Текст книги "Таверна на прокачку 5 (СИ)"

Автор книги: Олег Ковальчук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

Николай, подтянув рукава до самых плеч, откашлялся:

– А запасов то у нас хватит?

– Дня на два еще хватит, а потом будем думать, где доставать продукты. Кстати, а где Борис?

Николай, окинул зал и пожал плечами.

– Да был где-то, но как появился Джозеф, он и испарился.

– Понятно, – протянул я. – Николай, а ты мясо жарить умеешь?

– Мне доводилось жарить мясо на привалах для целого отряда. Никто не жаловался и с животом не слёг.

– Отлично, – я протянул ему сковороду. – Котлеты нужно жарить по три минуты с каждой стороны. Только не пережаривай. Когда сок пойдёт прозрачный, тогда и снимай.

Николай кивнул с серьёзностью, с какой принимают боевые приказы, и встал к огню. Первая партия котлет зашипела на чугуне, и по таверне поплыл запах, от которого у Владислава, сидевшего за дальним столом, рефлекторно вытянулась шея.

Я стоял в центре и наблюдал.

Впервые моя кухня работала как система: Генка режет, Николай жарит, лаваши разогреваются сами. А я, мозг операции. Вернее шеф.

Я контролирую, корректирую, перехватываю ошибки до того, как они случились. А еще помогала система, ведь я теперь не пробуя знал, что борщ в котле довольно хорошо настоялся и достаточно тёплый. Что четвёртая котлета Николая чуть пережарена, а у Генки в шестом свёртке многовато лука.

– Николай, четвёртую снимай, левый бок горит. Генка, лука убавь.

Оба послушались – быстро, без вопросов.

И мне вдруг стало ясно, что это можно вполне легко масштабировать. Когда-нибудь у меня будет не одна кухня, а целая сеть. Не два помощника, а сотни. Этот мир еще познает слова сеть, франшиза и многие другие! У меня будет империя фастфуда в средневековом мире.

В разгар подготовки дверь распахнулась, и в таверну, пятясь и отдуваясь, втиснулся Сидор. На плече у него покачивалось что-то в мешковине, а за дверью, на телеге, громоздился стол.

– Дорогу! Дорогу искусству! – пыхтел плотник. – Итак, сперва главное!

Он прошагал к стойке, бережно положил свёрток и развернул мешковину.

Моему взору открылась резная табличка из светлого дуба. Буквы вырезаны искусно, каждая украшена мелкой насечкой по контуру. Плотник вложил в всю свою душу и нерастраченную страсть к красоте, это было видно.

Вверху была изображена оскаленная рогатая голова, а под ней, значилось название.

Я прочитал:

«СЫТНЫЙ РОГАТЕНЬ»

Я не сразу понял, что не так, и на миг даже застыл.

– А разве не «Сытый»?.. – осторожно спросил Николай.

Сидор побагровел.

– Как это «Сытый»? Сытный же… ну, от слова «сытно»… – он завертел головой. – Я думал, это правильнее звучит…

Я рассмеялся от души, до колик. Это безумное утро радует меня всё больше.

– Знаешь что, Сидор? Оставь как есть. «Сытный рогатень» – это даже лучше. Ведь того рогатня мы и правда съели!

– И вышло очень сытно! – подтвердил Сыч, что подошёл к нам от лавки Виктора, заинтересовавшись находкой.

Сидор расплылся в улыбке – он-то думал, что облажался, а оказалось – попал в точку.

– А теперь пойдёмте-ка стол занесём! – плотник аж подпрыгивал. – Резной! С рыбами! Я полночи работал!

Мы вытащили стол с телеги и внесли в зал. Когда установили у окна и Сидор сдёрнул рогожку, народ притих.

Столешница из широких дубовых плах, отшлифованная до шелковистого блеска, а по ней плыли рыбы. Три больших рыбины, вырезанные прямо в дереве: с чешуёй, с плавниками, с выпуклыми глазами. Они выгибались одна за другой, будто шли против течения, и волокна дуба сами ложились волной вокруг их спин. А по всему краю столешницы, широкой каймой, тянулся резной бордюр – и, приглядевшись, я понял, что это не просто узор. Это были разнообразные зёрна.

Колоски, метёлки, стручки, круглые горошины, гранёные крупинки. Десятки разных, каждое вырезано отдельно, с характером: вот пузатая гречка, вот овсяный колос, вот просо россыпью, вот что-то бобовое, вот незнакомое мне местное, с завитыми усиками.

