Текст книги "Таверна на прокачку 5 (СИ)"

Автор книги: Олег Ковальчук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

– Может, и нас научишь? – выпалил он.

– Конечно, научу… – ответил было я, но осёкся. – Так, стоп. Кого это «нас»?

Генка заулыбался:

– Ну, ко мне ещё ребята просились! Ефим со Стёпкой тоже хотят у тебя учиться и готовить, и драться! Я обещал словечко замолвить. Вот…

Я мысленно хмыкнул: ну и денёк, всё с ног на голову.

Забавно, что враги становятся учениками быстрее, чем я успеваю запоминать их имена.

– Посмотрим на их поведение, – сказал я уклончиво. – Порядок у меня строгий, лениться не дам.

– Так им того и надо! Спасибо, мастер Макс! – подхватил Генка брошенное Сычом обращение и, сияя, умчался разносить еду.

Сыч проводил его взглядом, зачерпнул борща, крякнул, зажмурился, отхлебнул еще.

– Эх, хорошо-то как… – выдохнул воин, но лицо его вдруг посерьёзнело. Он с явным сожалением отставил миску и положил тяжёлые ладони на стол.

– Ладно, Макс. Мы ведь к тебе не только с рогатнем приехали. Разговор к тебе есть.

– Так говорите. – Я присел напротив. – Только ешьте, чтобы еда не остывала.

– Генка! – крикнул Сыч через плечо. – Или как тебя… Взвару нам сообрази!

– Уже несу! Вы разговаривайте, не отвлекайтесь! – донеслось от печи.

Сыч хмыкнул, исполнительный, мол, чертёнок, и повернулся ко мне. Помолчал, собираясь с духом, кажется он всерьёз волновался.

– Антоний ведь перед смертью завещание оставил, – начал Сыч негромко. – Честь по чести, при свидетелях озвученное. И по завещанию тому всё его имущество отходит… тебе.

Я моргнул:

– Что всё? – не понял я.

– Так всё. Дом, а дом у него, сам знаешь, какой справный, Антоний абы как не строил. Запасы трав еще, а их там целая туча, я в этих вениках не разбираюсь, но Хорь говорит, что добра на годы хватит. Хорь, скажи.

– Угу, – закивал кожевник с набитым ртом.

– А ещё инструменты все, склянки, перегонный куб хитрый… Всё твоё, Макс.

Он выдержал паузу и покосился на Виктора:

– Ну? А ты скажешь что-нибудь?

Виктор лишь фыркнул, хмуро посмотрел на друга и отвернул лицо. Челюсти его были стиснуты так, что желваки выступили под кожей.

– Ясно, – вздохнул Сыч, но тут же забыл про друга и вернулся ко мне. – В общем так, есть у тебя теперь свой дом, парень. Настоящий. Так что это… Может, вернёшься к нам?

Я сидел, как громом поражённый:

– Ну ничего себе вы новостями ошарашиваете…

В голове гудело. Ещё недавно у бедного Макса не было ни-че-го. Голяк и пустота, лишь побои, издевки да чужие объедки. А теперь мне с двух сторон предлагают на выбор изменение судьбы для Макса. Тут таверна, которую мы поднимаем с Николаем, там, дом Антония, травы, инструменты, наследство человека, который один из немногих в том проклятом месте относился ко мне по-людски…

Вот жеж. Спасибо тебе Антоний, ты и после смерти умудрился обо мне позаботиться.

В горле встал ком. Я сглотнул его и медленно заговорил, подбирая слова:

– Сыч… Спасибо. Ты даже не представляешь, что это для меня значит. Но я пока тут обосновался, меня считай в семью приняли. Понимаешь? Нам с Николаем таверну отстраивать надо. Как я сейчас всё здесь брошу? – Я помолчал. – Да и, если по-честному… кроме пары человек меня в Дубовом Яру никто не ждёт.

– Что за глупости! – Сыч аж крякнул. – Тебя там все любят! Все только тебя и вспоминают! Варвара вон пытается что-то стряпать, но куда ей до тебя…

– Вот именно, вспоминают, – я усмехнулся. – Вспоминать проще, чем терпеть под боком, – Я бросил взгляд на Виктора, и не дав Сычу возразить, добавил мягче: – Слушай, как здесь с делами закончу, обязательно загляну. Слово даю. А там и разберёмся, что к чему. Пока же присмотрите за хозяйством Антония, а? Если не в тягость конечно. Если тебе что-то из добра его пригодится, бери, не спрашивая. Мне не жалко, Антонию бы тоже не было.

