – Владислав тут же отодвинулся, демонстративно оберегая тарелку, будто опасался, что новый гость позарится на его еду.

Я принёс шаурму, борщ и бургер до кучи. На этот раз не стал добавлять трав, а то слишком подозрительно будет.

Джозеф вмиг смёл шаурму, не забыв продемонстрировать как она ему не нравится. Шумно выхлебал борщ. Сожрал бургер в четыре укуса. Потребовал второй. Прикончил и его, а следом третий.

После чего вытер жирные пальцы о скатерть и объявил на весь зал:

– Невкусно как-то.

Кто-то поперхнулся от удивления. Ложка звякнула в тишине.

– Отвратительно готовите, – барон отодвинул пустую тарелку. – Помои. Хотя от добавки не откажусь, очень уж голоден. Но всё равно, дрянь стряпня. Не уважаете меня.

Я молча принёс четвёртый бургер. Николай у стойки стоял с каменным лицом. Сыч медленно наливался бурым, и Хорь на всякий случай придерживал его за рукав.

Дожевав, Джозеф швырнул на стол пару медяков. Стоило всё съеденное впятеро дороже. Но я промолчал, медяки так медяки, пускай поскорее проваливает.

– А выпить у вас есть? – барон сыто рыгнул. – Вино? Медовуха, на худой конец?

– Нету, – ответил Николай. – Сам я не пью весёлых напитков. А для гостей не успел закупить. Но есть взвар.

– Какая… убогость, – Джозеф скривился так, будто ему предложили жевать кору.

Он обвёл зал мутноватым сытым взглядом и вдруг замер.

У дальнего окна, за столиком отца, сидела Вероника. Она как раз наклонилась к Нике, пробегавшей мимо, и легко смеялась.

– Ничего себе… – Джозеф причмокнул. – Какая девушка. – Он повернулся ко мне, поскольку я стоял ближе всех: – Твоя возлюбленная, поварёнок?

Я не успел ответить, как барон уже поднялся, одёргивая камзол и напуская на лицо нечто, что считал, видимо, неотразимой улыбкой.

– Может, красавица желает прогуляться со мной? Вечер нынче…

– Это дочь Георгия, – негромко произнёс Владислав, не отрываясь от тарелки.

Джозеф запнулся на полушаге.

– Купца Георгия, – так же ровно продолжил толстяк, отламывая кусок булки. – Полагаю, имя тебе знакомо – ты ему, помнится, и сам должен… хотя нет, это Борис должен. Неважно. Важно вот что: если с её головы упадёт хоть волос, история кончится очень плохо, я лично об этом позабочусь. И поверь мне, дружище, никто не посмотрит, что ты баронский сынок. Да и Георгий человек обстоятельный. У него всё посчитано: и убытки, и обиды.

Секунд пять Джозеф стоял, глядя то на замершую Веронику, то на Владислава, то на Георгия, который от своего стола смотрел на барона поверх кружки – спокойно и очень внимательно.

Потом Джозеф засопел и снова одёрнул камзол.

– Ну что ж, – процедил он. – Выпить нечего, девушек свободных нет, готовят омерзительно… – он двинулся к выходу, бурча всё громче, чтобы слышали все: – Пойду подышу свежим воздухом. Требуется, знаете ли… проветрить душу!

Дверь хлопнула.

Зал секунду молчал, а потом выдохнул разом, всеми глотками, и загудел с удвоенной силой. Кто-то нервно рассмеялся. Мужики, которых сгоняли с места, торопливо доедали, поглядывая на дверь.

– Это что за гусь? – спросил Сыч, у которого наконец разжались кулаки.

– Это, – вздохнул я, ставя перед ним успокоительный взвар, – наша новая головная боль. Николай расскажет.

Я вернулся за рабочий стол, принялся крутить шаурму и собирать бургеры. Дело к вечеру. Зал ещё не опустел, но скоро и к ужину готовиться надо будет. А перед этим неплохо бы отнести еды Елене и Павлу с Волохом. А еще, лишний раз предостеречь Елену, чтобы не выходила со своего двора. Очень уж этот Джозеф неприятный тип. И это он еще трезвый. Страшно подумать, что будет когда он выпьет…

* * *

Альберт после ухода инквизитора и советника был сам не свой.

Он ходил по двору, брался за дела и бросал их. Глухое и тяжёлое предчувствие давило на грудь. В голове будто чирикал сверчок, сигнализируя, что ничего не закончилось. Худшее не позади, оно идёт сюда.