– Три десятка! – гордо объявил Сидор. – Ровно три десятка круп, все разные! Как в песне!

– В какой песне? – не понял Николай.

– Как в какой⁈ – Сидор аж задохнулся от невежества. – В Ратиборовой! Про Максову стряпню!

– А он варил свой чудо-суп, из рыб и трёх десятков круп, – с готовностью продекламировал Ратибор, возникший в дверях таверны, как по волшебству, с лютней и сияющей рожей. А я ведь его со вчерашнего вечера не видел! Где это он пропадал. Еще и такой счастливый ходит.

– Во! – Сидор ткнул в него пальцем. – Я как услышал так у меня и заело. Думаю: вырежу-ка и я для тебя что-то памятное. А вышел целый алтарь кашевара, – он рассмеялся. – Пусть песня в дереве так и живёт. Песня, она что: спел и улетела. А стол, он сто лет простоит, и внуки за ним есть будут!

Ратибор смотрел на стол, и с бардом происходило что-то небывалое: он молчал. Он обошёл столешницу кругом, тронул пальцем рыбий бок, колосок на кайме… и когда поднял взгляд на плотника, глаза у него подозрительно блестели.

– Сидор… – голос барда дрогнул. – Меня – в дереве… Мои слова – в дубе, на века… Да меня ж ни один герцог так не увековечивал!

– Ну, слова-то твои, а руки мои, – засмущался Сидор, багровея. – Считай, соавторы.

– Соавторы! – Ратибор порывисто облапил плотника, тот крякнул. – Я теперь не просто бард, я бард, высеченный в дубе!

– Вырезанный, – поправил Сидор.

– Не порти момент!

– А где опять Павел? – спохватился Сидор, когда смех улёгся. – Он же обещал помочь! У нас с ним планов громадьё!

– Он к Елене снова убежал, – подмигнул ему Николай.

– О как… – Сидор понимающе покивал. – Ну ладно. Ладно, тогда после… А этот стол парадный. Для самых дорогих гостей. Абы для кого за ним не готовить, я ночь не спал.

– Договорились, – улыбнулся я, понимая что вообще за ним готовить не буду. Мне бы для работы ровную столешницу, без этих выкрутасов.

Мы с Николаем вышли повесить табличку. Место было очевидное, над дверью. Вырезанная из дерева голова привлекала внимание, и под ней, аккуратное название:

«СЫТНЫЙ РОГАТЕНЬ»

И тут перед глазами вспыхнуло:

Таверна получила имя: «Сытный рогатень».

Бонус к привлечению клиентов: +15%.

Бонус к репутации заведения: +10.

Компонент «Узнаваемость» разблокирован.

Ваша репутация растёт.

Пока я разглядывал уведомление, во двор неспешно зашёл Ратибор.

Вид у него был… необычный. Он был счастлив, но не шумно, и не балагурно, как обычно. А скорее мечтательно. Глаза смотрели куда-то мимо людей, мимо таверны, в голубую даль. Рука ещё была в перевязке, но это его не беспокоило. Он нёс лютню на здоровом плече, и лютня покачивалась в такт его лёгкому шагу.

– Ратибор! Ты где пропадал? – спросил я.

Бард улыбнулся и воздел счастливый взор к небу, но не рассказал. Просто – улыбнулся и промолчал. Для человека, который обычно превращает любую мелочь в балладу на три куплета, это молчание было красноречивее любых слов. Не знаю, как он умудрился, но кажется у барда тоже ночь выдалась удачной.

Присел на скамью у крыльца. Посмотрел на вывеску «Сытный рогатень», на голову рогатня, на дым из трубы, на Генку, мелькающего за окном с тарелками.

– Красота, и места здесь чудные. Но засиделся я с вами, – произнёс он негромко. – Меня зовёт дорога.

Я удивлённо поглядел на него.

– Раны-то ещё не зажили.

– Раны заживут, – Ратибор коснулся перевязки и поморщился: – А вот если бард перестанет идти, то он перестанет петь. Мне нужно в путь. Нести ваши истории дальше. Туда, где их ещё не слышали.