Сыч посмотрел на меня долгим взглядом. Потом медленно кивнул:

– Присмотрим, не сомневайся, – вздохнул он.

Он помолчал немного, а затем полез под стол, в дорожную суму.

– Да! Чуть не забыл. Мы тебе кое-что из Антониева добра уже привезли. Книги, как ты любишь! Там у Антония такая библиотека, я столько букв разом отродясь не видал. Всю не увезёшь, так что мы выбрали… – он замялся, – … самые красивые книжки.

– Самые красивые? – переспросил я, стараясь не рассмеяться.

– Ну а как? Я в науке не разбираюсь, – Сыч с достоинством выложил на стол два тома. – Выбирал по обложкам. Вот эта с золотом, глянь, какая. Эта в коже тиснёной. Её Хорь присоветовал, говорит, переплёт добротный.

Я бережно взял книги, как берут чужие письма.

Первая, что с золотом, оказалась… сборником сказок. Старинных, с витиеватыми буквицами. Я хмыкнул: ладно, сказки в этом мире – не всегда просто сказки, разберёмся.

Вторая и правда выглядела любопытно. На тиснёной коже темнели полустёртые буквы: «Сказания героя».

Что-то ёкнуло внутри. Будто взял в руки вещь, которая только тебя дожидалась.

– Спасибо, – сказал я тихо. – За всё спасибо, всем вам, – сердечно ответил я, и даже на виктора взглянул.

– Сочтёмся, – отмахнулся Сыч. – Борщом вот этим и сочтёмся. Наливай ещё, что ли!

Виктор весь разговор просидел тучей.

Генка ещё в самом начале поставил перед ним и борщ, и шаурму – всё как положено, с поклоном. Но еда стыла нетронутой. Виктор сидел, сложив руки на груди, и смотрел то в стену, то в окно, куда угодно, лишь бы не на меня и не на зал, который жил, шумел и пах моей стряпнёй.

– Да поешь ты уже! – Сыч в очередной раз пихнул его локтем. – Такой борщ стынет, это же преступление!

– Не лезь ко мне, – глухо отозвался Виктор. – Тебе нравится, вот и ешь. А у меня аппетиту нет.

– Всю дорогу был, а тут пропал…

– Сыч, Не лезь.

Сыч вздохнул и в который раз махнул рукой.

Я в этот момент как раз поднимался из-за стола – в зале назревал лёгкий бунт. Обеденный час набрал полную силу: народ прибывал, Генка не поспевал, а от столов уже неслось нетерпеливое: «Хозяин! А нам-то когда?» Толстяк Владислав, восседавший в центре зала, поймал мой взгляд и требовательно постучал пальцем по пустой тарелке:

– Макс, бургеры давай! Народ ждёт!

– И нам, и нам тоже! – подхватили сразу от трёх столов. – И побольше!

– Сейчас, – сказал я Сычу и Хорю. – Людей накормлю, заказы соберу и вернусь. Никуда не уходите.

– Может, помочь чего? – усмехнулся Сыч и покосился на соседа. – Виктор, поможем? Ты ж по этой части мастак.

Виктор проворчал что-то невнятное. Разобрать удалось только «в разносчики не нанимался». Сыч закатил глаза.

– Нет, я управлюсь, – рассмеялся я.

Я нырнул к своему столу и принялся за работу.

Руки делали всё сами: булки в печь, котлеты на чугун. Шкворчание, мясной дух на весь зал. Лук кольцами, зелень, белый соус слева, красный справа, накрыть, прижать, следующий. Генка подхватывал готовое и уносился в зал; я успевал ещё и борщ разливать, и за взваром Тихона приглядывать. Работа шла бодро и весело.

Краем глаза я видил стол с гостями. Сыч уже гудел в голос с местными мужиками. Травил байки: судя по взмахам ручищ, о чём-то героическом и вдвое приукрашенном. Хорь степенно беседовал о кожах и выделке с седым мужичком, который к нам еще не заглядывал. Ратибор наигрывал что-то, то и дело перекидываясь с людьми весёлыми фразами. Ника немного посидела у Сыча на коленях, пока тот машинально почёсывал её между ушей, но потом панда унеслась во двор, перед этим попытавшись утащить у меня со стола что-то вкусное.