Лунопёс тоже беспокоился: кружил у ворот, вздыбливал шерсть, глухо ворчал в сторону чащи.

– Тихо, тихо, дружище… – Альберт потрепал зверя по загривку. – Ну что ты. Поди, пробегись, разомни лапы.

Пёс глянул на хозяина почти человечьим взглядом, и нехотя растворился в подлеске.

Альберт долго всматривался в лес, вслед псу.

Тревога понемногу стала отступать. Но тут из-за поленницы появилась тень.

Отшельник не знал Зеона в лицо, но сразу понял, что это он.

Альберт осознал всё с первого взгляда: по походке, по глазам с голубыми искрами в глубине, по тому, как воздух вокруг пришельца еле заметно дрожал. Старик успел только перехватить посох, но даже не поднял его.

Удар швырнул старика через двор.

Альберт врезался спиной в стену дома. Удар был сильным. Мир в глазах вспыхнул белым. Но он был не простым человеком: воинское прошлое и каждодневные тренировки давали своё.

Альберт мягко приземлился на ноги, перекатился, уходя за колодезный сруб, и голубая молния разнесла в щепу то место, где он только что лежал.

– А ты резвый, старик, – Зеон шёл через двор неторопливо, наслаждаясь. – Это хорошо. Дохлый ты мне пока не нужен, но судьба твоя уже решена.

Альберт не отвечал, берёг дыхание. Он ударил сам: земля под ногами Зеона вздыбилась корнями, жёсткими, как железные прутья, оплела голени, рванула врага вниз, а с посоха сорвался сгусток изумрудного света, целя в лицо.

На миг Альберту показалось, что он смог достать врага.

Зеон разорвал корни простым движением ног, как гнилые нитки. Сгусток принял на ладонь и стряхнул, как воду.

– Неплохо для второго ранга.

Дальше был не бой, а избиение. Альберт уворачивался, ставил щиты из сплетённых ветвей, которые хоть и лопались от одного удара, но спасали его. Иногда старик бил в ответ, но удары вязли, как стрелы в стоге. Разница в два ранга, это разница в природе.

Он понимал, что не сможет долго сопротивляться, но это был его дом, и ему было чем удивить противника.

Последние пару минут Альберт уходил за сарай, ведя Зеона за собой. А тот и не подозревал подвоха.

Когда охотник оказался в нужной точке, сплетение корней выстрелило в грудь Зеона. Удар был слабоват, чтобы поразить врага, но тот отступил на пару шагов.

Раздался щелчок и вокруг ноги Зеона сомкнулись острые зубцы капкана.

Ловушка не смогла серьёзно повредить бессмертному, но он испугался и вскрикнул от неожиданности и боли.

Это подарило Альберту несколько мгновений, и он распорядился ими разумно.

Звякнула тетива арбалета, свистнул болт, а в следующий миг Зеон дёрнулся в сторону, уходя от снаряда. Болт впился ему в плечо.

Зеон взревел от ярости.

Игнорируя боль, он рванулся вперёд.

Альберт и моргнуть не успел, как Зеон оказался вплотную к нему.

Голубое лезвие вспороло кожу на боку, а затем вонзилось в бедро. Альберт упал на колено, зажимая рану; кровь толчками уходила сквозь пальцы.

– Ну вот и всё, – прорычал Зеон и навис над ним. – И надо было тебе брыкаться? Вот и получил.

– Я не боюсь тебя, и смерти не боюсь.

– Ага, не боится он. Все боятся смерти. Но ты умрёшь не сейчас, я прирежу тебя ночью. Красиво, при луне, на алтаре. Ты ведь любишь природу? Вот и послужишь ей напосле…

Серая тень ударила Зеона сбоку.

Челюсти лунопса сомкнулись на бедре, и Зеон впервые за вечер закричал. Клыки зверя, рождённого лесом и луной, прошли сквозь защиту четвёртого ранга. Пёс рванул головой, выдирая мясо. Зеон не удержал равновесие и рухнул на колено, ударил наотмашь: разряд молнии опалил серую шкуру, но пёс уже отпрянул. Зверь сноровисто подхватил обмякшего хозяина, поднырнув под него, вскинул на спину, убедился, что Альберт обхватил его шею и махнул через плетень.

Два прыжка и чаща сомкнулась за ними.

Зеон поднялся, шатаясь. Рванулся было следом, но едва не упал из-за подломившейся ноги. Из разодранного бедра хлестала кровь, штанина набухла и почернела. Он послал вслед беглецам молнию, но та бессильно разнесла в щепки старую ель.