Голос его был тёплым и ясным, без обычной шутовской ноты:

– И знай, что где-то там, в далёких землях, я буду петь сказания о ваших подвигах. О поваре, который кормил деревню и дрался с чудовищами. О воине с горящими кулаками, что один пошёл против пятерых, за юную деву. О прекрасной целительнице, которая не боялась ни зверей, ни людской молвы и рыцаре. О Нике, что верно защищала своего хозяина. И о чудесных блюдах, что делали людей добрее и счастливее.

– Только про Павла не пой, – поспешил предупредить я.

Ратибор рассмеялся. Потом поднялся, перекинул лютню поудобнее и сказал с мечтательной улыбкой:

– А сейчас хочу напоследок поглядеть на гладь воды. Чтобы преисполниться. Для своей главной баллады в этом путешествии.

Бард поднялся и пошёл к озеру. Спина прямая, шаг лёгкий, будто на вручение премии. Да что же у него такое случилось, что он такой загадочный.

Я смотрел ему вслед. Жаль, что он решил нас покинуть. Хороший парень. Жаль у меня так мало времени, а он столько мог бы рассказать о тайнах этого мира… Вернее спеть.

Тут из-за моих ног рыжей молнией вылетела Ника. Панда догнала Ратибора в три прыжка и вцепилась зубами в штанину. Ника упёрлась всеми четырьмя лапами в землю. Ратибор, погружённый в свои возвышенные думы, этого не заметил. Шагал, подволакивая зверушку, как якорь, и глядел в небо.

Я не сразу понял, в чём дело. А потом сообразил: Ратибор шёл в Никиного огорода.

Панда не провожала барда в дальний путь, а защищала свою рассаду.

– Ника! – я едва не лёг от смеха. – Пусти человека! Он к озеру идёт, а не к твоим грядкам!

Ника отпустила штанину, проводила Ратибора подозрительным взглядом. убедилась, что он свернул к воде, а не к огороду и с достоинством потрусила обратно. Через связь пришло нечто ворчливое: «Пусть ходит. Но я слежу.»

Ратибор удалялся по тропе, и лютня покачивалась у него на плече. Хороший он человек. Пусть дорога будет к нему добра.

И тут появилась Глафира.

Она вошла во двор – вся лучащаяся, цветущая, в чистом платье, с корзиной пирогов, и при виде Сыча, топтавшегося у крыльца, расцвела ещё ярче. Сыч тоже расплылся в улыбке, шагнул было к ней, но Глафира, смущённо махнув ему рукой, прошла мимо и вошла в таверну.

Предчувствуя неладное, я решил пойти следом.

Глафира, отвесив лёгкий материнский подзатыльник пробегающему мимо Генке, направилась к Николаю.

Я встал за свой стол. Подслушивать нехорошо, но лучше быть в курсе.

– Николай, – начала она торжественно, расправив плечи и выпрямив спину. – Мне нужно с тобой поговорить. И разговор будет серьёзным.

Николай явно насторожился.

– Привет Глаша, говори раз надо.

– Прости, Николай, – Глафира вздохнула с такой печалью, какой позавидовала бы любая трагическая актриса, – но мы не можем быть вместе.

У Николая отвисла челюсть.

– Я нашла себе другого, – Глафира потупила глаза. – Я знаю, что ты будешь страдать. Понимаю, знать, что упустил такую женщину – сущая мука. И мне очень жаль. Но по-другому быть не может. Моя судьба и моё сердце отныне принадлежат другому.

Николай стоял и, кажется, не дышал. Потом я увидел, как у него начинают подрагивать уголки губ. Он стиснул зубы, закусил ус, сдерживаясь, да так отчаянно, что побагровел, и наконец выдавил голосом, полным «трагедии»:

– Ох, Глаша… Ну… ну что уж тут поделаешь… Раз так… Я, конечно… безутешен. – Он помолчал, изображая, как ему невыносимо тяжело, и добавил с дрожью: – Но я… счастлив за тебя. Вот, буду только одной мыслью и спокоен, что ты счастлива. Ага. Искренне. Совет вам да любовь. И свадьбу… – он сглотнул, – свадьбу можно будет у меня отыграть. В «Сытном рогатне».

– Ох, Коленька! Какой ты благородный! – Глафира прослезилась, прижала руку к груди и метнулась к Сычу, который всё это время стоял столбом, багровый от макушки до бороды.

Николай проводил женщину взглядом, подмигнул Сычу, дождался, пока они начнут ворковать. И только тогда, наконец, расплылся в широченной улыбке, какой я у него ещё не видел.