И только Виктор сидел в этом тёплом гвалте, как валун посреди ручья. Мрачный, напряжённый, молчаливый. Зыркал из-под бровей по сторонам и молчал. К еде так и не притронулся.

Ну и ладно, ну и молчи.

Я поставил перед Сычом и Хорем по бургеру. С пылу с жару, сок из-под котлеты аж течёт, красный соус струится по пальцам. Поставил и перед Виктором. Молча, без комментариев.

– Это что ж за штуковина?.. – Сыч взял бургер двумя руками, примерился, куснул.

Замер, прожевал.

Посмотрел на бургер с уважением, как смотрят на достойного противника.

– Макс, – сказал он проникновенно, – вот теперь я окончательно понял, почему Гришка с Сёмкой по тебе воют.

Хорь лишь усмехался и молча ел. По скорости исчезновения бургера было ясно, что он оценил угощение по достоинству.

Виктор по-прежнему на свой даже не глядел. Зал гудел, требовал добавки, и для Виктора это было, как соль на открытую рану.

Владислав поглаживал переполненный живот и рассказывал Георгию что-то мечтательное и тостообразное. Вероника, дочь Георгия, похихикивала, то и дело выглядывая Нику. Несколько раз она смотрела на меня, но тут же отводила взгляд.

Генка носился между столов с довольной улыбкой на губах. Ратибор бренчал мелодии и иногда играл песни, на этот раз безопасные для себя.

Я стоял у рабочего стола, собирал очередной бургер и вдруг поймал себя на том, что счастливо улыбаюсь просто так. Просто радуясь этому моменту.

Вот сейчас я почувствовал себя счастливым. Кажется, впервые за всё время пребывания в этом мире.

Глава 9
Редкие ценности

Интерлюдия 4

Телега прогрохотала по кромке леса и встала, дальше дороги не было.

– Приехали, – Николай спрыгнул первым. – Инструмент берём весь, чтобы два раза не ходить.

Они навьючились топорами, кирками и ножами и двинулись к оврагу. Пила, увязанная в мешковину, ехала у Ильи на плече.

У края оврага кузнец остановился, посмотрел вниз и присвистнул.

Внизу, среди камней и бурых пятен громоздились три туши. Даже мёртвые и издали броненосы внушали уважение. Горы роговых пластин, лапы с когтями в ладонь, хвосты в костяных шипах, рога по краям тупых бронированных морд.

У самого оврага разложены собачьи трупы.

– Мать честная, – выдохнул Илья. – И вы их втроём?

– Вчетвером, с Еленой, – поправил Николай. – Точнее, впятером – уверен, максова панда тоже дралась.

– Панда… – Илья покрутил головой. – Слушай, а враг-то термитный. На кровь не полезут?

Анатолий придирчиво оглядел овраг:

– Живи они тут, так давно бы вылезли, – кивнул он вниз. – Гляди, у туш уже зверьё копошится. Мелочь всякая. Была бы тут термитная колония живая, так мелочь бы сюда не сунулась.

И правда: возле одной из собачьих туш мелькнуло что-то юркое, рыжеватое и шмыгнуло под корягу. Хорёк или ласка, обычный лесной мародёр.

– Стало быть, вымерли термиты, – заключил Николай. – Или ушли.

– И чего тогда староста третий год воспрещает всем сюда ходить? – удивлённо потёр затылок Илья.

– Но термиты явно когда то были, видишь как камни у основания изъедены, – указал Анатолий. – Но сейчас да, их явно нет здесь.

– Ну и славно, спускаемся, – произнёс Николай и поспешил вниз. Всё же он переживал что Макс остался один и без поддержки. Ратибор в этом качестве не рассматривался.

Вблизи туши подавляли ещё сильнее. Илья обошёл крупного броненоса кругом, постучал обухом топора по боковой пластине, звук вышел глухой, каменный.

– Это ж не шкура, это ж скала ходячая… – пробормотал он с почти нежным восхищением мастера, встретившего достойный материал. – Как их вообще взяли?

– Ты на морду посмотри, – коротко ответил Анатолий.

Кузнец постучал по морде, но стука не услышал.

– Чего то они мягкие, болели что ли?

– Елену разозлили, – ответил Николай, улыбаясь.