Догонять беглецов не имело смысла. Лунопса в его собственном лесу не под силу догнать никому, и уж точно не раненому человеку.

Яростный рёв, который подошёл бы дикому хищнику, прокатился над чащей, спугнув воронью стаю. Позабыв про боль, Зеон крушил всё, до чего мог дотянуться: изба Альберта сложилась внутрь под градом молний, поленница разлетелась горящими брёвнами, вековая сосна у ворот с треском легла поперёк двора. Клетки со зверьём взорвались щепкой. Лесные тварюшки, что поудачливее, отделались испугом и разбежались кто куда, но большая их часть осталась лежать на земле, дымя шерстью.

– Да какого чёрта! – орал Зеон. – Я бессмертный четвёртого ранга, охотник с тридцатилетним опытом! И от меня уходит дряхлый отшельник? Меня рвёт зубами собака? Да в чём тогда смысл? – рычал он, обугливая остатки плетня. – В чём смысл ранга и бессмертия, если меня может порвать пёс? Может, меня ещё деревенские бабы коромыслами изобьют?

– Могут, – раздался голос из темноты. – Если и дальше будешь воевать, как безмозглая деревенщина.

Зеон замер. Ярость мгновенно схлынула, как вода в песок. Этот голос он узнал бы из тысячи.

Из-под деревьев, там, где сумерки лежали гуще всего, выступила фигура. Очертания её плыли, не давая глазу зацепиться. Это был ночной вестник, посланник забарьерных. Он выглядел так же, как в прошлую встречу. То есть никак. Закутанная в ткань тень.

– Меня обманули, – глухо сказал Зеон, не двигаясь с места. Он слишком хорошо помнил, как легко эта тень в прошлый раз поглотила его сильнейший удар. – Мне обещали силу. Я получил четвёртый ранг, но я по-прежнему слаб. Старик второго ранга едва не ушёл от меня на своих ногах. Какая-то собака пустила мне кровь.

Из темноты донеслось что-то похожее на смешок.

– Бессмертие и четвёртый ранг – это не только сила, охотник. Это ещё и ум. Сила у тебя есть, а соображаешь ты по-прежнему как тупой третьеранговый верзила: гоняешься за стариком, не уворачиваешься, прёшь буром. – Вестник помолчал. – Впрочем, не печалься. Если не сдохнешь, времени набраться ума у тебя будет предостаточно, лет, эдак, двести. Хотя тебе и все четыреста надо.

Зеон стиснул зубы. Речи посланника злили его, как и сам посланник, но Зеон смолчал.

– Будь осторожнее, – продолжила тень уже без насмешки. – Будь осмотрительнее, не подставляйся. Одной силы мало, а тобой, скажем прямо, уже интересуются те, кому не следует. Так что не высовывайся и скрывайся.

Зеон хрипло рассмеялся:

– Вы посылаете меня в бой, на смерть… И при этом просите быть скрытным. Ты сам-то себя слышишь, посланник?

– Слышу, – В голосе тени ничего не дрогнуло. – Я говорю тебе: будь скрытным у всех на виду. Это легче, чем кажется. Просто не нападай на всех подряд и не кричи на весь лес, что ты бессмертный воин, – заметив выражение лица Зеона, посланник рассмеялся. – Вот, держи.

Из сумрака вылетел и упал к ногам Зеона небольшой предмет. Это был амулет на верёвке. тусклый камень в оплётке из тёмного металла, на грубом шнуре.

– Надень и не снимай. Он скроет твой ранг. Для всех, кто умеет смотреть, ты будешь заурядным вторым. И он спрячет тебя от служителей Солнца и прочих, кто чует тьму. Даже в бане не снимай, – повторила тень с нажимом. – Это, быть может, очень скоро спасёт тебе жизнь.

Зеон поднял амулет. Камень был холодным, холоднее ночного воздуха, и словно чуть подрагивал в пальцах, как спящее насекомое.

– И запомни, охотник, – Тень начала истаивать, голос доносился словно из-под земли. – Справишься – и награда превзойдёт ожидания. Пятый ранг, быть может, окажется не за горами. Не справишься, и лишишься всего. Выбирать тебе: либо сдохнешь в мучениях и безвестности, либо станешь великим героем, – Пауза. – Для нас, разумеется.

Тьма под деревьями опустела.

Зеон постоял, глядя в ночь. Он медленно надел амулет на шею, камень лёг на грудь ледяным пятном.