Осада, длившаяся полтора года, была снята. Причём, без единого выстрела.

– Ну вот, – сказал я ему. – Кажется миновало. Я, признаться, за тебя побаивался.

– А я не боялся, – простецки ответил Николай с достоинством. – Я стратегически выжидал.

И мы оба задохнулись, давясь от смеха. Из кухни уже тянуло горелым, и надо было бежать спасать Генкину первую самостоятельную шаурму.

Эпилог
Пауки

Гостиный двор Петра впервые за долгое время был полон.

Пётр летал между столами, как заведённый: подливал, подносил, кланялся. Ещё бы, под его крышей нынче ночевал представитель самой Тайной канцелярии. Правда, советник ел мало, пил одну воду и на угодливость хозяина реагировал так же, как стена реагирует на мух, но Пётр не сдавался. Пётр нутром чуял, при ком надо гнуться.

А еще он надеялся найти удачный момент, и попросить советника, оспорить решения старосты.

В дальнем углу сидел барон Джозеф, но когда в зале появились советник с купцом, то поспешил вернуться в свою комнату.

Айвен и купец Володимир сидели у окна, за самым дальним столом. Перед советником лежала книжица в чёрном переплёте. Перед купцом стояла кружка сидра, к которой тот прикладывался с большой осторожностью. Купец мог и сам пойти в ту таверну, которую так расхваливал Владислав, рассказывая о деревне, но Володимир предпочёл в незнакомом месте не отходить далеко от советника.

– Один вопрос только меня беспокоит, – Айвен оторвался от записей. – Что Владислав здесь забыл? У меня о нём не так много сведений, как хотелось бы. Знаю, что часто путешествует с купцами. Знаю лицо. Остальное обрывки.

Айвен с интересом поглядел на собеседника, но тот знал, что для Айвена и это усилие над собой.

Володимир хмыкнул в кружку.

– Обрывки, говоришь… Ну слушай. Владислав, родной брат князя Доброслава, правителя центральных земель Североземья.

Айвен кивнул, сверяясь с записями в книжице.

– Продолжай.

– Человек он умнейший, – Володимир понизил голос, хотя ближайшие уши сидели через три стола. – И очень мудрый. Стратег, каких поискать. Брат это знает лучше всех и всё время норовит переложить на Владислава часть княжьих забот. А тот от власти наотрез отказывается. Причём годами.

– Отказывается от власти, – повторил Айвен задумчиво, чиркая в блокноте. – Брат князя.

– Вот-вот. Доброслав к нему частенько за советами обращается. Владислав не отказывает, всегда поможет, разложит всё по полочкам. А потом старается пуститься в новое путешествие, куда подальше, чтобы не дёргали. Ему нравится жить в своё удовольствие. Путешествовать, есть вкусно, спать долго, глядеть на мир. В последнее время всё чаще путешествует с купцами, что торгуют в дальних землях. – Володимир усмехнулся. – Со мной он, кстати, тоже одно время катался. Недолго правда. Сказал, что скучно со мной. И я, видишь ли, тороплюсь всё время, а он торопиться не любит. А вот с Георгием они уже третий год колесят. И заметь, Георгий за эти три года в оборотах вырос так, что иные гильдии локти грызут. Совпадение, как думаешь?

– Не думаю, – ответил Айвен.

– И я не думаю.

Советник побарабанил пальцами по книжице.

– Маловато у него охраны, для брата князя.

– А ему не нужна, – Володимир отхлебнул. – Владислав – сильный практик. Очень сильный, по слухам. Какого толка, не скажу, просто не знаю, он это не выпячивает. Но за него можно не переживать. И за Георгия рядом с ним тоже. Еще вопрос кто кого оберегает.

– Благодарю за сведения, – Айвен закрыл книжицу и начал подниматься.

– Погоди-ка, – Володимир откинулся к стене и посмотрел на советника снизу вверх, прищурившись. – Теперь мой вопрос.

Айвен сел обратно выжидательно поглядел на купца.

– Почему ты так просто Калагана отправил? – купец покрутил кружку в пальцах.

– А зачем сложно? – невозмутимо спросил Айвен.

– Мне показалось, ты его просто так не отпустишь. Ты ведь всю дорогу на него сведения собирал, я видел. И ты был им очень недоволен. А я знаю, что бывает, когда ты недоволен.

