Текст книги "Таверна на прокачку 5 (СИ)"

Автор книги: Олег Ковальчук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 7
Хроники инквизитора. Часть 2

Инквизитор шагал по деревенской улице размеренно и величаво – белое одеяние, прямая спина, солнечный знак горит на груди. Люди при его приближении испарялись: ныряли в калитки, приседали за плетни, утаскивали детей в дома. Улица пустела перед ним.

Фабий трусил рядом, задыхаясь и обливаясь потом. Спешил, как дворняга за боевым конём.

– Вот увидите, господин смотритель… вам понравится, как Варвара готовит… и никакой тёмной силы вы у нас не найдёте, вот вам слово старосты…

Айвен скользил чуть позади, неслышный, как собственная тень.

– Уважаемый Фабий, – окликнул он. – Раз уж мы идём, доложи-ка вкратце: что за история с нападением? Кто такие эти охотники, что на деревню напали?

Староста обрадовался возможности говорить о чём угодно, кроме тёмной магии, и зачастил. Выложил всё: и про сгоревшую таверну Виктора, и про отряд охотников, что встал лагерем у деревни, и про их вожака Зеона, и про ночной штурм, и про сожжённые дворы, и про то, как отбивались всем миром. И про самое главное, что Зеон затеял всё это ради страшного обряда, который должен был поднять его на четвёртый ранг. А надоумил его, по слухам, некий странный человек, пришлый, невесть откуда взявшийся и невесть куда сгинувший.

С каждым словом лицо Айвена делалось всё более непроницаемым. Те, кто знал советника, при таком его выражении спешили испариться, это был скверный знак.

– И откуда же вам известны такие подробности? – спросил он ровно. – Про обряд, про четвёртый ранг, про странного советчика? Такое не раскрывают. А если и раскрывают, то свидетелей не остаётся.

Фабий замялся. Засопел. Но взгляд серых глаз развязал ему язык:

– Так пленных допросили. Еще до того как нападение готовилось, поймали их в лесу. Наш прежний староста, Антоний, царствие ему солнечное… он зельевар был знатный. Напоил пленных отваром, они и выложили всё, как на духу. После этого пленные, правда, дурачками стали, но Антоний сказал, что это ненавсегда.

– Зелье⁈ – Калаган остановился так резко, что Фабий чуть не влетел ему в спину. Инквизитор обернулся, и в глазах его вспыхнул охотничий азарт. – Развязывающее язык зелье? Да ведомо ли тебе, староста, что сие есть чернокнижие? Запретное искусство! Да я за такое всю вашу деревню…

– Это ведь военное время, – негромко произнёс Айвен.

– Что? – рявкнул Калаган.

– Устав срединного княжества североземья, раздел о дознании в условиях военной угрозы. – Устало пояснил советник, не сбавляя шага. – При осадном положении дознавателю дозволены особые средства, если иных не имеется. У них горела деревня и стояло войско у ворот. Это, считай, осадное положение по букве устава. Так что состава преступления нет, смотритель. Зелья эти, согласен, не самое светлое средство, но допустимое.

– Зелье, лишающее рассудка, допустимое… – Калаган аж задохнулся от возмущения.

– Всяко гуманнее, чем калёное железо, – по-доброму улыбнулся Айвен.

Инквизитор открыл рот. Закрыл. И зашагал дальше, бормоча под нос что-то о канцелярских крысах, которые, дай им волю, оправдают самого Тёмного.

– К слову, о пленных, – Айвен обратился к Фабию. – Рассудок к ним вернулся?

– Антоний говорил, что вернётся… Должен вернуться. Мы их под замком держим, до особого распоряжения. Я барону Грегору отписал. Сами мы решили придержать их, вот ждём, когда барон особых людей пришлёт, стало быть, для суда.

– Что суда ждёте, это похвально. – Советник кивнул своим мыслям. – У меня есть полномочия провести суд на месте. Но, пожалуй, оставлю это трибуналу баронства. Пусть лучше эти молодцы искупают грехи на рубежах, защищая границу, чем кормят собой ворон. Но я хочу их видеть. Скажем, сегодня до полудня. Позавтракаем у вашей Варвары, и организуйте встречу.

– Всенепременно, господин советник! Как прикажете!

– Но сперва, – Калаган потёр ладони, – мы всё-таки поедим. И поглядим на вашу чудо-стряпуху.