– Да уж, – почесал затылок Илья. – Я в молву людскую не верю, но с Еленой и правда лучше не связываться.

– Меньше болтовни, братья. Начали.

Работа оказалась зверская, в прямом и переносном смысле. Пластины крепились к телу толстыми хрящевыми соединениями, и каждый стык приходилось подрубать топором, а потом поддевать киркой, чтобы выдрать, как валун из земли. Пластины отходили с влажным треском.

Под пластинами открывалась серая, плотная, как войлок, подкожная броня. Её резали ножами, и железный инструмент тупился через каждые десять минут. Илья, высунув язык, правил лезвия о брусок и приговаривал:

– Ничего-ничего, красавец… Мы тебя аккуратненько…

Хуже всего было с нутром.

Вскрытое брюхо дохнуло таким смрадом, что Николай отвернулся, а Илья, мужик не из брезгливых, шарахнулся на два шага.

– Ох ты ж…

– Терпи, – Анатолий, закатав рукава по локоть, уже погрузил руки в тушу. – Ядро где-то под грудиной должно сидеть. Помогай, один не выворочу.

Копались долго. Погружались по локоть, а местами и по плечо в остывшей требухе, отваливая в сторону сизые петли кишок, тёмную печень размером с подушку, лёгкие, похожие на мокрые мехи. Анатолий орудовал в тушах стиснув зубы со спокойной сноровкой. Дело неприятное и грязное, но закончить его надо. Николай не отставал. Илья первое время кривился, потом привык и даже начал проявлять любопытство:

– А это чего? – он ткнул ножом в плотный лиловый мешок, оплетённый жилами.

– А шут его знает, – честно сказал Анатолий.

– Ценное, может?

– Да какая разница. Кидай в повозку – Елена разберётся. Она по броненосьим потрохам с утра список надиктовала, я половину слов не запомнил.

– Ну или Макс чего сварганит, – хмыкнул Николай. – Этот из чего угодно сварганит.

– Из этого? – Илья с сомнением поглядел на мешок.

– Ты его борщ ел? Вот и не зарекайся.

Наконец Анатолий выпрямился, вывазившись по брови в бурой жиже. Он с натугой вытащил из грудины крупного броненоса находку. Облепленное плёнками, в его ладонях светилось ядро. Тёмное, с кулак взрослого мужика, тяжёлое даже на вид и тёплое: от него шёл пар в прохладном воздухе оврага.

– Ох ты ж красота, – прошептал Илья.

– Сильное, – Анатолий взвесил ядро в руке. – Очень сильное. У этого зверя, похоже, к четвёртому рангу дело шло… – Он обтёр ядро ветошью и бережно уложил в выстланный соломой короб. – Ищем дальше. У таких тварей бывают малые ядра в суставах.

У самого крупного в плечевых суставах и правда нашлись ещё два малых ядра, с грецкий орех каждое. У второго броненоса ядро оказалось поменьше главного, но тоже лучившееся энергией, без трещин. Анатолий довольно кивнул. Из третьего, что пострадал от мха сильнее всех, достали тоже два ядра, среднее и малое.

Пластины складывали отдельной горой. Илья над каждой квохтал, как над младенцем, простукивал, оглаживал, прикидывал что-то своё. Все три тяжеленные головы закатили на телегу по слегам, Но Илья недовольно морщился. Мол такие щиты из этих морд можно было сделать, но они совсем испорчены.

Потом покидали в телегу собачьи туши.

– А этих-то зачем? – удивился кузнец.

– Павел сказал, что шкуры ценные, – ответил Николай. – Зря что ли зверьё геройски полегло.

– Так это… свежевать же надо. Работа грязная.

Анатолий молча оглядел себя, бурого по самые уши, потом Николая, выглядевшего не чище, потом самого Илью, у которого чистыми остались разве что зубы.

– Илья, друг сердечный, погляди на нас внимательно, ты всерьёз боишься запачкаться?

Кузнец крякнул и принялся за дело.

К реке вышли уже за полдень, все трое двигались, как чучела из свежей глины, и пахли так, что лошадь с телегой старалась держаться от них с наветренной стороны.

Вода была ледяная. Мужчины смывали с себя бурую корку, ныряли, фыркали, отскребались песком. Анатолий забрёл по пояс, окунулся с головой, вынырнул, блаженно выдохнул, но вдруг вскрикнул…

– А-АЙ!