– И что бывает? – с искренним любопытством спросил Айвен.

– Люди исчезают, – ответил купец, и даже поёжился от того, с какой будничностью он это сказал.

Айвен посмотрел на купца долгим взглядом. В полумраке зала его глаза казались двумя речными камешками.

– А разве это значит, что я должен с ними что-то делать? – спросил он наконец. – Они, как правило, всё сами делают. – Он сложил руки на столе. – Если правильно смоделировать ситуацию злодеи самоуничтожаются. А если выбрать нескольких и закрыть в одной банке, как пауков, они и друг друга сожрут, без постороннего вмешательства. Мне останется вымыть банку.

Володимир помолчал, переваривая.

– А не боишься, что после такого в банке окажется паук вдвое больше прежнего? – спросил он. – Энергия практиков, особенно та, что высвобождается после смерти, вещь непредсказуемая. Сожравший может вырасти.

– Во-первых, на каждого найдётся управа, – Айвен пожал плечами. – Во-вторых, один паук в любом случае лучше двух. Его проще контролировать. До поры до времени. А когда знаешь, чего от него ждать, можно особо не бояться, главное не торопиться. Ну и всегда найдётся паук пожирнее, а то и ящерица. Надо лишь запустить к нему ещё одного поганца.

– А если и этого сожрёт? Если снова выживет и станет сильнее?

– Будет ждать свою следующую жертву, – ровно ответил Айвен. – Или последующего своего убийцу.

Купец покачал головой, то ли с осуждением, то ли с восхищением, то ли с тем и другим разом.

– Если тебе нравится устраивать такие турниры… – он подался вперёд, и в глазах его блеснул торгашеский огонёк, – ставки не принимаешь?

– Мог бы, – сказал Айвен без тени улыбки. – Но свидетелей не люблю. А какое удовольствие играть, если по завершении всё равно нужно убирать свидетеля?

Володимир поперхнулся сидром. Кое-как прокашлялся, затем посмотрел на советника округлёнными глазами, будто проверяя, не шутка ли.

По лицу Айвена понять это было невозможно.

– Я пойду собираться, – советник поднялся, сунул книжицу за пазуху и бесшумно ушёл наверх, к себе.

Купец остался сидеть над кружкой. Допил махом. Посидел еще, затем махнул Петру:

– Хозяин! А неси-ка ещё. Что-то зябко мне.

* * *

А восемью часами ранее, едва рассвело, от Дубового Яра отъехал конвой.

Впереди, на гнедом жеребце, – светлейший смотритель ордена Солнца в дорожном плаще поверх белого одеяния. За ним трое верховых воинов и телега: на телеге двое раненых гвардейцев, укрытые тканью с головой конвоируемые.

Самсон, несмотря на ранения, тоже ехал на коне.

Калаган ехал молча. И думал. Настроение его было ни к чёрту. Он решительно не понимал, что происходило.

Думать ему было о чём, потому что не сходилось почти всё.

Взять хоть вчерашний вечер. Айвен, который всю дорогу только наблюдал, скользил тенью, поддевал вопросиками, вдруг упёрся и стал давить. Жёстко, категорично подчинил всё своей воле. И даже Калагану пришлось подчиниться.

«Обряд над Варварой проведи сегодня же, и не абы как, а вот по такому чину, и я постою рядом, прослежу».

И ведь проследил. Проверил каждую руну. Потом этот жирный староста кидался в ноги, благодарил, слёзы лил, а Калагану было тошно. От благодарности… Он за всю миссию никого не сжёг. Упыри не в счёт, упыри – это рутинная работа, а не удовольствие. И инквизитор уезжал из деревни под поклоны, как какой-нибудь бродячий лекарь.

Дальше пленные.

Эти двое, из банды, что назначены на баронский суд. Айвен распорядился дать им усиленную дозу восстанавливающего зелья. Варвару он значит решил уберечь, а эти, значит, пусть помучаются. Да и целебное добро на разбойников переводить…

Допрашивал Айвен их сам, наедине, Калагана не пустил. Просто закрыл дверь перед носом: «Не нужно, смотритель, я быстрее один». Потом сонное зелье обоим зачем-то дал. Сначала, значит агрессивное восстановление, чтобы помучились, а потом сонное, чтобы не мучились. И вот как его поймёшь?

И ведь сам проследил, как их уложат в телегу, и сам, собственными руками, накрыл каждого одеялом. Зачем-то с головой.