* * *

Вторая таверна деревни встретила важных гостей запахом свежей стряпни. Аромат, следовало признать, был хорош. Даже слишком хорош для деревенской корчмы: густой, пряный, с какими-то незнакомыми, дразнящими нотками.

Варвара выпорхнула навстречу гостям и Калаган ощутил, как в нём просыпается профессиональный интерес.

Женщина выглядела откровенно страшно. Лицо её когда-то было обычным, бабьим, но было это, видимо, давно. Кожа обтянула череп, щёки ввалились, глаза лихорадочно блестели из тёмных ям. Она исхудала так, что платье болталось на ней, как на жерди. И при всём этом Варвара широко улыбалась, сияя во все оставшиеся зубы, и улыбка эта не гасла ни на миг, словно её прибили к лицу гвоздями.

Женщина выглядела так, будто её опоили отваром из дурных грибов и заставили работать без сна и еды.

Не успели гости расположиться, как дверь снова отворилась. На пороге, поддерживаемый с двух сторон двумя парнишками, возник измотанный старик. – Он был седой как лунь, но глаза были живыми и цепкими.

– Здравствуй, Назар, – суетливо поприветствовал Фабий.

Старик не удостоил его ответом. Доковылял ближе и зашипел вполголоса, так, чтобы не слышали чужие:

– Ты почему мне не сказал? Почему о гостях не предупредил, а, Фабий?

– Не забывайся, Назар. Я как-никак староста. И не обязан никому докладываться.

Старик смерил его долгим взглядом, затем махнул рукой и уселся за дальний стол. Парнишки, Сёмка и Гришка, пристроились по бокам, настороженно зыркая на белое одеяние инквизитора.

Варвара тем временем метала на стол миски. Двигалась она рывками, дёргано, что-то беспрерывно бормоча себе под нос и улыбаясь, улыбаясь, улыбаясь…

Калаган зачерпнул похлёбку ложкой, понюхал, и удивлённо вздёрнул брови.

Пахло по-настоящему вкусно, не по-деревенски. Насыщенный бульон, коренья, разварившиеся до кремовой нежности, и то самое неуловимое послевкусие, которое заставляет тянуться за второй ложкой прежде, чем проглочена первая.

Он поднял глаза на Айвена. Советник держал ложку над миской, не притрагиваясь. Ноздри его чуть заметно шевелились. Потом он аккуратно вернул ложку на стол и еле уловимо качнул головой.

Калаган понял и лишь кивнул в ответ. Даже их соперничество не заставило его упрямиться. Он и сам чуял, что-то в этой стряпне было неправильное.

Он сделал знак гвардейцам. Те, уже занёсшие ложки, со вздохом отставили миски.

– Ой, какая же вкусная у вас еда! – пропел Калаган, отодвигая нетронутую похлёбку. – Чрезвычайно вкусная!

– Ой спасибо! Так приятно, да от таких гостей!

– А чем же вы таким интересным пользуетесь, любезная, что получается столь дивный вкус и аромат?

Варвара расцвела ещё шире, хотя, казалось, дальше некуда.

– Сама! Всё сама! – она всплеснула руками. – Снизошло на меня откровение! Как есть снизошло! Раньше-то, бывало, и каша подгорала, а нынче… нынче я будто нутром чувствую! Какую травку куда, какой корешок к какому мясу… Само в руки идёт!

– Снизошло, стало быть… – Калаган переглянулся с Айвеном.

– А вот был у нас тут Макс! – Варвара вдруг подалась вперёд, понизив голос до заговорщицкого шёпота. – Вот кого бы инквизиции показать! Он в тёмных делах по уши погряз, нутром чую, попомните моё слово! С чего бы у сопляка так готовить выходило, а? С чего⁈

– Всенепременно попомню, – ласково глядя на Варвару заверил Калаган. – Но мне куда любопытнее ваши секреты, любезная. Я ведь, признаться, и сам стряпать люблю. – Он мечтательно улыбнулся. – Хотя больше всего мне по душе жар костра.

– Да какие ж секреты! – Варвара замахала руками. – Травки да коренья, всё в свой черёд, всё в свою пору…

– Покажете?

Улыбка Варвары впервые дрогнула.

– Чего… Показать?

– Кухню, любезная. Кухню. – Калаган поднялся, и стало видно, насколько он выше и шире этой высохшей женщины. – Страсть как люблю глядеть, где рождаются чудеса.