Зажав рану на бедре, он захромал к лагерю, туда, где ждали три десятка человек, надеющихся на дармовое богатство.

Глава 11
Сытый рогатень

Я как раз собирал корзину для раненых: горшок борща, укутанный в полотенце, стопка шаурмы, пара бургеров и бутыль взвара, когда с улицы донёсся скрип телеги и зычное:

– Хозяева на месте? Принимайте заказ!

В дверях, отдуваясь, возник Сидор, плотник. За его спиной на телеге громоздились новенькие столы, светлые, гладко оструганные, ещё пахнущие свежей древесиной.

– Ещё четыре стола, как договаривались! И лавки к ним, – плотник хлопнул ладонью по столешнице. – Принимайте, пока не передумал и себе не оставил.

Мы с Николаем и подоспевшими Сычом с Хорем быстро перетаскали мебель в зал. Народ радостно потеснился, освобождая место. Сидор ходил следом, оглаживал свою работу и довольно цокал языком.

– А Павел где? – спохватился он. – Обещался зайти, помогать. Всё нет и нет его. Неужто после битвы отсыпается?

– Он у Елены, – сказал я.

Плотник крякнул и расплылся в ухмылке:

– Ишь какой настырный парень. Неужто добился-таки?

Я комментировать не стал. Но Сидор понял как хотел, судя по тому, как довольно закивал.

Тут его взгляд упал на стол у окна. Туда, где на мешковине покоился наш трофей в виде головы рогатня.

– Мать честная! – плотник аж присел. – Это что ещё такое?

– Точно! – я хлопнул себя по лбу. – Чуть не забыл. Николай, гляди, какой трофей нам Сыч с Хорем привезли!

Николай подошёл, откинул мешковину и брови его поползли вверх. Он медленно обошёл голову рогатня кругом, тронул витой рог.

– Неужто тот самый?

– Он и есть! – гордо пророкотал Сыч. – Тот самый, которого вы с Павлом побили!

– Я его обработал по всей науке, – не без гордости заявил Хорь, – теперь хоть сто лет провисит.

Николай смотрел на голову, и по его лицу пробегали тени. Воспоминания о той охоте, надо думать, были не самыми безмятежными.

И тут меня осенило окончательно. Я ведь весь день ходил вокруг этой мысли.

– Слушайте… А давайте таверну так и назовём. «Сытый рогатень».

Стало тихо. Николай повернулся ко мне.

– Сытый?

– Ну а какой же ещё? – я развёл руками. – Погляди на зал. Здесь все сытые. Даже рогатень будет сытый – вон какая морда довольная. А голову повесим вон там, – я указал на толстую балку, что нависала аккурат над большим столом. – Чтобы каждый гость видел.

Секунду все переваривали. Потом Сыч захохотал так, что задребезжали кружки. Зал подхватил.

– «Сытый рогатень»! – Сидор аж прослезился. – Ох, хорошо! А я вам тогда вывеску выточу! Дубовую, с узором! – Он загорелся на глазах: – И Павлу скажите, чтоб поторопился, у меня идей куча! Очень уж он меня заразил своей работойидеями. Я теперь сам спать не могу, всё хочется что-то этакое сделать!

– Успеется, – улыбнулся Николай. – А сейчас присядь да поешь.

Я налил плотнику полную тарелку борща, положил сверху щедрую ложку сметаны, аж у самого слюнки потекли, красота! Затем собрал ему бургер, или правильно сказать котлетень.

Сидор попробовал борщ. Замер. Посмотрел на тарелку так, будто она с ним заговорила. Потом взялся за бургер и дальше только мычал, размахивая свободной рукой: то ли восторгался, то ли призывал всех в свидетели.

А я подхватил корзину с едой для Елены, Павла и Волоха, предупредил Николая, что скоро вернусь, и вышел во двор.

* * *

Вечерело.

Небо над лесом наливалось медью, из труб тянуло дымом, где-то мычала недоеная корова. Я шагал к калитке, и тут краем глаза заметил рыжий хвост.

Панда, сжимавшая в зубках пучок моей травы, воровато оглянулась. Засекла меня и нырнула в кусты за домом.

Так-так.

Я поставил корзину и двинулся следом, стараясь ступать тихо. Обогнул угол дома, раздвинул ветки…

Ника сосредоточенно копала передними лапами. Рядом с ямкой лежал пучок бодрянки, которую я не досчитался в запасах.

– Ты что делаешь? – не выдержал я.