– Одеяла не снимать, пока сами не проснутся, – распорядился он.

Зачем⁈ Какой в этом смысл? Везти два спелёнутых куля и беречь их сон? Это как понимать вообще? Правила какие-то, приказы непонятные… С Айвеном никогда не бывало просто, но раньше его хотя бы можно было не замечать. А теперь он выстроил всё по-своему, и уехал вперёд, забрав купца и лучших конных, а Калагану оставил телегу, раненых и этого…

Калаган покосился через плечо.

Самсон правил лошадью и улыбался утру. Раненый охотник, побитый страшным практиком, – а сидел он на облучке бодро, спину держал ровно, и вожжи в его руках лежали так, будто у него ничего не болит.

Вот это и было третье, что не сходилось.

Калаган сам видел вчера его раны. Рваное бедро, обожжённое плечо, синячищи. С такими ранами люди охают, стонут во сне и просят остановок. Этот не охал. Этот утром двигался так, будто отлежался месяц на водах. Заживало на нём быстрее, чем на собаке.

Для простого охотника, подозрительно.

И ведь Айвен Самсона в деревню не пустил, приказал дожидаться. И оставил при нём всех воинов, чтобы присмотрели за болезным. С чего такая забота? Будто он опасался, что этого Самсона кто-то увидит.

«Прирезать бы его, – подумал Калаган, опасливо глянув на воина. – От греха. Больно уж мутный».

– А я вот что думаю, господин смотритель! – Самсон, поймав его взгляд, заулыбался шире. – Вот прибуду к барону, и в ноги нему брошусь: возьми, господин, на службу! Верой и правдой служить стану! Я следопыт добрый, зверя чую, тропы знаю…

– Угу, – сказал Калаган и отвернулся.

Что-то не так с этим болтуном. Что-то было не так, но что именно, смотритель ухватить не мог, и это раздражало его, как заноза под ногтем.

Дорога тянулась через перелески. Деревня осталась далеко позади – час пути, полтора. Солнце поднялось над верхушками, пригрело, и один из раненых в телеге заворочался, застонал сквозь сон.

А потом зашевелились кули.

Первый конвоируемый завозился под одеялом, стащил его с головы, сел – всклокоченный, мятый, моргающий. Огляделся вокруг мутными со сна глазами, явно пытаясь понять, где он и что с ним. Зелье восстановления явно должно было помочь ему поправить содержимое черепа.

Калаган наблюдал за ним вполоборота, с ленцой. Но руку на меч положил.

Взгляд пленника полз по конвою – по воинам, по крупам лошадей, по спине смотрителя и вдруг остановился.

Пленник смотрел на всадника рядом. На Самсона.

Смотрел во все глаза – и глаза эти на просыпающемся лице раскрывались всё шире, шире, шире, а краска сходила со щёк, как вода в песок.

Тот посмотрел в ответ, и улыбка сползла с лица воина.

– К-командир?.. – просипел охотник.

* * *

Двое воинов барона Джозефа вышли исполнять задание.

Сейчас их служба заключалась в том, чтобы неспешно прогуливаться по деревне, изображая праздношатание, и высматривать ту самую девчонку, из-за которой у их милости сплошные неприятности.

– И где эту девку искать? – вполголоса спросил первый, целый, разглядывая улицу из-под руки.

– Так ясно где. В деревне, – резонно ответил второй, шепелявя сквозь свежую дыру в зубах.

– Умный, да? А выглядит она как, помнишь?

Шепелявый наморщил лоб.

– Рыжая вроде… – протянул он неуверенно. – Я на неё, честно сказать, не смотрел. Мне в прошлый раз хватило, поглазел на девку нашего барона. Так его милость меня высечь приказали. С тех пор зарёкся. На чужих девок гляжу исключительно в землю.

– Тьфу ты, вояка… – первый сплюнул. – Ладно. Рыжая так рыжая. Ищем рыжую девку.

Они свернули за угол, к плетню, и тут им повезло. Из-за плетня доносились женские голоса. Воины, не сговариваясь, притормозили и навострили уши.

Неподалёку от таверны Николая встретились две женщины. Одна дородная, румяная, с корзиной. Вторая помоложе, сама тощая, простоволосая, и волосы её горели на утреннем солнце начищенной медью.

Рыжая.