– Так не прибрано у меня… – Варвара засеменила, пытаясь заслонить собою проход. – Вы кушайте, кушайте, а я вам добавочки…

С тем же успехом она могла бы заслонить дорогу броненосу. Калаган прошёл мимо неё, почти не заметив.

Кухня встретила его смрадом и хаосом. Столы в бурых потёках, по углам – груды объедков и очистков. Мухи гудели над сальной тряпкой у печи. Немытые горшки громоздились башнями, и из одного что-то капало на пол. А из-под дальней двери тянуло таким духом, что у бывалого инквизитора, повидавшего и пыточные, и чумные бараки, защипало в глазах.

– Тут у меня это… рабочий беспорядок! – Варвара вилась вокруг, дёргая его за рукав. – Творческий! Где готовится, там не блестит, известное дело! Вы в залу ступайте, в залу, я вам сейчас пирожка…

Калаган молча пошёл к дальней двери.

– Не надо туда! – голос Варвары взвился и сломался. – Туда нельзя! Это моё! МОЁ! Мне велено – никому!..

Он отодвинул её. Женщина, которая весила не больше вязанки хвороста, попятилась и, не удержавшись на ногах, плюхнулась на деревянный пол.

Калаган толкнул дверь. Она была тяжёлая, разбухшая, с ржавым крюком вместо ручки. С первого раза дверь не поддалась. Инквизитор толкнул плечом и…

Замер на пороге.

Смрад ударил так, что брызнуло из глаз. Один из гвардейцев за спиной сдавленно охнул и зажал рот. Второй отвернулся, побелев.

Фабий, что шагал следом что-то бормоча, при виде открывшейся картины так и осел, ноги не удержали.

– Варвара… – только и выдохнул он.

Бывшая кладовая, где должно держать муку да соленья, преобразилась до неузнаваемости.

Посреди неё высился алтарь. Грубый, слепленный из камней и глины, весь в потёках крови: и старой, чёрной, и совсем свежей, ещё липко блестевшей. Вокруг лежали мёртвые звери, разложенные с жуткой аккуратностью. Дюжина крыс рядком. Три птицы с распахнутыми крыльями и вывернутыми грудками. Пёстрая трёхцветная кошка. Фабий с ужасом узнал соседскую Мурку, которую сестра частенько подкармливала с ладони. Имелись и зайцы, и куры, которых Варвара в последние дни скупала со всей деревни. И даже коза, которую выпотрошили, но даже кровь не слили. У всех до единого были вырезаны сердца.

На алтаре покоилась книга. Старая, разбухшая, в переплёте из бледной кожи. С обложки смотрел глаз с вертикальным зрачком. Когда-то он походил на рисунок, но теперь выглядел совсем как живой, словно вросший в переплёт. И Фабий готов был поклясться, что, когда он взглянул на книгу, зрачок сузился.

А за алтарём…

Там громоздилось то, от чего у старосты замерло дыхание.

И как это назвать?

Куча? Груда? Скорее ком, слепленный из десятков сердец, маленьких и побольше, сросшихся воедино тёмной, влажно поблёскивающей массой. И вся эта масса дышала. Мерно вздымалась и опадала, как грудь спящего зверя. С каждым «вдохом» по ней пробегала волна ряби, а воздух в кладовой сгущался, давил на виски, забивался в уши глухой ватой.

– Что ж, – произнёс Калаган, и в голосе его не было ни ужаса, ни отвращения. – Определённо, ваши кухонные секретики меня очень интересуют, любезная Варвара.

* * *

– Да-а… – Айвен обошёл алтарь по кругу, разглядывая пульсирующую груду с бесстрастностью лекаря над язвой. – Занятно.

– Энергетическая бомба, – Калаган присел на корточки, всматриваясь. – Свежесотворённая и ещё совсем пустая. Но дай ей напитаться… От деревни останется воронка. Я такие изучал по архивам ордена. После одной такой на месте города Верхнеграда теперь Верхнеградово озеро. Круглое, как блюдце.

– Деревня не цель, – Айвен медленно покачал головой и поднял глаза к стене кладовой. – Смотри, как сориентирована бомба. Она направлена туда, – указал он пальцем. – А в той стороне у нас барьер.

– Не трожьте!

Двое гвардейцев, что держали Варвару, едва справлялись. Женщина билась в их руках, выла и выкручивалась с силой, которой в этом высохшем теле неоткуда было взяться. Улыбки на её лице больше не было. Губы исказило судорогой, будто под кожей ворочалось что-то живое.