Он взвился из воды свечкой, шарахнулся к берегу и заскакал на одной ноге.

– Что? – Николай уже тянулся к мечу на берегу. – Что там?

– Щука похоже! – Анатолий, кривясь, разглядывал бедро, на котором наливались красным две дуги от зубов. – зараза зубастая! Вот же ж ухватила! Тут к Елене надо. Пусть глянет, обработает…

Николай медленно расплылся в улыбке:

– К Елене, значит?

– А чего? Укус же!

– Укус, укус… – Николай сокрушённо покачал головой. – Ты вот что, друг. Сначала подумай, как бы тебя Павел не приревновал. Придёшь такой: Еленушка, глянь, меня за ляжку укусили, а он и решит, что ты клинья подбиваешь. Он нынче горячий, ревнивый… Так что терпи эту рану, как мужчина! А от укуса щуки ещё никто не умирал.

– Тьфу на тебя, – буркнул Анатолий, но к Елене, судя по лицу, идти передумал.

Илья, слушая их, ржал так, что распугал всю рыбу на полверсты.

Обратно ехали чистые и умиротворённо-усталые. У развилки разделились. Илья с Анатолием повернули к кузне: сгружать пластины и шкуры, а по пути закинуть Елене короб с броненосьими потрохами. Николай зашагал к таверне.

Ещё с холма он увидел: окна горят все до единого, из трубы валит дым, а гул голосов, смех и обрывки лютни слышны за сотню шагов.

Николай прибавил шагу. Что бы там ни творилось, а в его таверне, похоже, был полный зал и Максу наверняка не помешает лишняя пара рук.

* * *

Макс умчался за стойку – зал требовал бургеров, и требовал громко. Вокруг стола, где сидели гости из Дубового Яра, продолжал крутиться народ: кто-то расспрашивал о тамошних событиях, кто-то просто топтался рядом, но большинство, по правде сказать, поглядывали на Макса: что он там ещё сотворит?

Сыч, пользуясь общим гвалтом, повернулся к Виктору:

– Чего ты сидишь– то с кислым лицом? Подошёл бы, поговорил с парнем. Объяснился бы по-человечески.

– Вот ещё, буду я за ним бегать, – Виктор смотрел в стену. – Припрёт, сам прибежит, поджав хвост.

– Да с чего ему прибегать-то? – Сыч всплеснул руками. – Ты глаза разуй: Макса тут приняли, Николай сыном назвал, деревенские просто так не отпустят. Лучше сам возьми и подойди, пока уж совсем поздно не стало.

– Я давал ему шанс.

– Когда это? – искренне удивился Сыч. – Ты ж его взашей прогнал!

– А он мог и подойти, повиниться. Попросить, чтобы я его на улице не оставлял, – Виктор дёрнул щекой. – Но он сам решил уйти. Вот пускай и остаётся здесь.

Сыч аж поперхнулся от неожиданности, но комментировать не стал, лишь посмотрел на Виктора долгим взглядом.

Виктор отвернулся. Внутри у него всё было сжато в тугой узел. Он в глубине души и хотел бы всё исправить, да как тут исправишь? А через себя переступать он не собирался.

Он ведь ждал, когда выгонял мальчишку, что тот вернётся. Придёт, мол, дядька Виктор, прости, возьми обратно, работать буду с утра до ночи, только не обрекай на смерть лютую и голодную. И Виктор бы поломался для порядка и простил бы. Так всё должно было быть, так было бы правильно.

А Макс что?.. Взял и ушёл, будто не боится ничего.

И ведь не страдает, поганец такой, не клянёт судьбу. Не принимает уроки, что ему Виктор преподал. Устроился тут и рад. И полный зал у него, и довольные лица вокруг, а ещё чашка, переполненная монетами. Виктор увидел сколько денег собралось. Он столько и за месяц не зарабатывал. И все Максу хотят помогать, будто он не пацан оборванный, а важный барин.

И за что на Макса столько всего хорошего обрушилось? Что он такого сделал?

А что у Виктора осталась? Сгоревшая таверна, которую он годами строил? Остывшая печь? В таверну ведь никто не ходит больше, потому что всех переманила Варвара. Жена, которая от горя и страха сама не своя и будто постарела на двадцать лет. Сын, сгинувший невесть где?