Воины переглянулись. Бабёнка была так себе, но вкусы барона обсуждать было опасно.

– Ты чего это такая счастливая, Марфа? – с подозрением спросила дородная. – Светишься вся, как медовый пряник.

– К жениху своему вот иду, – мечтательно пропела рыжая и повела подбородком в сторону, туда, где над крышами курился дымок Николаевой таверны.

Дородная проследила направление. Прищурилась.

– К какому это… жениху?

– А такому. Издалека пришёл.

– Издалека? – голос дородной набрал грозовой низости. – Это из какого же далека?

– Из-да-ле-ка, – ещё мечтательнее протянула Марфа и зажмурилась, как кошка на солнце.

Дородная засопела. Постояла, наливаясь. И взорвалась:

– Ах ты ж!.. Ты это у меня жениха решила отнять⁈ Моего⁈ Да я тебе сейчас патлы твои рыжие повыдираю!

– Окстись, Глаша! – Марфа отскочила на шаг, выставив ладони. – Сдалось мне твоё! Мне твоего не нужно! Мой сам явился! Вчера вечером! Весь такой утончённый, обходительный… Стихи мне рассказывал. Про очи мои. И про зорьку.

Глафира, уже перехватившая покрепче корзину, для боя, застыла.

– Стихи?.. – переспросила она. Задумалась. Опустила корзину. – Ну да… Мой-то и пары слов связать не может. Как дуб. Хоть и надёжный.

– А мой, как соловей! – Марфа мечтательно прижала руки к груди. – Поёт, поёт… Всю ночь пел. Я и не знала, что про меня столько красивых слов на свете есть. Пойду вот может, ещё споёт…

И бабы, мгновенно помирившись на почве сравнительного жениховедения, зашагали каждая своей дорогой: Глафира к таверне с корзиной, Марфа – лёгкой походкой в сторону озера, сияя и медью волос, и всем лицом.

А за плетнём двое воинов переглянулись.

– Слыхал? – прошептал воин. – Рыжая. К жениху идёт. Издалека который пришёл.

– Так это ж… – шепелявый аж присвистнул. – Это ж она про их милость! Барона-т наш – издалека! Ишь, шустрая: уже барона себе в женихи определила!

– А ведь прав был его милость, – воин покивал с глубокомысленным видом. – Он же говорил: сама пришла, довольная ушла. Вот и выходит, довольная. Жениха в нём увидала. А сама клевету навела, всю деревню взбаламутила. Бабы, они такие: сперва довольная, потом оклеветала, потом снова в женихи записала…

– И чего теперь?

– Чего-чего. Брать надо бабу. Пошла она, гляди, к озеру, а там как раз лесочек. Тихо, безлюдно. Там и потолкуем. Объясним, что к чему и что говорить, когда спросят.

– А ежели орать станет?

– В лесочке-то? – воин усмехнулся. – Пущай орёт. В лесочке оно даже удобнее.

И двое гвардейцев, выждав, двинулись следом за рыжей Марфой, держась шагах в пятнадцати.

Марфа же шла к озеру, напевала себе под нос и не оглядывалась.

* * *

Староста Сергей тем временем шагал к дому племянницы – и накручивал себя с каждым шагом.

– Нет, ну ты подумай, – бубнил он на ходу, обращаясь то ли к Анатолию, шедшему рядом, то ли к мирозданию. – Вся деревня на ушах! Мужики с вилами! Барон! Канцелярия! А она молчит! Внимания ей захотелось! Ей бы слово сказать, язык бы не отвалился! «Ничего не было» три слова! Три! И никакого сраму, никакого скандала…

– Ты только ей это в таком тоне не выдай, – заметил Анатолий. – Девчонку барон за горло брал. Может, случай её и уберёг, а натерпелась-то она по-настоящему.

– Да я что, я ж понимаю… – Сергей вздохнул, сбавив пыл. – Я по-доброму. Зайду, поговорю. Скажу: язык за зубами держи, дурёха, а дальше взрослые разберутся. Ну и спрошу… – он засопел, – спрошу всё-таки: чего ж ты, милая, правду-то нам не сказала? Мы ж тут все чуть с ума не…

Они подошли к дому. Сергей толкнул калитку, взошёл на крыльцо, постучал.

Тишина.

Постучал еще, настойчивее.

– Мариса! Отвори! Это дядька!

Ни шороха. Сергей подёргал дверь – не заперто. Заглянул внутрь, прошёлся по горнице, выглянул на зады.