– Моё! Отдайте! Мне велено! Мне обещано! МОЁ-О-О!

В кладовую, расталкивая солдат, ворвался Назар. Старик, которого пять минут назад вели под руки, сейчас двигался так, что гвардейцы расступились.

– Я не позволю! – задыхаясь воскликнул он, встав между Варварой и инквизитором. – Здесь никто не умрёт!

– Ты кто такой, старик? – лениво процедил ближний гвардеец. – Тебя здесь вообще не спрашивали.

– Я знаю, кто ты! – Назар ткнул скрюченным пальцем в инквизитора. – Ты – Калаган-мучитель! Испепелитель! Я помню Сухой Лог! Я помню, что от него осталось!

По бывшей кладовой прошло движение. Гвардейцы переглянулись.

– Придержи язык, старик, – тихо сказал инквизитор, и от его тона в помещении похолодало на несколько градусов. – Не то и до тебя черёд дойдёт.

Сёмка с Гришкой протолкались вперёд и встали по бокам от Назара. Бледные до зелени, с трясущимися губами, но решительные. Гришка стиснул кулаки. Он отчаянно, до дурноты боялся, но про себя твердил одно: Макс бы не отступил. Макс бы точно не отступил.

И тут Айвен, незаметно, в своей манере, оказался рядом. Он наклонился к уху старика и что-то прошептал.

Назар вздрогнул. Медленно повернул голову и уставился на советника так, будто увидел привидение. Айвен едва заметно кивнул.

Старик вмиг успокоился. Отступил на шаг, положил ладони на плечи мальчишек и притянул их к себе.

Калаган ничего этого не видел. Он сиял.

– Я же говорил! – он раскинул руки, как художник демонстрирующий свой шедевр. – Я говорил: здесь есть одержимые! Нюх меня ещё не подводил! Готовьте столб, вязанки, факелы, нынче здесь запылает очищающий костёр!

Фабий рухнул на колени. Пополз по грязному полу, хватая инквизитора за край белого одеяния:

– Не губите!.. Смилуйтесь!.. Сестра, она у меня одна, родная кровь!..

– Она больше не сестра тебе. – Калаган скорбно опустил уголки губ, но глаза его лучились от возбуждения. Он смаковал: и мольбу, и унижение старосты, и предвкушение огня. – Крепись, добрый человек. То мерзкое существо, что носит её лицо, уже не твоя сестра. Это чудовище в человечьей плоти, и лишь пламя дарует ей…

– Постой-ка, – раздался спокойный голос. – Зачем пламя? О какой именно одержимости речь?

Калаган осёкся. Медленно, очень медленно обернулся.

Айвен стоял у алтаря, сложив руки за спиной, и терпеливо смотрел на него.

– Что значит, какой? – инквизитор обвёл рукой кладовую: алтарь, кровь, глаз на переплёте, пульсирующий ком. – Раскрой глаза! Всё же очевидно! Баба одержима тьмой! Она пол-деревни своим варевом опоила! Да тут не один костёр нужен, тут полдеревни проверять надобно! На всех уже есть порча! Даже на этом старосте.

Фабий распахнул глаза и не выпрямляясь попятился, очень натурально походя на рака.

– Эту женщину нет нужды лишать жизни, – ровно сказал Айвен. – И тем более нет нужды её сжигать.

– Да много ты понимаешь, Палач! – рявкнул Калаган. Глаза его полыхнули такой яростью, что ближний гвардеец попятился. – Не лез бы ты не в свои дела.

– Кое-что я понимаю. Читал кое-какие трактаты об одержимости, – Айвен улыбнулся. – Там многое было расписано.

– Книжонки он читал! Мало ли писанины развелось! Ещё поглядеть надо, что за умники их кропали!

– Вообще-то, – советник чуть склонил голову набок, – их кропал глава ордена Солнца, Первый жрец Зарион. Трактат назывался «О природе вторжений». А второй труд принадлежит перу твоего наставника – святейшего хранителя Урбана. «Различение душ», если не путаю. Не путаю ведь?

Калаган подавился воздухом и закашлялся.