Панда подпрыгнула, но добычу не бросила. Наоборот, торопливо запихала пучок в ямку и принялась загребать землёй.

Я уже набрал воздуха, чтобы высказать, что думаю о переводе ценных ресурсов, но осёкся.

Пригляделся.

Передо мной была самая настоящая грядка, да, кривая, но грядка. И из взрыхлённой земли уже пробивались ростки.

Ника перетаскала сюда травы из моих запасов и посадила. Устроила себе маленький тайный огородик с вкусняшками, чтобы хозяин не отобрал.

– Ты хоть понимаешь, сколько редкоцвета зря перевела? – спросил я со вздохом.

Ника невозмутимо посмотрела на меня и продолжила утрамбовывать землю. Через связь пришло что-то спокойное и упрямое: «Так будет больше.»

И ведь не поспоришь. Если приживётся, то у нас под боком будет собственная плантация редких трав. Панда-агроном, блин. Докатился. У меня руки не доходят, теперь Ника мои нереализованные планы претворяет в жизнь.

– Ладно, – вздохнул я, – я тебе доверяю. Только сама есть не забывай, огородница. И поливать это всё надо, между прочим. И запасы мне хоть какие-то оставь.

Ника закончила свои дела, отряхнула лапки и в два прыжка взобралась на меня. Привычно устроилась на плече, обвив шею хвостом, и вопросительно поглядела на меня, мол, чего ждём?

Я подобрал корзину и зашагал к дому Елены.

* * *

Уже у самого забора травницы я услышал голоса и притормозил.

– … тебя сюда отправили лечиться, вот и лечись. Иди уже.

Голос Елены строгий, но не злой.

– Может, я помочь тебе хочу, – невозмутимо ответил ей Павел.

– Я и сама со всем прекрасно справлюсь.

– Ну… теперь у тебя я есть. И я могу помочь.

Пауза. Я прямо увидел, как у Елены поднимаются брови.

– С чего это ты у меня «есть»? Я ни о чём таком не просила.

– Теперь буду с тобой всегда. Буду помогать и защищать.

Я замер с корзиной у забора, чувствуя себя последним негодяем, но уйти уже не мог. Да и, честно говоря, не хотел.

– Ты вообще понимаешь, с чем хочешь связаться? – голос Елены стал жёстче, в нём зазвенел лёд. – Меня всю жизнь ведьмой клеймят. В случае чего, и ты попадёшь. Вместе со мной на костёр отправят.

– Пусть только попробуют подойти, – спокойно произнёс Павел.

– Да ты видел меня два дня! Ты меня совсем не знаешь! Я… – она запнулась, и следующие слова прозвучали тише, глуше: – Я почти на пороге одержимости, Павел. Ты хоть понимаешь, что это значит?

Я затаил дыхание.

Павел ответил не сразу. А когда ответил, то голос его был спокойным и твёрдым, без единого намёка на сомнения:

– Меня это не пугает. Неважно, какая ты. Я буду поддерживать тебя и защищать. Я пока не знаю как, но помогу с этим справиться. Вместе у нас точно получится.

– Ой, небо… – Елена то ли усмехнулась, то ли всхлипнула. – Да я старая дева давно. Нашёл бы себе кого помоложе. Кому я такая нужна…

– Мне нужна.

Я мысленно поаплодировал.

Долгая пауза. Потом Елена, уже обычным своим командирским тоном, будто захлопнула приоткрывшуюся дверцу приказала:

– Всё, иди, тебе лежать положено. Иначе прогоню!

– Ну, я пока с Волохом побуду, посмотрю, может ему помощь нужна, – покладисто отозвался Павел. – Но буду поглядывать в твою сторону. Если что, обращайся. Я рядом.

Скрипнула дверь. Я выждал десяток секунд, погромче потоптался у калитки. Мол, только подошёл, и заглянул во двор.

Павел как раз ковылял к дому, увидел меня, кивнул.

– Как тут у вас? – спросил я.

– Нормально, – Он повёл плечом и добавил с непередаваемой серьёзностью: – Охраняю Елену.

– Охраняй, охраняй, – я протянул корзину. – Вот вам еда. Борщ ещё горячий, ешьте сразу. Выздоравливайте, и не переживайте, у нас там всё в порядке.