Пусто. Лежанка смята, на столе недоеденная краюха, у порога материны башмаки. Самой Марисы не было.

– И где её носит, дурёху эту⁈ – Сергей выкатился на крыльцо, багровея. – Елена ей ясно сказала: сиди дома, носа не высовывай! Ясным языком! Так нет же упорхнула за новыми приключениями на свой зад! Вот же ж порода… Вот же ж наказание на мою голову!..

– Мать где? – спросил Анатолий, оглядывая двор.

– На дальнем огороде с утра, где ж ей… – староста махнул рукой. – А эта – шасть, и нету! Может, к подружкам? Может, на речку?.. Ну, пусть только явится! Пусть только…

– Ладно, – Анатолий прервал причитания. – Девчонка взбудоражена, дома ей тошно, погуляет и вернётся. А у нас с тобой дело поважнее и поспешнее.

Сергей ещё раз оглянулся на пустой дом, посопел и поплёлся за Анатолием.

* * *

Айвен принял их в горнице у Петра – той самой, где ещё вчера квартировал барон. Теперь здесь было чисто, выветрено, на столе – бумаги ровной стопкой, и сам воздух, казалось, подобрался и ходил по струнке.

– Староста. – Советник кивнул на лавку. – Здравствуй, Анатолий. Жаль, что службу оставил. Без таких воинов как ты в баронстве туго.

– И тебе здравствуй, – спокойно ответил Анатолий, хотя внутри весь подобрался. Айвен может и в лицо его не видел, а знает кто он и какую должность занимал. И даже имя помнит…

– Слушаю. Вы ведь не просто пришли заранее.

Сергей открыл рот, набрал воздуху… и застрял. Под серым взглядом все заготовленные по дороге слова рассыпались, как сухой горох. Анатолий пришёл на выручку:

– Есть новые сведения по делу баронета. Важные. И… непростые. Решили сказать заранее.

– Все важные сведения непростые, – сказал Айвен. – Дальше давайте.

Анатолий заговорил негромко, помня, что даже у стен есть уши.

– Вчера барон был очень пьян. Он совершенно не помнит, что происходило ночью. Мы все решили, что девочку изнасиловали. Там по-другому и не подумаешь, по её виду и по молчанию. Да и барон до женского роду охоч. Причём барон сам, судя по всему, считает что свершил деяние, но так упился вечером, что не помнит подробностей… Наша знахарка поговорила с девочкой. И проверила своим старым способом, – Анатолий выдержал короткую паузу. – Конфирмации не произошло. Барон пытался – но не смог. Девочка огрела его по голове чем-то тяжёлым и сбежала через окно. Барон пытался, и синяки настоящие. Да и перепугалась девчонка, но худшего не было.

Айвен молчал. Лицо его было неизменно с самого визита просителей.

Он смотрел куда-то сквозь стену, и только пальцы его один раз медленно сошлись и разошлись на столешнице.

– Хорошо, что не помнит, – произнёс советник наконец. – Может оно и без жертв обойдётся.

Сергей заморгал, не поспевая за ходом этой мысли. Анатолий может и поспел, но виду не подал.

– Кто ещё об этом знает? – спросил Айвен.

– Знахарка Елена. Староста. Николай, хозяин таверны, Владислав, – Анатолий перечислял по пальцам. – Ну и при разговоре свои стояли, надёжные. Круг тесный.

– Тесный… – Айвен чуть качнул головой. – Пусть все молчат. Никому ни слова, иначе я сам их вздёрну. С этой минуты, что слышали, забудьте. Дальше я сам решу, как быть и когда быть. – Он перевёл взгляд на старосту, и Сергей невольно выпрямился. – И вот ещё что. С девушкой мне нужно увидеться. До вечера. Я хочу опросить её сам, без дядьёв, без матерей и знахарок. Приведёшь?

– П-приведу, ваша милость! Всенепременно! – закивал Сергей. – Сей же час и приведу, она дома сидит, ей велено…

Он осёкся на полуслове.

Староста вспомнил пустую горницу, смятую лежанку и недоеденную краюху, и по спине его, впервые за этот разговор, пробежал холодок, никак не связанный с Тайной канцелярией.

Мариса ведь не сидела дома.

И где её носило в этот самый час, не знал ни один человек в деревне.

Следующая книга: /work/626561