– Видишь ли, – Айвен заговорил размеренно, и негромкий голос заполнил тишину, что образовалась в кладовой, – ты, похоже, подзабыл азы. И это удивительно при твоём-то сане. Между одержимым стихией и одержимым сущностью, целая пропасть. Первого, истинно, надлежит предать смерти, ибо он, цитирую хранителя Урбана, «переродился в стихии своей и неотделим от неё боле». Но тот, кто попал под чужую волю, ещё жив. Его разум подавлен, задвинут в угол, но цел. И может быть освобождён.

Варвара выла и билась в руках гвардейцев, но тихие слова советника слышал каждый.

– Погляди на неё, – Айвен кивнул на женщину. – Разрушения? Жертвы? Стихийный выброс? Ничего. Она стряпала. Копила силу для чужого замысла по капле, через похлёбку, через прикормленную деревню. Это не одержимость стихией, смотритель. Это поводок.

– Она всю деревню травила! – Калаган ухватился за последнее. – Кормила проклятым варевом!

– Не она. Сущность в ней, её руками. Тебе ли не знать разницу. – Айвен помолчал и неожиданно кивнул: – Впрочем, в одном ты прав, смотритель. Сжечь нужно.

Калаган вскинулся.

– Вот только не человека. – Советник указал на книгу с глазом и вертикальным зрачком. – А книгу, и немедля. А после будем думать, как обезвредить бомбу. И делать это нужно по уму: с оградительным кольцом, чтобы сила при распаде не перекинулась на живых.

– Спасибо!.. Спасибо, господин!.. – Фабий на коленях развернулся к Айвену и забился лбом о доски. – Что… что станется с сестрой?

– Будет жить. – Айвен произнёс это, глядя на Калагана в упор. – При очищении она, возможно, повредится рассудком. Частично. Но это меньшая из бед. И всяко лучше костра.

Инквизитор стоял насупленный, и на скулах его ходили желваки.

– И ты… – голос его сел до хрипа. – Ты взялся учить меня. Меня! Да тебя всё Североземье кличет Палачом!

– А тебя кличут садистом, – легко отозвался Айвен. – Кровавым чудовищем. Людоедом. Выжигателем. Продолжать? – Он развёл руками. – Но к чему нам слухи? Лучше глядеть своими глазами, не так ли?

– Так какая ж между нами разница⁈ – Калаган оскалился, шагнув вплотную.

Айвен не отступил ни на пядь. И когда он заговорил, голос его был всё так же тих, но каждое слово падало, как гиря на чашу весов.

– Очень простая. Я исполняю поручения, быстро и чисто. Нахожу проблему и устраняю её. Если проблема, человек, то устраняю человека. Без лишнего шума и без ущерба для баронства. Палач, это инструмент. – Он сделал крошечную паузу. – Разница между нами в том, что для меня это необходимость. Я не раздумываю, но и не наслаждаюсь. А тебе нравится убивать, мучить и вселять страх. Ты за этим и едешь в каждую дыру, где мерещится скверна.

Тишина стояла такая, что слышно было, как мерно, влажно пульсирует за алтарём груда сердец.

Калаган не нашёл, что ответить.

– Да, и вот ещё что, – Айвен вернулся к будничному тону так легко, словно закрыл книгу. – Если ты подзабыл порядок изгнания сущности, я тебе подскажу. Могу и сам провести, невелика наука. И, чтобы ты ненароком не перепутал, напомню – калёное железо не понадобится вовсе.

– Я справлюсь сам, – выдавил Калаган.

– Чудно. Тогда заканчивай поскорее. После займёмся алтарём и бомбой. И до полудня я хочу говорить с пленными охотниками. – Советник шагнул к двери, у порога обернулся: – День только начался, смотритель, а работы непочатый край.

Айвен вышел не оглядываясь.

Калаган остался стоять среди мёртвых зверьков и кровавых потёков. Варвара тонко скулила в руках гвардейцев. Фабий беззвучно плакал, уткнувшись лбом в пол. С обложки гримуара на инквизитора немигающе смотрел глаз с вертикальным зрачком.

Всё шло не так. Всё в этом походе было не по его правилам.

Он стиснул кулаки так, что хрустнули костяшки. Ладно. Обряд так обряд. Ничего сложного. Только вот…

Дальше так дело не пойдёт. От тайного советника нужно избавляться.

Одержимых, даже таких, нужно исправлять огнём. А если Айвен думает иначе, то может и сам закончить на костре.

Только вот ему не хотелось обряда. Ему хотелось костра.

Калаган в последний раз взглянул на воющую Варвару, и в этом взгляде гудело далёкое пламя, которое миновало эту женщину. Во всяком случае, на этот раз.