Про то, что приехал Сыч, я говорить пока не стал, хотя слова и вертелись на языке. Пускай Павел приходит в себя, не до гостей ему. Да и Сычу знать, где плотник, пока не стоит. Не хватало ещё, чтобы он на радостях сюда завалился и нос к носу столкнулся с Волохом. Объясняй потом…

Из-за дома донёсся голос Елены. Судя по интонациии, она была на грани:

– … и куда мне это всё девать? Илья! Я просила сердце, печень и желчь! А это что? Это чьи кишки? Зачем мне столько кишок?

– Так это… в хозяйстве сгодится! – бодро отвечал Илья. – Кишки – они завсегда…

– А желудок? Он же с бочку! Куда мне его деть прикажешь?

– Ну, не выбрасывать же добро…

– А лёгкие! Кто мне привёз лёгкие?

– О! Лёгкие я себе заберу, – обрадовался Илья, – на меха. Представляешь, какие меха для горна выйдут? Броненосьи! Век сносу не будет.

Я решил в этот разговор не встревать. Помахал Павлу, свистнул Нике, которая брезгливо обнюхивала гору требухи, и ретировался за калитку, давясь смехом.

* * *

Когда я вернулся, таверна гудела, как улей на медосборе.

С обеда еды осталось с запасом, можно было не вставать к печке, и я впервые за этот безумный день позволил себе просто присесть. За стол к друзьям, как обычный человек.

Вскоре подтянулись Анатолий с Ильёй, и вся компания расселась за новыми столами Сидора: Николай, Сыч, Хорь, Анатолий, Георгий с Вероникой, Владислав, Глафира, тут же крутился Генка, у стены наигрывал Ратибор. Травили байки, ржали, стучали кружками со взваром.

Владислав как раз в лицах рассказывал Сычу историю своего величайшего коммерческого провала:

– … и я ему: медью, по весу. Представляешь? Он худой, лёгкий, думал, дёшево отделаюсь. А он ни в какую. Я тогда серебро предложил. Опять не согласился! Я уже до золота дошёл…

– Если бы ты сразу золото предложил, может, они бы и согласились, – невозмутимо вставил Георгий, отпивая взвар. – Скупец ты, вот в чём беда.

– Вот я глупый! – Владислав горестно хлопнул себя по ляжкам, и вся компания грохнула смехом. – Ну ничего. Ничего! Я вам вот что скажу: если я в эту деревеньку столько золота вложу, за сколько собирался купить повара, она у меня живо городом станет. Я здесь настоящий замок отгрохаю! Вся столица сюда переедет, потому что где ещё такой замок и такая кухня.

Смеялись все. А у меня внутри шевельнулось интересная мыслишка. Владислав, конечно, шутил. Но с этим человеком, кажется, можно иметь дело. Кто знает… может, именно благодаря этому знакомству, я выстрою здесь свою империю. Ничуть не хуже той, что я видел в Москве.

Глафира тем временем взяла Сыча в оборот по всем правилам осадного искусства: подкладывала ему пироги, подливала взвар и глядела маслеными глазами.

– А вот и сын мой, Геночка! – она поймала пробегавшего Генку за плечо и развернула к Сычу, как товар лицом. – Максу помогает! Такой помощник растёт, золото, а не мальчик!

– Мам! – Генка залился краской и вырвался.

Разговор понемногу свернул на ночлег.

– Я, пожалуй, к Петру пойду, – Сыч поскрёб в бороде. – Заодно с Виктором переговорю, негоже ему одному куковать.

– Вот ещё! – Глафира фыркнула так, что колыхнулось пламя в лампе. – У Петра этого оставаться, деньги ему ещё платить! У меня места хватит, целая кровать отдельная пустует. И перина пуховая.

Сыч поперхнулся взваром.

– Можно и у нас, – дипломатично предложил Николай, пряча улыбку в усы.

– У вас тесно, столько людей сюда набили! – отрезала Глафира. – У меня посвободнее будет.

– Хорь, – подал голос Сидор, – а ты давай ко мне. У меня целая комната пустая стоит, отдельная. И стружкой пахнет – спать будешь, как в лесу.

– Добро, – степенно согласился Хорь.

– Но с условием, – Николай поднял палец, – завтракать все приходите сюда.

– А как иначе-то! – захохотал Сыч, косясь на Глафиру с опасливым уважением.

Я откинулся на стену и просто смотрел.

На добродушного Николая, который наконец-то улыбался без тени заботы на лице. На мирного Анатолия, что-то втолковывавшего Илье про закалку. На Сыча, которого Глафира держала под прицелом, и деваться ему было решительно некуда. На Веронику, украдкой скармливавшую Нике кусочек пирога. На Генку, засыпавшего на ходу, но не желавшего уходить.