И ведь Виктор не упал духом. Взялся за восстановление дома. Готовился в дальний путь, чтобы сына вернуть, но этого будто никто не замечал. Будто Виктор пустое место теперь. И даже победа над Самсоном, добытая кровью, о которой в пору песни петь, никому оказалась не интересна. Всем нужен Макс. Макс, Макс, всюду Макс. А ведь если бы не Виктор, этот пацан бы помер в канаве. А если бы не его таверна, где Макс готовил свои первые яства, о нём бы никто и не узнал. И Виктору никто даже спасибо не скажет. Даже друг насмехается. Да и друг ли ему теперь Сыч? Он тоже восторгается Максом, а про старого боевого товарища будто и позабыл. Мол Виктор стал хмур и слишком строг. Так он и не баба, чтобы быть мягким да нежным.

От всей этой несправедливости, Виктору хотелось выть. А выть Виктор не умел, умел только огрызаться. Вот и огрызался.

– Не могу смотреть на эти весёлые рожи, – он резко поднялся, скрипнув лавкой. – Пойду к Петру. Я его давно знаю, может, не откажет в ночёвке.

– Виктор… – Сыч приподнялся было следом.

Но Хорь положил ему руку на плечо. Сыч оглянулся, а кожевник чуть качнул головой:

– Не надо.

Виктор прошёл через зал, ни на кого не глядя, и дверь закрылась за ним.

– Он ведь другого ожидал, – негромко сказал Хорь, провожая друга взглядом через окно. – Думал, Максу здесь плохо. Ехал, поди, спасать, ну а перед эти понасмехаться, над тем, что Макс лучшей доли искал, да на свою мечту и напоролся. А Максу здесь хорошо и Виктор этого никак не ожидал.

– Так не дело это.

– А что тут исправишь? Чтобы Максу плохо стало? Или Виктора перевоспитать решил. Люди себя то перевоспитать не могут, а браться других людей исправлять, и вовсе дело гиблое. Может сейчас как раз то самое и дело. Макс здесь к месту пришёлся. Порадуйся за парня. А что до Виктора, он всё своими глазами увидел. Урок этот для него дорогой и болезненный, но полезный. Кто знает, может Виктор и одумается. Но ему самому подумать надо.

– Больно ты умный, – хмыкнул Сыч.

– Я просто попусту языком не болтаю, и всё по делу, – улыбнулся кожевник.

Он помолчал и добавил, отхлебнув взвара:

– Да и нам наука. Видишь, как жизнь обернуться может. Вчера был приблудой в канаве, а сегодня, вон, полдеревни кормит, и все ему рады. А Виктор, наоборот, был когда-то в фаворе, а сейчас никто и на порог его не ступает.

Сыч вздохнул, посмотрел на закрытую дверь, потом на Макса. Тот как раз, смеясь, вручал толстяку очередной бургер. Сыч потянулся за своей кружкой.

– Твоя правда, Хорь. Твоя правда.

* * *

Калаган был очень недоволен.

По всем меркам ордена, это была самая результативная его миссия за годы. Он вскрыл тайный алтарь, спас душу одержимой, обезвредил ритуал, копивший силу для удара по барьеру. Уничтожил тёмный артефакт, присутствовал на допросе пленных, из которого выяснилось столько нового, что хватит на три доклада барону и главе Урбану.

Он сделал очень много, но не получил ничего для себя.

Ни костра, ни криков, ни толпы, замершей в сладком ужасе. Ни единой минуты той настоящей работы с людьми, которую он так любил и ради которой, положа руку на сердце, и тянул эту лямку. Присутствие Айвена портило всё. Он совал свой нос всюду, мешая Калагану делать работу как следует. Как же инквизитора злило это спокойное лицо с глазами-камешками. С какой бы радостью Калаган спалил этого Айвена, вот только так просто до него не добраться. Да и потом не получится объяснить пропажу такого важного человека.

Похоже, впервые в жизни он покинет деревню под благодарности, а не под вой и плач.

И всё стараниями проклятого Айвена.

Работы, впрочем, оставалось ещё немало. Кроме Варвариного алтаря, близ деревни ощущались ещё два сильных источника силы, и долг требовал осмотреть каждый.

Первым была стена.

Они вышли к ней после полудня. Исполинская ледяная гряда вздымалась над лесом, уходя в обе стороны на много метров. Мутно-белая, с прозеленью в глубине, дышащая холодом даже в летний день. Птицы опасливо облетали её стороной.