Глава 8
Счастливый рабочий день

Я оставил тарелку с бургерами на столе и бросился к Сычу.

– Привет!

– Здравствуй, здравствуй! – здоровяк расплылся в улыбке.

Сыч сграбастал меня в охапку и стиснул так, что рёбра жалобно хрустнули. Похлопал по плечам, отодвинул на вытянутую руку и оглядел с головы до ног.

– Ишь ты. Заматерел, – вынес он вердикт. – Как ты здесь? Как дела?

– Да как и прежде, прошло-то всего ничего. Поправляются дела, – я улыбался во всю ширь. – Обживаюсь помаленьку.

Я пожал руку Хорю. Кожевник ответил крепким сухим пожатием, а потом ухватил меня за рукав куртки, повертел, пощупал костяные пластины, поскрёб ногтем свежие белые царапины и следы собачьих зубов.

– Носишь, – с удовлетворением констатировал он. – И не за печкой, как погляжу.

– Твоя куртка мне сегодня жизнь спасла, – честно сказал я.

Хорь хмыкнул:

– Хороша работа вышла, – с улыбкой сказал он.

Многословием кожевник не страдал, но эта улыбка стоила иной хвалебной речи.

С Виктором вышло иначе.

– Здравствуй, – сказал я ровно.

Руку я протягивать не спешил, учёный уже. Да и по этикету первым руку подаёт старший. А Виктор этого не сделал. Он окинул меня взглядом сверху вниз, будто приблудную собаку, потом обвёл глазами зал. Что-то в его лице дрогнуло. Он едва заметно кивнул то ли мне, то ли своим мыслям и демонстративно отвернулся.

Внутри обожгло горячим.

Захотелось сказать что-нибудь недоброе, но я погасил вспышку. Не то что бы я питал иллюзий, но думал, что Виктор хоть что-то человеческое скажет. И чего он тогда вообще пришёл? Показать как ему на меня плевать? Ладно, наверное у него и своих дел хватает.

Не хочет даже поздороваться, значит и я буду просто игнорировать. В конце концов, у меня налаживается жизнь. Со всеми проблемами я справлюсь бодро и весело, с гордо поднятой головой. И портить свой настрой я не позволю никому.

Люди в зале загомонили. Кто-то запереживал, увидев новые лица, кто-то узнал гостей и уже поднимался с лавки, чтобы поприветствовать.

– А приехали-то чего? – спросил я у Сыча. – Случилось что-то?

– А ты нам, выходит, не рад? – Сыч приподнял бровь с наигранной обидой.

– Рад так, что чуть бургер не уронил, – улыбнулся я.

– Чего не уронил?

– Потом покажу. Так что стряслось?

– Да ничего не стряслось. Соскучились, – Сыч ухмыльнулся в бороду. – По тебе, по стряпне твоей, чего уж греха таить. У нас там без тебя, брат, тоска зелёная. Вот решили приехать, проведать, да поглядеть как ты тут живёшь-поживаешь.

– Ну, как видишь, – я повёл рукой, – людей полный зал. Стряпня на месте.

Виктор за моей спиной отчётливо фыркнул. Я заметил это, но не повёл и бровью. Игнорировать так игнорировать.

Тут за плечом нарисовался Ратибор, прихромал от дверей.

– Макс, меня послал Николай, велел приглядывать за тобой.

– А ты кто таков будешь? – Сыч развернулся к барду всем корпусом и навис над тщедушным телом музыканта. – И чего тебе надобно от нашего Макса?

Ратибор под взглядом Сыча не стушевался – приосанился, вскинул подбородок и представился со всей доступной ему торжественностью:

– Я Ратибор, бард и сказитель. А Максу и другу его Павлу я обязан жизнью: они спасли меня в минуту смертельной опасности, а после приютили, покуда я залечиваю раны.

– Ишь ты, Макс, – Сыч захохотал, хлопнув себя по колену. – Уже и здесь успел отличиться!

– Само как-то выходит, – развёл я руками.

– Само у него! Знаем мы твоё «само»… Ну да ладно! – Сыч вдруг вскинул палец. – Мы ведь не с пустыми руками!

Он снял с плеча здоровенный мешок и с грохотом взгромоздил на ближайший стол. Развязал горловину и, крякнув, вытащил на свет…

По залу прокатился дружный «ах». Кто-то за дальним столом привстал. Ложка звякнула об пол.