Калаган долго стоял, вслушиваясь в неё своим особым чутьём. Потом сплюнул:

– Мощная техника, на ритуале крови. Стена возведена ценой разрушения души. Практика древняя, тёмная, дремучая, таких уже лет двести не встречал никто из ордена, – Он скривился. – И хуже всего, что наказывать некого, плата уже внесена сполна.

– Разрушить можешь? – спросил Айвен.

– Я ничего не могу с ней сделать, – нехотя признал Калаган. – Она растает сама. Лет через десять, а то и двадцать. Но рушить такое не мне. Тут силы всего ордена не хватит.

Айвен глядел на стену, чуть склонив голову. Его взгляд зацепился за пролом оставленный Болотнем.

– Значит, люди будут ходить через пролом, – он указал на тёмную брешь, где ледяная гряда обрывалась рваным разломом. – Полагаю, маршруты скоро вернутся на круги своя, как только купцы поймут, что опасности нет и путь не перекрыт. Пойдут прежней дорогой. Купец ссмерти боится меньше, чем убытка. А северный тракт почти вдвое длиннее.

Вторым местом была неприметная с виду поляна. Но на ней явно было что-то не так. Она будто дышала смертью и запустением.

Она и без чутья Калагана привлекала внимание мёртвой травой и посеревшей почвой.

Круг шагов тридцати в поперечнике, где всё живое пожухло и легло, а в центре, на вытоптанной земле, бурели старые пятна. Много пятен. У края круга темнела продолговатая вмятина, очертаниями напоминающая человеческое тело.

Вокруг кострища следов тоже было немало: обрывки верёвок, вбитые в землю колья и множество каких-то знаков, которые явно вычерчивали намеренно.

Плохое место.

Калаган вошёл в круг и остановился. Брови его сомкнулись на переносице:

– Любопытно…

– Что там? – Айвен остался за чертой. Он не спешил ступать на серую землю.

– Еще один кровавый ритуал. Сложно понять, что именно здесь было сотворено, но он до сих пор работает, – Инквизитор медленно поворачивался вокруг своей оси, водя раскрытой ладонью. – Ритуал жив. Вот же… он тянет смерть и жизнь – всё, что гибнет и рождается на версту окрест, отдаёт энергию. А эта энергия по капле стекается сюда и уходит… – он прищурился, – К хозяину. Ниточка тонкая, но прочная. Далеко тянется.

– Куда тянется? – спросил Айвен.

– Так просто не отследить, – качнул инквизитор головой.

– Разорвать сумеешь?

Калаган хрустнул пальцами. Вот это уже было по его части.

Он воздел руки, и с ладоней сорвалось белое пламя, не жгущее, но слепящее. Свет растёкся по кругу, побежал по невидимым линиям, высвечивая их на миг и будто выжигая изнутри. Энергетическая паутина вдруг вспыхнула, ровные линии подёрнулись и будто скорчились. Взметнулось пламя, на этот раз вполне обычное, а затем, на месте линий остался только серый пепел. Воздух над поляной дрогнул, как над костром, а в следующий миг что-то беззвучно лопнуло. Айвен поморщился и отступил на шаг. У него заложило уши, а на голову стало давить, будто перепад давления перед грозой.

– Всё, – Калаган опустил руки и с удовольствием размял шею. – Связь разорвана. Хозяин, где бы он ни был, только что обеднел на изрядный ручеёк силы, – Он усмехнулся.

– Еще бы понять, что это за хозяин, – оглядывая поляну, произнёс Айвен. – Я бы даже против пламени возражать не стал.

Айвен еще раз оглядел поляну, затем отметил что-то в маленькой книжице, которую носил за пазухой.

Оставалась последняя остановка. Место, где погиб гонец. Хотя, по совету старосты, Айвен зашагал в сторону обитания отшельника.

До жилища Альберта было несколько часов неспешного хода, но идти не пришлось: старик вышел на лесную тропу сам. Высокий, жилистый, с посохом, а у ноги его стелился зверь, при виде которого гвардейцы схватились за мечи. Лунопёс и правда был матёрый, с холодными умными глазами. С такими зверями даже опытные охотники могут стать добычей. А когда такую зверюгу удаётся приручить, то никакой враг не страшен.