– Смотрите! Это что за монстр?

– Матерь честная…

Из мешка на нас таращилась огромная голова рогатня. Здоровенная, с доброе тележное колесо,: тяжёлые витые рога, костяные наросты над глазницами, оскаленная пасть с частоколом жёлтых клыков. Мёртвая, а всё равно жуткая. Смотреть на неё в упор было неуютно даже мне, а я сегодня видал тварей и похуже.

– Так это же ваш Николай добыл на пару с Павлом! – объявил Сыч с такой гордостью, будто добывал трофей лично. – Глядите, люди добрые, каков зверь! То-то же! Павел ему шею пронзил, а Николай голову отрубил. Правда он и нашего Яшку успел задрать.

Народ повалил ближе: щупать рога, ахать, прикидывать размах. Сыч уже пересказывал соседу историю охоты, безбожно её перевирая.

– А мне-то с ней что делать? – растерянно спросил я.

– Как что? – Хорь подошёл ближе и провёл ладонью по костяным наростам. – Я её обработал честь по чести, гнить не будет, я в чучелах толк знаю. Вешай на самом видном месте, чтоб издалека видать было, что за люди тут живут.

Я задумчиво посмотрел на голову, обвёл зал взглядом.

И меня осенило:

– Слушайте… А ведь таверна-то у нас до сих пор безымянная. Всё руки не доходили. Если Николай будет не против, то в честь этого красавца и назовём.

– О! – Сыч поднял палец. – Дело говоришь!

Зал одобрительно загудел. Кто-то уже выкрикивал варианты, один нелепее другого, и я поспешил свернуть стихийное вече, пока таверну не окрестили «Рогатой мордой».

– Так, всё, всё! С названием решим позже, с хозяином. А вы с дороги ведь, устали? Усаживайтесь, я вас накормлю. Как раз обед готов, и какой обед!

– Да посиди ты с нами, – Сыч ухватил меня за рукав. – Успеется твоя стряпня.

– Стряпня-то успеется, а вот люди голодные. Нет, пять минут потерпите, и я ваш.

Гости расселись за столом у окна. Ратибор пристроился рядом. Его уши работали как локаторы, выхватывая каждое слово.

– Ты макс иди, а я гостей пока песней развлеку. Эх, рука моя не зажила, но разве барда это остановит. Особенно когда душа требует песни! – цветисто объявил он, а затем начал наигрывать первые аккорды.

Сперва разогрелся чем-то бродячим, дорожным.

Люди стали подхватывать ритм и в такт стучать по столам кулаками.

Славное у меня заведение выходит. И вкусно и весело. (Кстати, тоже хорошее название для заведения).

А потом Ратибор объявил новую песню. Я аж нож отложил. Песня была свежесочинённой: Ратибор на ходу подгонял слова, да и сюжет её был явно недавно увиден бардом. Баллада повествовала о красавице-целительнице Елене, что серебряной пылью и зелёным светом спасала людей. Но однажды встретила израненного рыцаря, некого Павла Блаженного, который «не узрел красы, что лечит его раны, и дальше носа своего не зрил», а ещё подарил деве деревянный цветок «столь тяжкий, что едва не оглушил её на месте».

Песня вышла очень весёлая. Зал громыхнул хохотом. Я, зная эту историю лично, разрывался между смехом и ужасом:

– Ратибор! – я подошёл к барду сзади. – Ты это… Павла лучше так не упоминай. Я за твоё здоровье переживаю. И при нём эту песню тоже лучше не пой. Он же тебя вместе с лютней в озере утопит.

– Искусство требует жертв! – гордо ответствовал бард, сияя от удовольствия, но последний припев про деревянный сокрушительный цветок на всякий случай скомкал.

Тем временем в зал влетела Ника. Учуяла, зараза, что народу прибыло, а где народ, там и вкусное. Она прошлась победным кругом между столами, собирая умилённые взгляды, и вдруг замерла, повела носом. И рванула к столу гостей, аккурат по направлению к Сычу. Панда ткнулась носом в сапог здоровяку, обнюхала штанину, привстала на задние лапы, уперевшись передними в колено. Она его явно вспомнила. Они и не дружили-то особо в Дубовом Яру, а вот в ж ты.

– О как! – Сыч почесал её за ухом, и панда зажмурилась. – Отъелась-то как! Хотя чему я удивляюсь? С такой-то кормёжкой.

– Она мне пол-огорода растащила, – хохотнул я. – Всю ценную траву объела. Ходячее бедствие, а не питомец.

Через связь тут же прилетело возмущённое восклицание, которое я перевёл как: «Клевета. Всё было честно добыто».

Сыч огляделся и вдруг заметил в углу Тихона, колдующего над кружкой со взваром.

– Тихон? А ты-то что здесь делаешь, старый пень? А как же твои легендарные ульи?

– И тебе не хворать, Сыч, – проворчал Тихон, но глаза его потеплели. – А делаю я тут, между прочим, взвар. Макса уму разуму учу. Ну и живу здесь временно.

– Это как так? – удивился Хорь.

– А вот так. Броненосы меня в лесу прижали, лошадь сожрали, меня чуть следом не отправили. Чудом спасся. Но всё же лесные звери меня достали. Так бы и помер от яда крсоволчьего, кабы не эти ребята. Николай приютил, Макс снадобьями напоил. А так помер бы уже, выходили. Так что я и вовсе им теперь обязанный.

– Броненос? – Сыч присвистнул. – Живым ушёл от броненоса? Везучий ты, бортник…

– Везучий, – согласился Тихон и вдруг хитро прищурился. – А эти трое сегодня, к слову, трёх таких броненосов и упокоили. Аккурат нынче утром.

За столом стало тихо. Сыч медленно повернулся ко мне. Хорь поднял бровь. Даже Виктор на секунду перестал изображать грозовую тучу.

– Трёх? – переспросил Сыч.

– Долгая история, – сказал я. – Потом расскажу.

– Ну вы даёте… – Сыч покрутил головой. – Выходит, рогатень-то, не такой уж ценный трофей.

– Зато рога какие ветвистые! – рассмеялся я.

К столу тем временем подтягивались местные. Весть о гостях из Дубового Яра разнеслась по залу мгновенно. Кто-то узнавал Сыча, кто-то Хоря. Пара мужиков раскланялась с Виктором, а тот сдержанно кивал.

Всё расспрашивали, мол, как там у вас, что за напасть приключилась, правда ли, что целое войско приходило?

– Наслышаны, как вы там жару задали! – сказал кто-то с уважением.

Сыч улыбнулся, но улыбка вышла грустной, как надтреснутый колокол.

– Задали… Жалко, многих наших потеряли. Хороших людей. – Он помолчал. – Вот и Макс с Павлом от нас ушли.

– Зато к нам пришли! – весело крикнули от соседнего стола, и зал одобрительно загудел.

Виктор промолчал, глядя в стену. Хорь посерьёзнел и опустил глаза. Я сделал вид, что мне срочно нужно помешать борщ.

– Кстати, – Сыч завертел головой, – а где Павел-то? И Николай с Анатолием? Хотелось бы обнять чертей.

– Павел занят, – ответил я уклончиво. – А Николай с Анатолием скоро будут. Они в лес пошли, зверей разделывать. Тех самых, утренних броненосов.

Про раны Павла, про Волоха, про барона я благоразумно умолчал. Не хочется проблемами людей грузить. Но всё же Волоха нужно предостеречь, чтобы в таверне до отъезда гостей не появлялся.

Генка тем временем показывал класс. Парень летал между столами с тарелками, успевал крутить шаурму, принимать заказы и ни разу ничего не уронил. К столу гостей он подошёл сам, без напоминания: выставил три миски борща, а следом принёс три шаурмы, аккуратно, срезом вверх, как я учил.

– Кушайте, пожалуйста. Приятного аппетита, – отчеканил он, и принялся огибать стол, расставляя угощения.

– О! – Сыч окинул парня взглядом. – Ты, гляжу, и здесь себе юных помощников нашёл. Хватка у тебя, Макс, людей к себе прибирать.

– Само как-то выходит, – отмахнулся я.

– Опять «само»! – Сыч захохотал. – Кстати, о юных. Твои уроки Гришке с Сёмкой даром не прошли. Каждый божий день тренируются! Ко мне повадились ходить: дядька Сыч, учи нас драться. Я им кое-что показываю, конечно… – он с притворной обидой развёл ручищами, – … а они, поганцы, в один голос: нас Мастер Макс учил лучше!

– Врут и не краснеют, – сказал я. Но, чего скрывать, мне было приятно.

Генка, пролетавший мимо с пустым подносом, затормозил так, что чуть не пропахал бороздку в полу.