– Тихо, это свои, – бросил Альберт то ли псу, то ли гвардейцам. Подействовало на всех. Пёс сел, а воин отняли руки от мечей.

Разговор вышел коротким. Старик держался ровно, без подобострастия и вызова.

– Гонца вашего я нашёл, – сказал он. – Вернее то, что от него оставил рогатень. Похоронил как положено, могилу покажу. Коня его лес мне потом сам вывел. Стоит у меня, и сумки при нём, я ничего не трогал. – Альберт помолчал. – Гонец ко мне шёл. Про мобилизацию хотел уведомить, что барон объявил, да лес иначе его судьбу решил. Однако, я всерьёз раздумываю, не отправиться ли к барьеру.

– Барону будет доложено, – кивнул Айвен. – Но место гибели нам бы увидеть. И на могилу бы взглянуть.

– Я покажу. – кивнул отшельник. – И еще одно место тёмное в лесу появилось. Аккурат после нападения Зеона.

Старик махнул посохом в сторону, где располагалось место обряда, откуда они пришли. – Порченое оно теперь, гиблое. Я там тело охотника нашёл. Тоже похоронил. Не по злобе он там лёг, по глупости, но земле всё едино.

– Уже не порченое, – ответил Калаган не без самодовольства.

Альберт глянул на него, повёл носом. И впервые за разговор в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

– Чую. Хорошо, коли так.

– Один вопрос, – Айвен чуть подался вперёд. – Мне тут поминали некую историю… про Болотня. Что за история?

Старик долго молчал. Лунопёс у его ноги поднял голову.

– Такая история, – сказал наконец Альберт, – которую лучше не ворошить. Старое зло крепко спит, если его не звать по имени.

Айвен посмотрел на него. Старик спокойно выдержал взгляд серых глаз.

И советник, к удивлению Калагана, не стал давить. Кивнул, поблагодарил, проводить к месту гибели гонца.

* * *

Зеон мгновенно почувствовал разрыв нити ритуала.

Он сидел у костра, когда связь лопнула. Беззвучно, как перерезанная жила. Ровный тёплый ручеёк силы, питавший его днём и ночью, иссяк в одно биение сердца.

Зеон медленно поднялся. Костёр отразился в его глазах двумя злыми точками.

Кто-то сумел разглядеть плетение и разорвать его. Это явно не деревенский знахарь. Неужто тот отшельник и здесь умудрился насолить? Тот самый, что в прошлый раз поднял из чащи тварь, разогнавшую его людей. А больше и некому.

– Что ж. Тем лучше, – хмыкнул Зеон. – Одним камнем двух птиц можно сбить.

Отряд стоял лагерем в глухом лесу, три десятка человек, разномастное отребье, слетевшееся на его клич: беглые наёмники, дезертиры, лихой люд с большой дороги. Но скоро всё изменится, и из отребья, они превратятся в хороших слуг. А ритуал Зеон сделает снова…

Сейчас, его будущие марионетки жгли костры, резались в кости и роптали.

– Чего стоим-то? Третий день в лесу гниём!

– Деревня вон она, рукой подать. Чего ждём?

– Дождёмся ночи, – ронял Герон, обходя костры.

– А что ночью-то будет?

– Увидишь.

Герон отходил, и уверенность слетала с него, а на лицо ложилась тень. Он-то знал, что будет ночью. Знал, никому из этих горлопанов не суждено остаться прежним. Это их последний день, когда они могут наслаждаться дневным светом. И ведь они даже не понимают, каким богатством обладают сейчас и как скоро лишатся его.

Но кто-то из них получит менее страшную судьбу. Тот, кого Зеон выберет жертвой для нового обряда. Тот отмучается быстро.

Герон знал это и молчал. Своя шкура дороже. Да и не из-за этого отребья рисковать.

Зеон меж тем размышлял.

Прошлый обряд он провёл на практике первого ранга, и слуги вышли слабыми, тупыми, годными лишь для того, чтобы давить числом. Логика подсказывала: чем сильнее жертва, тем сильнее будут слуги. А отшельник, по слухам, был одарённым не из последних, раз смог призвать такую тварь.

Идеальная жертва. И заодно расплата за разорванный ритуал.

– Жди здесь, – бросил он Герону. – К вечеру вернусь с подарком.

Зеон ушёл в лес один. Охрана ему была не нужна. Он бессмертный четвёртого ранга. Равных ему в этих лесах нет.